Жанр: Любовные романы
Тень моей любви
...ясно!
— Правда? — улыбнулась я. — Я так и думала, что тебе
понравится.
— Посмотри свой.
Ленту я к тому времени уже развязала, действуя как во сне. И теперь я живо
сорвала обертку, положила коробочку на колени и, едва дыша открыла крышечку.
Внутри на подушечке из белого хлопка лежала эмалированная подвеска в форме
трилистника — эмблема Ирландии. Маленькая, с десятицентовую монету на
тоненькой золотой цепочке.
— О! — Я любила всякие побрякушки не меньше, чем белка орехи. Мама
ограничила мою коллекцию несколькими изящными бусами, серебряным ремешком
для часов и парой клипсов с маленькими жемчужинами. Все остальное были
пустяки, купленные мной на карманные деньги. Но я обожала и эти ерундовины;
— Какая красивая!
Цепочка была достаточно длинной, чтобы я могла продеть в нее голову, не
расстегивая замочек. Я надела подвеску, распустила волосы, прижала руку к
трилистнику.
— Это самый лучший рождественский подарок, который я когда-либо
получала, — сказала я. Сердце мое готово было выскочить из
груди. — Я люблю тебя.
— Ш-ш-ш, — сказал Рони, оглядываясь, как будто мы были не
одни. — Я понимаю, что ты этим хочешь сказать, но другие могут не
понять.
— Скажи мне то же самое. Скажи!
— Я думаю, что не стоит.
— Тогда скажи только, что это навсегда.
Он взглянул на меня и, не колеблясь, произнес:
— Навсегда.
Гостей в этот день было полно. Рони наблюдал из угла, вникая во все со
спокойной силой животного, которое слишком долго находилось в клетке для
того, чтобы сразу выйти из нее только потому, что кто-то открыл дверь.
Я должна была признаться себе, что рада такой его обособленности. Ряд
событий, произошедших в этот день, сильно поколебали мой оптимизм.
Моя кузина Эстер, которую на прошлом параде сшибли с ног, прилагала все
усилия, чтобы очернить Рони в глазах семьи. Многие наши дамы поддерживали ее
на этом праведном пути. Жестокая по натуре, в самом расцвете своих
шестнадцати лет, она была даже по нашим, приветствующим хорошее питание
стандартам, толстой. Она самозабвенно любила играть на трубе и к каждому
празднику готовила что-нибудь новенькое. Играть на трубе на солнцепеке
способна только очень крепкая девушка. У нее были прямые длинные каштановые
волосы, на концах она их мелко завивала. На веки при этом накладывала
голубые тени. В общем, это было нечто.
— Где твой приятель, Клер? — настойчиво приставала ко мне Эстер.
Она приперлась прямо в мою спальню, где мы с Вайолет и Ребеккой
рассматривали наши подарки, как будто ее кто-то звал.
— Покажи-ка. — Эстер наклонилась и схватила мою подвеску.
Я оттолкнула ее руку:
— Не трогай.
Эстер скривилась:
— Дешевка. Сейчас зеленый, а вот увидишь, каким станет через пару
месяцев.
— Отстань, — сказала Ребекка. — Нам неинтересно, что ты
думаешь.
Я свирепо посмотрела на зловредную толстуху и спрятала подвеску под свой
красный рождественский свитер. Я сидела, поджав под себя ноги, и
рассматривала портативную пишущую машинку, которую подарили мне папа с
мамой.
Эстер снова наклонилась ко мне:
— Кем ты собираешься стать? Секретаршей?
— Нет, писательницей. И в свое время я напишу о тебе. Так что будь
осторожна.
— Ты уже, кажется, кое-что написала, — фыркнула кузина. — Ты
совершенно испорчена. Боюсь, что тетю Мэрибет не волнует, что думают о тебе
люди. Если бы тебя воспитала моя мама, она бы не позволила принять в подарок
дешевку, которую Рони Салливан скорее всего украл в копеечном магазине. Я
посмотрела ей прямо в глаза:
— Почему бы тебе не поменять местами голову и задницу? Ведь все равно и
то и другое полно дерьма?
Вайолет и Ребекка от удивления даже рты пооткрывали. Я никогда не
употребляла слово дерьмо в присутствии кого бы то ни было, кроме Рони.
— Башка с дерьмом, — добавила я весело.
