Жанр: Любовные романы
Практическая магия
...— Это ты мне?
Квентин взял плащ.
— Увидимся позже. — Он наклонился, поцеловал ее живот чуть пониже
пупка, заглянул в полные изумления глаза и извинился. — Это уже не твоя
проблема, а моя.
И ушел.
На рассвете он все еще сидел на террасе старого особняка в стиле Тюдоров,
который разбирала его компания. Хаммер дрожал у его ног от холодного ветра,
налетавшего с серых волн Атлантики. Квентин смотрел на океан, именно в этом
он сейчас нуждался. Необозримое пространство без всяких препятствий, чтобы
разобраться в собственных мыслях.
Ему не хотелось признаваться самому себе, что он так ничего и не создал в
своей жизни. Квентин не позволил слову несчастлив пробраться в свои
раздумья, потому что это было признаком жалости к себе. Черт возьми,
некоторые несчастные рушат дом, в котором живут, следуют за своим
проклятым художественным призванием, не считаясь с близкими.
Когда Квентин вернулся из армии, он отправился к старому складу, все еще
хранившему скульптуры его отца. Он стоял в тот день среди металлических
фигур, разглядывая прогнившие деревянные полы и проржавевшие перекрытия,
представляя себе, с каким бы наслаждением он по досочке, по винтику разобрал
бы здание склада, выставив под яркие солнечные лучи его содержимое, а потом
по одному резал бы автогеном никчемные творения старика до тех пор, пока от
них не остались бы аккуратные ряды болванок. Никакого склада, никаких
скульптур, никаких воспоминаний.
И теперь, сидя на ступенях чужого дома, Квентин не сводил глаз с океана. Он
подался вперед, впитывая золотые и розовые оттенки восхода. Должны же где-то
быть ответы на его вопросы, что-то или кто-то... Ладно, пусть это будет кто-
то, ради кого стоило бы умереть, кто сейчас вглядывается в горизонт, ожидая
его, Квентина.
В жизни он встречал женщин больше, чем мог вспомнить. Они оставались на
военных базах, в квартирах, которые он для них снимал. Теперь он забыл даже
их имена. Воюя в Ираке, он впервые по-настоящему задумался о том, существует
ли где-то на свете женщина, с которой ему никогда не захотелось бы
расстаться.
Представить ее себе он не смог.
ГЛАВА 9
— Квартиранты твоего папы хотят с тобой поговорить, — прошептала
мне на ухо миссис Грин. Она организовала поставку кастрюлек с тушеным мясом,
жареных цыплят и десертов, приносимых соседями. Еды нам с Артуром хватило бы
на целый месяц.
Я мрачно посмотрела на нее поверх груды счетов, лежащих на кухонном столе.
— Скажите им, пожалуйста, что я побеседую с ними, как только закончу с
бумагами. — В ящике на кухне обнаружилась целая кипа неоплаченных
квитанций. Электричество должны были отключить на следующий день.
— Детка, так не получится. Ты должна поговорить с ними сейчас. —
Миссис Грин была женщиной твердой, настоящим лидером. Они с мужем, продав
свой магазинчик Шустрый парень национальной торговой сети, теперь
находились на пенсии. Когда-то в Шустром парне можно было купить все, от
упряжи для лошадей и консервированных лягушачьих лапок до домашнего кекса и
обоев. Теперь там продавали кофе для гурманов и туристическое снаряжение.
Мой мир здорово изменился.
— Они ждут на крыльце, — снова прошептала миссис Грин и ткнула пальцем в направлении окна.
Я неохотно натянула свитер и вышла.
Пятеро папиных квартирантов смотрели на меня так же подозрительно, как и я
на них. Освальду Т. Уэлдону было за шестьдесят. Гибкий, стройный, затянутый
в кожу, с акцентом уроженца Теннесси бывалый байкер, безразличный и
страстный одновременно. Белоснежные усы украшали его верхнюю губу, как
мягкий мех. Он называл себя художником-фольклористом. Чаще всего он писал
обнаженных людей, бегущих через фермы, поля и цветы. Другой темой его
творчества, куда более неприятной, были дети — жертвы насилия.