Эстер надменно посмотрела на меня:
— Ты, наверно, научилась этому у Рони Салливана?
— А вот и нет. Сама придумала.
— Так я тебе и поверила! Этот парень — мразь. Он будет так же гоняться
за шлюхами, как и его отец. Хорошо бы он провалился сквозь землю.
— А еще лучше — чтобы ты. Рони замечательный. Он нам всем нравится.
Эстер ухмыльнулась:
— Значит, ты собираешься стать писательницей и шлюхой.
Вайолет и Ребекка в ужасе прижали руки ко рту. Не к ушам, конечно. Они
страстно ловили каждое слово и, впустив в одно ухо, вовсе не собирались
выпускать через другое.
Я мило улыбнулась Эстер:
— Конечно, я буду самой шикарной шлюхой в Дандерри. Во всяком случае,
это лучше, чем сосать трубу и знать, что твоя толстая туша больше ни на что
не годится.
— Представляю, что будешь сосать ты, — выдала напоследок Эстер и
вылетела из комнаты.
Злая, выбитая из колеи, я передернула плечами. Бывают же такие дуры на
свете. Вайолет с глазами, полными ужаса, спросила:
— Как ты думаешь, что она имела в виду?
— А, плевать!
Ребекка, покраснев, сложила лодочкой руки и что-то прошептала Вайолет на
ухо. Та сморщила нос и уставилась на меня.
— Какой ужас!
Они меня внимательно рассматривали, как будто под моей личиной скрывался кто-
то отвратительный до невозможности. Подвеска казалась мне горячей.
— Не беспокойтесь, я не собираюсь стать шлюхой, — заверила я
их. — Я пошутила.
— Тогда и не употребляй больше это слово, — Вайолет поджала губы.
Зато Ребекка с готовностью наклонилась ко мне.
— Ну, чему еще тебя научил Рони Салливан?
— Да ничему он меня не учил, — с досадой отмахнулась я.
— Вот было бы здорово, если бы он действительно украл для тебя эту
подвеску, — добавила Ребекка в ожидании новых откровений.
Но я уже поняла, где собака зарыта.
— Он не крал ее. Он вообще не крадет.
Ребекка и Вайолет обменялись понимающими взглядами.
— А было бы здорово! — снова повторила Ребекка. — Держу пари
— когда он получит права, он будет воровать машины.
Я так разозлилась, что чуть снова не сказала дерьмо. Но мне стало
совершенно ясно, что все судят о Рони по непристойностям, произносимым мной.
Им так хотелось, чтобы он был плохим.
Похоже, мои естественные наклонности грозили ему большими неприятностями.
Вечером мы отправились в церковь.
Рони в церкви. В серо-голубом костюме Джоша и широком, заколотом булавкой
галстуке папы он выглядел так, что многие просто извертелись на своих
местах, желая удостовериться в том, насколько он хорош.
Он сидел на нашей церковной скамье, вытянувшись, как выпь на болоте.
— Пой, — толкала я его локтем.
— Не умею, — прошептал он. — Ты поешь громко. За двоих.
В канун Нового года, сидя у себя в комнате, я услышала в холле громкие
голоса Джоша и Брэди. Я чуяла возможный скандал, как мышь — сыр. Я подошла к
двери, чуть приоткрыла ее и навострила уши.
— Думаю, что нам стоит уговорить его.
— Ты видел выражение его лица, когда папа советовался с тетей Бесс и
дядей Билли? Уверен, что он был готов удрать еще до того, как папа объяснил,
почему они подают бумаги в суд.
— Чокнутый мальчишка.
— Он не мальчишка. И уже давно.
— Очень интересно!
— Мама уверяет, что он бросится и на тигра, чтобы защитить Клер. Думаю,
что она права.
— Да ты только послушай, что говорят о нем бабушки. Они тоже на нем помешались, совсем как ты.
Они обсуждают Рони! Я выглянула из комнаты.
— Что случилось?
Джош с беспокойством взглянул на Брэди.
— Дети любят подслушивать, — сказал он назидательно.
— Вы говорите о Рони. Что случилось?
Они обменялись осторожными взрослыми взглядами. Я сбежала вниз по лестнице,
сердце у меня билось где-то в горле.
Папа и мама сидели за кухонным столом с серьезными лицами.
— Что с Рони? — я забеспокоилась. Мало ли что они там удумали.
Они посмотрели друг на друга. Папа обнял меня за талию.
— Мы договорились, что Рони никогда не вернется на Пустошь. Никогда,
горошинка.
— Ты хочешь сказать, что он будет жить с нами?
Папа посмотрел на меня так, будто в моем вопросе было что-то не так.
— Именно это я и имею в виду, милая.
— Вы обещаете?
— Обещаем, — сказала мама, перекрестилась и подняла вверх два
пальца. — Мы подписали в суде все необходимые документы.
Я выскочила во двор. Мне понадобилось какое-то время, чтобы найти Рони. Он
был на ближнем пастбище, просто сидел на пригорке.
— Я слышала, — сообщила я, плюхнувшись рядом, — ты у нас
теперь навсегда.
— Бог мой! — изумился он. Глаза его сияли. — Ты была права. Я
осторожно дотронулась до его руки.
— Я люблю тебя.
Он отвернулся, но тут же повернулся снова ко мне.
— Я тебя тоже люблю. Только не говори никому. Перед заходом солнца мы с
Рони поднялись на Даншинног. Зажгли несколько хлопушек и смотрели, как они
взрываются на фоне холодного пурпурно-розового неба.
Рони выглядел спокойнее обычного. Я взглянула ему в лицо и от того, что
увидела, просто засияла, почувствовав себя совершенно счастливой. Он не мог
петь в церкви, но он беззвучно пел сейчас, здесь, всей душой. Он вырос на
Пустоши, на самом дне, но он всегда хотел взлететь как можно выше.
Глава 13
Знаменитая игра в Монополию с блеском подтвердила то, что я поняла уже
давно. В том, что касалось земли и денег, Рони обладал не менее острым
чутьем, чем любой Мэлони или Делани.
В тот день все телевизионные ведущие Атланты в один голос уверяли, что
погода сохранится теплая. Но дедушка Мэлони разбирался в этом лучше.
— Холода и льда будет больше, чем волос в носу у эскимоса, —
предупредил он, когда мама и папа загрузили прабабушку Алису и бабушку
Элизабет в машину для очередной поездки в Атланту.
Бабушки были непреклонны: они посмотрят гастрольный спектакль Привет,
Долли, даже если для этого им придется пересечь Арктику на собачьих
упряжках.
— Ты думаешь, будет гололед? Мы успеем вернуться до ночных
заморозков, — сказал папа. — Предпочитаю рискнуть, чем
отговаривать их.
Они уехали. Хоп и Эван были в Южной Каролине в поездке, спонсируемой
церковью. Они приглашали с собой и Рони, но он отказался, сославшись на то,
что ему надо заниматься.
Скорее всего, его решение было связано с тем, что я пообещала ему унылую
перспективу: придется учить Библию, есть черствые хот-доги и без конца
молиться. О том, что в поезде девочки, я просто забыла упомянуть.
В общем, Рони и я остались дома с дедушкой и бабушкой Мэлони. Как и
предсказал дедушка, к четырем часам все вокруг обледенело, деревья покрылись
инеем, и транспортная служба перекрыла все дороги.
Мы все очень уютно устроились в доме, включая Генерала Паттона, нескольких
кошек и белку Марвина.
Папа позвонил и сказал дедушке, что они с мамой и престарелыми
любительницами музыки вынуждены остановиться на ночь в отеле. Дедушка
повернулся к бабушке и сказал:
— Ну что ж, это послужит им уроком. Мама и Элизабет наверняка сейчас
спорят до потери сознания о ценах на номера.
Я была на верху блаженства. Я и Рони смотрели телевизор, объедались
кукурузными хлопьями. Потом мы пошли с дедушкой на улицу, чтобы помочь ему
накормить скот, и совершенно окоченели. Генерал Паттон, играя, гонялся за
белкой. Кошки, те вообще считали Марвина маленьким длинноволосым котенком,
почему-то обожающим прятать орехи во все щели.
Вскоре после наступления темноты электричество отключили. Мы ели бутерброды.
Дедушка, закутавшись в плед, с кошкой на коленях, дремал в кресле. Бабушка
зажгла керосиновые лампы, поставила их на стол в библиотеке, похрустела
пальцами и спросила:
— Кто хочет играть со мной в Монополию?
— Только не я, — тут же откликнулась я.
— Она как акула, — шепнула я Рони. — Выиграет все твои деньги
и будет хихикать, когда ты попросишь взаймы.