Его жена Хуанита, лет тридцати, не старше, приехала из крошечной
мексиканской деревушки. Она с трудом понимала по-английски и была невероятно
застенчивой. Рядом с ними стояла совершенно невыразительная пара лет
восьмидесяти: Бартоу и Фанни Ледбеттер, очень старые и хрупкие. Фанни
опиралась на Бартоу, а тот в свою очередь опирался на жену и на массивную
деревянную палку. Его спина оставалась согнутой после старой травмы, и он
все время смотрел в землю. Старики всю жизнь проработали на фарфоровой
фабрике в Северной Каролине, пока новые хозяева не закрыли ее, перенеся
производство в одну из стран третьего мира. Теперь чета зарабатывала на
кусок хлеба, продавая плошки, тарелки и кружки странной формы. Когда я,
приехав, открыла один из шкафчиков на кухне, произведения Ледбеттеров
взглянули на меня, словно разноцветные пришельцы, готовые к мгновенной
атаке.
И наконец у крыльца я увидела ее, воплощение загадки и скрытой угрозы,
которую мне никак не удавалось определить. Я видела, как эта женщина плакала
на папиных похоронах, а потом, когда все уже разошлись, молча стояла у
могилы одна. Она откликалась на странное индейское прозвище Лиза-Олениха,
что выглядело совершенно абсурдным, учитывая тот факт, что это была
толстеющая белая американка среднего возраста с зелеными глазами и
платиновыми волосами. Еще совсем недавно Лиза наверняка отличалась редкой
красотой. Лиза-Олениха работала со стеклом, и перед ее дверью на полке
красовались флаконы для духов, вазы и стеклянные украшения для дома.
Она всегда выбирала яркие тона, и в этот день надела мешковатое зеленое
пальто поверх ярко-зеленого шифонового платья. На ногах у нее были белые
шелковые носочки, расшитые крошечными жемчужинами, и мокасины. Глаза
прикрывали очки в зеленой оправе.
— Здравствуйте! Как поживаете? — приветствовала она меня. У нее
была правильная литературная речь, что удивило меня, и акцент жительницы
побережья. — Вы уже общались во сне со своим отцом, говорили с ним?
Что за бред! Я уставилась на нее.
— Нет, но я уверена, что он обязательно позвонит мне оттуда, как только
выберет время.
— Прошу вас, не сердитесь. Я обязана сказать вам, даже если вы мне не
поверите. У меня было видение. Вернее, просто ощущение. Чувство глубокого
покоя. Я верю, что ваш папа теперь в мире с тем, что оставил здесь, —
ее голос дрогнул, — и он собирается совершить еще немало в иных
пределах. Томас возложил всю ответственность на вас, и это подсказывает мне,
что он понимал: так будет лучше для вас. Он знал, что вам необходим этот
шанс, чтобы вернуться домой.
— Прекратите. Я вас не знаю, вы не знаете меня, и если мой отец хотел
мне что-то сказать, он написал бы об этом в своем завещании. — Я не
могла больше выносить даже звука ее голоса.
Старики неуверенно дернулись и подались вперед.
— Лиза хочет сказать, что мистер Том был хорошим и добрым
человеком, — вмешалась миссис Ледбеттер.
Ее похожий на гнома супруг кивнул, и все его тело пришло в движение, будто
сложенное из кубиков.
— Добрая душа, — пробормотал он замогильным голосом.
Освальд Уэлдон фыркнул и состроил мне гримасу.
— Предлагаю перейти к делу. Вы собираетесь выкинуть нас отсюда? —
Его глубокий, грубый голос и сарказм заставили меня вздрогнуть. — Вы
хотели избавиться от нас еще пару лет назад, и теперь у вас появилась
отличная возможность сделать это. Просто скажите нам об этом.
— Пока вы ведете себя честно со мной, пока вам можно доверять, пока вы
оплачиваете ваши счета и содержите в порядке ваши квартиры, я не планирую
ничего менять в ближайшее время.
— Благодарю вас. — Голос Лизы-Оленихи звучал очень
мелодично. — Я уверена, что ваш отец доволен этим.
Я посмотрела на нее с плохо скрываемым отвращением. Тоже мне, новоявленная
Белоснежка.
— Как я уже сказала, я не собираюсь ничего менять. Во всяком случае,
немедленно.
— Ваши слова — пустой звук, — проинформировал меня Освальд.
— Если вы мне не верите, можете уехать.
— Такого удовольствия мы вам не доставим.
— Освальд, прекрати, — очень спокойно осадила его Лиза.