Рони вообще-то играл великолепно. Хоп и Эван и глазом не успевали моргнуть,
как он обчищал их до последнего пенни. Я всегда продавала все свои фишки,
страшно рисковала, но Рони цепко держался за свои карточки с недвижимостью и
был хитер, как черт.
— Я буду, — сказал он, безмятежно улыбнувшись. Бабушка и Рони
уселись за стол друг против друга, перед ними, как поле битвы, лежала
игральная доска, свет от камина и керосиновых ламп отражался в их полных
решимости глазах.
Я какое-то время наблюдала за ними, лежа на кушетке, закутавшись в плед и
зевая.
— Она никогда не проигрывает, — пробормотала я и заснула.
Когда я проснулась, дрожа от холода, было раннее утро. Огонь в камине погас,
лампы не горели. Генерал Паттон спал, свернувшись клубком рядом со мной,
дедушка храпел в кресле.
— Ну, пожалуйста, еще разок, — услышала я хриплый голос
бабушки. — У меня есть право отыграться. Я поморгала, протерла глаза и
приподнялась на локте. Рони, опустив голову на руку, сонно смотрел на
бабушку.
— Я ужасно хочу спать, — простонал он. — Достаточно, миссис
Дотти. Признайтесь, что не можете обыграть меня.
— Ну еще разок, — бабушка наклонилась над столом, волосы ее
свисали рыжими космами.
— Извините, не могу.
— Я подам кофе. Ты же честный бизнесмен, Рони Салливан. Ты не можешь
мне отказать. Если мы сыграем разок, я тебе еще раз объясню про облигации.
— Хорошо, — кивнул он.
Бабушка вышла из гостиной. Рони с трудом вытащил себя из-за стола, рухнул на
пол рядом со мной и устало прислонился к кушетке. Голова его упала на
Генерала Паттона. Он медленно вздохнул и тут же уснул. Я огляделась вокруг и
легонько, чтобы не разбудить, погладила его волосы.
Рони явно интересовали деньги.
— В нем говорит ирландская кровь, — уверял папа.
Рони уже открыл накопительный счет в банке. Каждую неделю он делил деньги,
которые зарабатывал, на три части, одну вкладывал в конверт и опускал в
почтовый ящик отца на Пустоши, другую клал в банк, а третью — очень
маленькую — оставлял себе.
Вошла бабушка, бесцеремонно разбудила его и заставила выпить две чашки кофе.
Потом они безостановочно играли, пока не проснулся дедушка, и нам снова
пришлось выйти на улицу, чтобы покормить скот.
Когда мама, папа и старые бабушки вернулись после полудня домой, вконец
измученные, Рони спал на полу, бабушка Дотти — на кушетке. Оба сжимали в
руках деньги.
Мы все пришли к выводу: любого, кто сумел обыграть бабушку Мэлони, судьба
предназначила для великих дел.
А чем я хуже?! — решила я. Пора совершить скачок в журналистике, хватит
скромных публикаций о школьном клубе в городском еженедельнике Трилистник.
Мы ждем от вас рассказов о вашем городе — было написано в одном из маминых
женских журналов. Ну, из тех, которые рассказывают, как делать хорошую
горчицу, иметь стройные бедра, и печатают на обложке портрет Мэри Тайлер Мор
в качестве примера для тех, кто хочет стать телевизионной звездой и при этом
остаться приличным человеком.
Журнал обещал за хорошую историю пятьдесят баксов. Пятьдесят баксов! Да я
была напичкана этими историями. Горя от нетерпения, я тайно напечатала пять
страниц через один интервал на своей новой машинке.
Используя невероятные метафоры и все прилагательные, которые сумела отыскать
в большом словаре в гостиной, я написала о том, как Рони убил оленя, чтобы
заплатить дяде Купли.
Я вплела в текст массу незавершенных сюжетных линий из жизни нашего городка.
Потом задумалась над высшим смыслом рассказа. Потом махнула на это рукой.
Мне казалось, что я была очень профессиональна. Я проверила опечатки, свела
их к минимуму — ну, штук двадцать на страницу. Сочинила очаровательное
письмо, в котором сообщала заинтересованным лицам следующее: Я знаю, что
вам это понравится. Пришлите, пожалуйста, чек. И размашисто подписалась:
Искренне ваша Клер К. Мэлони. Аккуратно сложив свой шедевр, я положила его
в розовый конверт с обратным адресом, написанным золотыми чернилами.