Мужчина развернулся и затопал вниз по ступенькам крыльца. Остальные
потянулись за ним. Я смотрела им вслед с удивлением и страхом. Я владела их
домами, их бизнесом и их жизнью в Медвежьем Ручье, ни минуты не
сомневаясь, что ни один из них не сможет платить за другое жилье.
Что я буду с ними делать? — в отчаянии думала я.
За прошедшие двадцать два года своей жизни Артур редко покидал ближайшие
окрестности нашей фермы, еще реже бывал в Тайбервилле и ни разу не пересекал
границы округа. Путешествия приводили его в ужас. Этот страх и стал причиной
того, что отцу так и не удалось уговорить его съездить ко мне в Атланту.
Если Артура заставляли делать то, чего он не хотел или боялся, брат сразу
становился молчаливым и очень напряженным.
Гнездо, — громко повторял брат, сидя в машине. Эта привычка сохранилась у
него с детства, когда он в течение довольно долгого времени считал себя
птицей. Гнездо. Артур должен был как можно быстрее возвратиться на свой
безопасный насест. И потом он не мог уехать от Железной Медведицы, ставшей
его суррогатной матерью.
Так что на этот раз мне пришлось солгать ему.
— Мама-медведица говорила со мной вчера вечером. Она хочет, чтобы ты
переехал жить ко мне, — сказала я. — Она думает, что ты будешь
счастливым в моем доме в Атланте. Мама-медведица говорила, что ей будет
хорошо здесь на ферме. Мы будем приезжать к ней на выходные. Я обещаю. А
теперь ты в самом деле должен переехать жить ко мне.
— Гнездо, — ответил мне Артур, ломая пальцы.
Я поделилась своими планами насчет Артура с моими квартирантами. Они сидели
вокруг меня в гостиной на стульях с прямыми спинками. Я не могла жить в
Медвежьем Ручье. Мой магазин, мой дом и, судя по всему, мой будущий муж
оставались в Атланте.
— Урсула, прошу вас, не увозите Артура, — взмолилась Лиза. Она
протянула ко мне руки. — Артуру здесь нравится. Это его дом. В городе
он будет несчастлив. Он привык к нам, и мы о нем позаботимся. Клянусь вам,
вы не пожалеете, если позволите вашему брату остаться.
— Об этом не может быть и речи. Артур должен находиться под
наблюдением. Я его сестра и позабочусь о нем.
— Но, мисс Урсула, вы ему не поможете, если посадите его в клетку в
Атланте. — В голосе Фанни Ледбеттер слышались слезы. — В душе ваш
брат нежный, ласковый дикарь. Он должен бродить по лесу вместе с другими
божьими тварями. И ему нужна эта медведица... Она с Артуром разговаривает,
помогает ему оставаться спокойным. Я в это верю. И Лиза права. Теперь мы его
родня. Вы можете оставить его.
Я резко встала. Меня душил гнев.
— Вы ему не родня, не его семья и не моя семья. Это вы должны понимать.
Занимайтесь своими делами, я не стану вмешиваться. Но помните, что я
оставляю вас на ферме только по доброте душевной и потому, что отцу это
понравилось бы. Не забывайте, что вы всего лишь квартиранты.
Они разом поднялись со стульев с чувством собственного достоинства и
потянулись к дверям. Я не имею права дать волю чувствам, — думала
я. — Иначе кончу, как папа.
Фанни Ледбеттер остановилась и предприняла последнюю попытку уговорить меня:
— Ваш брат поедет с вами в город, потому что он вас очень любит. Но
если вы увезете Артура отсюда, это его убьет. Запомните мои слова.
С каждым часом лицо Артура становилось все печальнее. Он бродил по комнатам,
плакал, а перед самым закатом исчез. Зная, куда брат мог спрятаться, я
поднялась наверх в тихую и отчаянно пустую спальню родителей, заполненную
холодным, угасающим светом. Я старалась сдержаться и не броситься на их
старую сосновую кровать, не зарыться под одеяло.
— Что ты сейчас такое? — мягко спросила я Артура, свернувшегося
клубочком в глубине шкафа с удивительной для его шести футов и двух дюймов
гибкостью и как-то удивительно аккуратно сложившего угловатые, худые руки и
ноги.
— Цыпленок в яйце, — ответил он.
Я села на пол, протянула руку и отвела с его лица роскошные рыжевато-
каштановые волосы. Они упали ему на плечи. Папа позволял им расти, а Артур
не любил стричься.
— Ты собираешься вылупиться?
— Да. — Голос брата дрожал.
Я поняла, что он решил сделать так, как я прошу, и что это было актом
преданности, основанным исключительно на доверии и обожании. Он протянул ко
мне дрожащую руку, и я крепко сжала ее.
— Артур, я обещаю, что со мной ты будешь в безопасности. Я позабочусь о
тебе, ты будешь счастлив.
Он прижал мою руку к своей груди.
— Больно, — прошептал он. — Папочка там. Не может говорить.
Как мама-медведица.
Я опустила голову.
— Больно, — согласилась я.
Серебряные тени наполнили комнату, весь мир стал серым и спокойным.
— Папочка там, — снова простонал Артур, крепче прижимая к себе мою
руку.
— Мы возьмем его с собой, — негромко пообещала я.
Я купила диван и поместила брата в крошечной гостиной моей квартирки над
гаражом. Грегори смотрел на Артура так, словно рассматривал один из образцов
под микроскопом.
— Я поговорю кое с кем, — объявил он как-то вечером, сидя со мной
на разных концах его девственно-белой постели. Мы не спали вместе уже
месяц. — Узнаю, какие препараты они смогут предложить. Вероятно, нам
удастся подобрать для твоего брата программу, которая ему поможет. При
поддержке специалистов он сможет счастливо жить вместе с такими же, как он
сам.
— Давай кое-что выясним прямо сейчас. Артур не поедет ни в какое
специальное учреждение. — Мой голос звучал ровно и спокойно.
Напряженное молчание заполнило пространство между нами. На следующее утро
Грегори отправился на конференцию в Канаду. Я была счастлива.
— Вы выглядите усталой, — заметила одна из моих продавщиц.
— Со мной все в порядке.
Я подошла к шкафу, в котором уборщица хранила свой инвентарь. Артур спал там
сидя, прислонясь спиной к потрескавшейся стенке, обхватив длинной рукой
швабру. Меня охватила жалость, потом ненависть.
На следующее утро Артур исчез, словно догадался об этом.
Я поняла, что-то случилось, как только вошла в кухню в семь тридцать. Его
любимая книга Невероятное путешествие лежала на столе. В течение многих
лет мы с папой читали Артуру эту классическую детскую историю, и он очень
любил ее. Рядом с книгой он аккуратно положил новенькие свитер и бейсболку,
купленные мною. Еще не проснувшись как следует, я схватила книгу и
отправилась в комнату Артура, чтобы посмотреть, чем он там занят.
Комната была пуста. Я позвонила в полицию. К тому времени, когда офицер
полиции добрался наконец до моей квартиры, Артура искали мои друзья, соседи,
и я сама собиралась отправиться на поиски.
— Как вы узнали, что ваш брат убежал? — спросил полицейский.
— Он сказал мне об этом. — Я потрясла у него перед носом
Невероятным путешествием, книгой об отчаявшихся, потерявшихся животных,
нашедших дорогу домой.
Артур, способный забыть о времени и месте даже в знакомом ему Медвежьем
Ручье, попытался вернуться в родные горы по шумным улицам Атланты. Полиция
нашла его в двух милях от моего дома, без сознания, избитого, со сломанным
ребром. Его рюкзачок исчез, как и мелочь, которую он всегда носил с собой,
вместе с пятью долларами, которые я дала ему. Он никогда не знал, для чего
нужны деньги.
В приемном покое ему наложили швы, а затем перевели в отдельную палату.
Артур спокойно спал благодаря успокаивающим и болеутоляющим лекарствам. Я
ушла в ванную комнату, и меня вырвало. Я долго плакала, уткнувшись в
полотенце. Какие-то мерзавцы избили его. Это было равносильно тому, чтобы
бить потерявшегося щенка. И все по моей вине.
Уже после полуночи Артур проснулся. Один глаз у него заплыл и не открывался,
а в другом заблестели слезы, как только я нагнулась к нему.
— Артур, — шепнула я, — я здесь, с тобой, все в
порядке. — Я погладила его по волосам. — Прости меня, мой дорогой.
Я не позволю, чтобы такое снова случилось с тобой. Клянусь тебе, клянусь.
Прости меня.