Редакция журнала находилась в Нью-Йорке. Адрес я тоже написала золотыми
чернилами. С моей точки зрения, это должно было произвести впечатление. В
качестве дополнительной страховки я наклеила две марки и холодным утром,
когда ждала школьный автобус, опустила письмо в почтовый ящик.
Ответ пришел. Строгое, лаконичное письмо в строгом бежевом конверте. Слава
богу, что я сама доставала в этот день почту, как стала делать ежедневно,
после того как отправила свой рассказ. Поэтому никто ничего не узнал.
Дорогая мисс (мистер) Мэлони.
Вашему рассказу не хватает зрелости и отделки. Из-за того, что оно
напечатано через один интервал, в нем масса ошибок, его почти невозможно
читать. Ваш рассказ превышает указанный лимит в два раза. И прежде всего я,
как лицо японской национальности, нахожу Вашу аналогию между японскими
солдатами и коровами оскорбительной. Успехов Вам в Вашем дальнейшем
творчестве. Джейн Такахаши, заместитель редактора.
Я была просто уничтожена. Я действительно писала о японских солдатах и о
моем любимом теленке. Но, упаси боже, я их не сравнивала. Я с ожесточением
порвала черновик и сожгла все обрывки. Рони, почувствовав то ли мое
состояние, то ли запах дыма, нашел меня за птичником: вокруг были разбросаны
клочья жженой бумаги, лицо мое опухло от слез.
— В чем дело, воробышек? — спросил он меня встревоженно,
присаживаясь рядом на корточки.
— Ни в чем. — Нанесенное мне профессиональное оскорбление взывало
к гордому одиночеству и безусловному хранению тайны.
Он усмехнулся.
— Ну что ж, поброжу рядом, посмотрю, что ты теперь будешь жечь.
— Не надо. Уходи! Я думаю.
Несмотря на мои суровые указания, он преспокойно уселся рядом.
— Почему бы тебе не подумать вслух?
Как будто меня здесь нет.
Я всхлипнула и выплеснула все, что было у меня на сердце. Он внимательно
слушал.
— Я не умею печатать на машинке как настоящий писатель, —
прорыдала я. — У меня нет вкуса. Я оскорбила редактора-японку.
— Ты написала обо мне? — спросил он.
Я вытерла глаза.
— В общем, да, но не беспокойся. Я поменяла все имена.
— Как же ты меня назвала? — усмехнулся он.
— Дек де Блейн.
Он поднял брови. Я съежилась от страха. Имя казалось мне таким романтичным.
Как в маминых рыцарских романах.
— Тебе не нравится? — обреченно спросила я.
— Ну, я э... Мне нравится. Обо мне раньше никто никогда не
писал. — Он несколько раз повторил имя, словно пробуя его на вкус, и
кивнул. — Почему ты выбрала его для меня?
— Потому что оно... романтичное. — Мое лицо горело. — Мне
почти десять. Мама сказала, что я смогу встречаться с мальчиками, когда мне
будет шестнадцать. Ты должен подождать еще шесть лет, а потом назначать мне
свидания. Но ведь романтичными мы можем быть уже сейчас.
— Ну что ж, спасибо, — сказал он.
— Торопиться нам некуда. Ты ведь в любом случае будешь занят. Поступишь
в колледж.
— Может быть. Я еще не решил.
— Конечно, поступишь. А потом я поступлю. А когда закончу, мы уедем и
вместе посмотрим мир. Как моя кузина Лиз. Она на год уехала в Англию.
— Как скажешь, воробышек!
Иногда он был таким взрослым, терпеливым и серьезным, что я начинала
казаться себе надоедливой мухой.
Я исподлобья рассматривала его.
— Но думаю, что тогда мы должны пожениться. Так будет экономнее жить в
отеле.
— Я собираюсь заработать много денег, — сказал Рони. Он смотрел на
меня очень серьезно, но в углу его рта таилась улыбка. — Мы сможем
позволить себе две комнаты, и нам не придется жениться.
— Ну ладно. Только, чур, не женись тогда ни на ком.
— Не женюсь.
— Тебе ведь не нужны подружки, правда? У тебя уже есть я.
— Успокойся. Я не собираюсь в ближайшее время никого приглашать на
свидание. Для этого нужны деньги. И машина.