Разбитые, опухшие губы задрожали. Он изо всех сил пытался заговорить. Я
наклонилась ниже, чтобы расслышать.
— Мама-медведица не говорила тебе, чтобы ты увозила меня из
дома, — сказал он. Артур отвернулся и негромко заскулил. Больше он не
произнес ни слова.
На следующее утро я поняла, что брат намеренно не разговаривает со мной и
что у нас возникла серьезная проблема. Лиза и другие квартиранты приехали
навестить его. Она и Фанни Ледбеттер сидели рядом с Артуром и кормили его с
ложечки ванильным йогуртом, принесенным Лизой. Эта женщина знала, что он
любит, черт бы ее побрал. Я смотрела на брата с порога, пытаясь привлечь его
внимание, надеясь, что он все-таки сдастся.
— Смотри, Артур, что у меня есть. — Я достала банку пива из
матерчатой синей торбы, которую носила Лиза. — Твое любимое. — Я
открыла банку, налила пиво в стакан с кубиком льда, воткнула соломинку и
протянула брату.
Его избитое лицо напряглось от ярости. Он резко поднял правую руку, застав
меня врасплох. Стакан вместе с содержимым оказались на полу.
Я стояла посреди палаты и не могла поверить в происходящее. Мой брат никогда
не отличался агрессивностью. Гневное выражение на лице Артура превращало его
в незнакомца. Он сейчас и в самом деле ненавидел меня. Я видела это.
— Артур Пауэлл, веди себя прилично! — воскликнула Фанни.
А Лиза переводила встревоженный взгляд с него на меня и обратно.
Артур начал слабо отбиваться, размахивая избитыми руками.
— Выйди отсюда, — не повышая голоса, приказала Лиза.
Я кивнула. Меня не задело ее неожиданное обращение на ты.
— Да, я немедленно уйду ради его же блага.
Я прошла по длинному коридору и уселась на край жесткого кресла в комнате
ожидания, вцепившись пальцами в колени. Мой маленький брат, кому я меняла
пеленки, кого кормила, за которым следила и о котором заботилась, кому
читала, которого защищала от хулиганов, мой братик, моя единственная семья с
этого дня не сказал больше ни единого слова ни мне, ни кому-либо другому.
К тому времени, как в больницу приехала Гарриет Дэвис, я выглядела именно так, как себя чувствовала.
Бледная, с ввалившимися глазами, волосы собраны в конский хвост, старенькие
джинсы испачканы пятнами от кофе, с рукавов черного пуловера свисают нитки.
Я и думать забыла о зональном голосовании, которое должно было решить судьбу
наших магазинов. Взглянув на ее заплаканное веснушчатое лицо, я тихо
спросила:
— Мы проиграли, верно?
— Да. — Гарриет буквально рухнула на один из обитых искусственной
кожей диванов и зарыдала.
Я опустилась рядом с ней и обняла за плечи. Персиковая улица была обречена.
Мой бизнес только что рухнул. Все это было слишком серьезно, чтобы проливать
слезы. Я все сильнее сжимала плечо Гарриет, находя в этом странное утешение,
словно цеплялась за что-то очень надежное, пока она не вскрикнула и не
попыталась сбросить мои пальцы.
Грегори должен был вернуться на следующее утро. Я мерила шагами холл перед
палатой Артура, пытаясь найти какой-то выход и стараясь не думать ни о чем
другом. Ближе к полудню я обратила внимание на странно знакомую молодую
женщину, приближавшуюся ко мне. Я вспомнила, что встречала ее пару раз на
вечеринках, куда меня приглашал Грегори. Она писала статьи о центре, где он
работал. Кажется, ее звали Анной.
Я запомнила ее именно потому, что Анна была похожа на меня — высокая, с рыжевато-
каштановыми волосами, худощавая, голубоглазая.
— С Грегори все в порядке? — поинтересовалась я.
— Да, разумеется. — Женщина явно удивилась моему вопросу, потом
резко остановилась, и ее серый плащ картинно распахнулся, продемонстрировав
помятый брючный костюм. — Я должна с вами поговорить, — произнесла
она, — о Грегори. — Анна развернулась и направилась к пустой
палате.
Я последовала за ней и закрыла за собой дверь, инстинктивно почувствовав,
что нам необходимо остаться наедине.
Вдруг без всякого предисловия Анна выпалила свое признание, заливаясь
слезами. Они с Грегори были любовниками уже почти год. Они этого не хотели,
но так уж случилось, как это всегда бывает в подобных историях. Она любила
его, он любил ее и все пытался придумать, как бы мне об этом рассказать.
— Вы причинили Грегори такую боль, навязав ему своего брата, заставляя
его как бы сделаться отцом взрослому мужчине, — простонала Анна. —
Он сказал, что это стало последней каплей.
— Прошу прощения, мне необходим свежий воздух. — Я вышла в
коридор. Мне казалось, что пол уходит у меня из-под ног. Я должна была
сосредоточить все свое внимание на собственных коленях. Оперевшись одной
рукой о стену, я едва дошла до палаты Артура и вызвала Лизу в коридор. Ей
хватило одного взгляда на меня.
— Тебе надо отдохнуть.
Я покачала головой.
— Нет, я должна кое-что сказать Артуру. Через день-два, как только его
выпишут, я отвезу его обратно в Медвежий Ручей. Насовсем. Прошу вас,
передайте ему это. Больше никаких экспериментов, никаких тревог. Я не думаю,
чтобы он простил меня за то, что случилось, но он хотя бы сможет не
беспокоиться о будущем.
— А как насчет тебя самой? — спросила Лиза.
У меня перед глазами плясали разноцветные огоньки. Мне необходимо было сесть
и сделать несколько глубоких вздохов. Я должна была делать вид, что рука
судьбы не тащит меня назад, не сомкнулась вокруг моей шеи, как когда-то
душила папу, бывшего еще ребенком. Это проклятие держало Пауэллов в
Медвежьем Ручье, не давая возможности выбраться и разорвать круг
печального существования, когда удается с трудом сводить концы с концами.
— Я тоже возвращаюсь домой, — ответила я.
Все в округе Тайбер, до кого дошли слухи и кто хоть немного умел читать
между строк, понимали, что я возвращаюсь домой, потерпев сокрушительное
поражение. Моему бизнесу пришел конец, мой мужчина влюбился в другую, мой
брат из-за меня превратился в запуганное, не желающее произносить ни слова,
существо. Мою жизнь обсуждали с таким же упоением, как свадьбы, выпуск в
колледже, городские конкурсы или ужин в местном клубе, на котором
присутствовал губернатор.
Мой книжный магазин, как все остальные магазины на Персиковой улице,
опустел. С болью в сердце я упаковала и отослала все книги, отправившиеся
либо обратно к издателям, либо к более удачливым продавцам.
Мне удалось положить в банк Тайбервилла кое-какие деньги, но их хватит на
оплату счетов только на несколько ближайших месяцев. За лето мне предстояло
наладить домашнее хозяйство, вернуть Артуру веру в людей и способность
говорить и отыскать себе достойную работу. Я боялась оставлять брата одного,
хотя он не желал входить в дом, если я была там. Но мне все же следовало
находиться неподалеку на тот случай, если я ему понадоблюсь. Он и так уже не
сомневался, что сестра бросила его и больше не любит.
Артур не мог или не хотел говорить, но бродя по ферме, стонал, убегая в лес
всякий раз, как только я к нему приближалась. Он проскальзывал в дом,
вышвыривал из холодильника еду или сбрасывал с полок мои книги. Это было
совсем непохоже на него.
— Твой брат поступает так, потому что боится и тоскует, —
предположила Лиза. — Просто дай ему время.
Он ночевал либо у Лизы в ее квартирке в бывшем курятнике, либо у доктора
Вашингтона в полуразвалившемся доме в десяти минутах ходьбы от нашей фермы.
Теперь я зависела от Лизы, хотя мне это было неприятно. Она присматривала за
Артуром, горевала об отце, ухаживала за огромным садом, который они вместе с
папой разбили позади курятников, и оплакивала его там. Как-то раз я
наткнулась там на нее. Она плакала и разговаривала с папой о саженцах:
Томас, я сажаю деревца в хорошую землю. Только этим я и могу заниматься. Я
тихонько ушла, стараясь, чтобы она меня не заметила. Мне было горько и
грустно оттого, что ее печаль была искренней, что отец никогда не говорил
мне о своих чувствах к Лизе, что она называла его полным именем, чего никто,
включая маму, никогда не делал.
Ледбеттеры развели
...Закладка в соц.сетях