— Послушай, я же не круглая дура. Я вижу, как ты смотришь на девушек,
которые вьются вокруг Хопа и Эвана. У них есть груди, а у меня нет. Но
будут. Ты только подожди.
Он нахмурился.
— Ты не девушка. Ты Клер.
— Зачем ты тогда на них смотришь?
— Так. Забавно. Но с ними масса хлопот и неприятностей. — Он
сделал ударение на слове неприятности.
— Ну понятно. От меня можно не ждать неприятностей. Только забавно, и
все.
— Перестань. Это не одно и то же. — Его глаза сузились. — Нам
с тобой нужно кое о чем договориться. Не стоит говорить направо и налево,
что я твой приятель. У нас все по-другому. Вот как раз из-за этого и могут
быть неприятности.
— Как по-другому?
Он некоторое время молча ласково смотрел на меня.
— Знаешь, что ты такое? Все самое хорошее, что я только могу себе
вообразить.
— Что именно? — Слезы мои высохли, я смутилась, в груди стало
тепло.
— Ты видишь не так, как все. Ты дала мне шанс. Его бы мне больше не дал
никто. Люди когда-нибудь станут прислушиваться к тебе. Ну, не те из журнала,
а те, которые понимают жизнь. Не сдавайся! Пиши. Это не всем дано, и ты
должна говорить за нас, за тех, кто не может.
Я боялась, что у меня просто сердце разорвется от восторга. Я положила
голову ему на плечо и опять заплакала.
Он обнял меня.
— Когда ты подрастешь, я постараюсь стать таким, как этот твой Дек.
— Ты только посмотри на него, — это тетя Люсиль шептала маме, а я
услышала.
Они сидели за столом в школьном кафетерии. Наш оркестр давал свой первый
благотворительный концерт. Тетя Люсиль и мама не знали, что я стою у них за
спиной.
— Он — как квадратный гвоздь в круглой дырке. Посмотри, Мэрибет. Вон
идет. Берет тарелку, садится отдельно от всех.
— Он просто стесняется, — сказала мама.
— Когда ты приводишь его ко мне, он тоже бродит по дому сам по себе. То
же самое у Ирэн, у Джейн. Везде Клер таскается за ним следом, и они
кудахчут, как две старые курицы на одном гнезде. Когда семья приезжает к
вам, его нигде не видно. И Клер, кстати, тоже. Ты считаешь, это нормально?
— Мы работаем над его речью, — сказала я. Они повернулись и
посмотрели на меня.
— Я учу его склонять глаголы.
— Спрягать, — машинально поправила мама.
— Что ж, это очень мило с твоей стороны, — сказала тетя Люсиль,
как мне показалось, с раздражением и отнюдь не искренне. — Но, может
быть, это могут делать Хоп и Эван, а тебе следует проводить больше времени
со своими друзьями?
— Меня это нисколько не затрудняет. Мне нравится спрягать.
— Рони должен дружить с ребятами своего возраста, Клер. Скоро у него не
будет на тебя времени. Он будет уходить на свидания, заведет подружек.
Этого никогда не случится. Он обещал. Об этом нельзя было и подумать.
— Ничего подобного. Он не будет спрягать больше ни с кем. Только со
мной.
Тетя Люсиль издала неопределенный звук и посмотрела на маму.
— Клер, — сказала мама.
Тетя нервно улыбнулась.
— Клер, попробуй откладывать по десять центов каждый раз, когда тебе
понравится какой-нибудь мальчик. Вот прямо с сегодняшнего дня и до тех пор,
когда ты решишь выйти замуж. Так ты станешь богатой. Я тебе это обещаю.
— Если я буду богатой, я вообще не выйду замуж.
— Выйдешь, выйдешь.
— Тогда я выйду за Рони.
Тетя Люсиль остолбенела. Мама, потеряв терпение, закрыла глаза и махнула
мне, чтобы я ушла. Что я с удовольствием и сделала.
Рони родился в последний день марта. Никто и никогда раньше не отмечал его
день рождения. Рони что-то такое говорил дедушке, и слава богу, тот вовремя
вспомнил. А то мы могли бы и вовсе не знать об этом.
Дедушка был официальным наставником моих братьев, готовя их к экзаменам на
водительские права. Эван получил разрешение на учебную езд
...Закладка в соц.сетях
