Жанр: Любовные романы
Сверху и снизу
...ву так, чтобы прижаться щекой к его руке, и
закрываю глаза. Когда я снова открываю их, Джо печально смотрит на меня. Я
делаю шаг вперед и прижимаюсь к нему, спрятав лицо на его широкой груди. Он
неловко обнимает меня и, похлопывая по спине, начинает утешать, как
маленького ребенка.
Отстранившись, я открываю дверцу машины.
— Со мной все в порядке, — кое-как выдавливаю я на прощание,
сажусь в машину и уезжаю.
По дороге я останавливаюсь в
Тако
и покупаю себе на ужин кукурузных
хлопьев. Теперь я редко готовлю, ленюсь даже разогревать полуфабрикаты в
микроволновке, а поэтому или не ем вовсе, или заезжаю в ресторан быстрого
питания. Подобно Фрэнни, я становлюсь его постоянным клиентом. Нормально
поесть мне удается лишь тогда, когда М. для меня что-нибудь готовит.
Приехав домой, я вынимаю почту, ставлю мусорный бак на условленное место на
обочине, откуда мусорщик его завтра заберет, и вхожу внутрь. Включив
телевизор в гостиной, я слушаю шестичасовые новости и поедаю кукурузные
хлопья. Хлопья остыли, новости неинтересные — бледный пересказ дневных.
Покончив с едой, я проверяю автоответчик. Там только одно сообщение, от Яна
— он собирается ко мне на ужин, и, значит, мы увидимся вечером. Я думаю о
том, что делать до тех пор, пока он не приедет. У меня никогда не было
столько свободного времени, как сейчас: я всегда усердно работала, а потом
встречалась с подругами или ходила на свидания с мужчинами, так что редко
оставалась вечерами одна. Голоса, раздающиеся с экрана телевизора, немного
ослабляют мое чувство одиночества. Мне приходит в голову, что примерно так
обстояли дела и у Фрэнни — неудивительно, что она обратилась к миссис Дивер,
а потом к М.
Я начинаю просматривать почту: несколько журналов, куча рекламы, которую я
сразу же выбрасываю, счета за телефон и карточка
Мастеркард
, письмо от
подруги из Лос-Анджелеса и еще одно письмо без обратного адреса,
отправленное из Дэвиса.
Я вскрываю последний конверт и вытаскиваю оттуда фотографию. Больше в
конверте ничего нет. Взглянув на снимок, я вижу себя и вспоминаю, что это
было несколько дней тому назад. Я открываю дверь
хонды
перед входом в
универмаг, в руке у меня сумка с покупками. Снова проверяю конверт, но он
абсолютно пуст. Кому понадобилось меня фотографировать? И зачем анонимно
отправлять снимок по почте?
Звонит телефон, и я, вскочив на ноги, роняю фотографию на пол.
— Алло!
Ответа нет, слышится только тяжелое дыхание.
— Да говорите же! Никакой реакции.
Я прислушиваюсь. Теперь дыхание ровное, даже ритмичное. Прижав трубку к уху,
я нагибаюсь и поднимаю фото. В чем его значение? На снимке у меня странное
выражение лица. О чем я думала в этот момент? Не имею представления,
возможно, об М.
Дыхание становится громче, но по-прежнему остается ровным. Может, это М. и
звонит? Еще одна попытка запугать?
Фотография, телефонный звонок. Что-то шевелится в моем мозгу, но мне не
удается прийти ни к какому конкретному выводу. Я смотрю на свою фотографию,
а кто-то на другом конце линии тяжело дышит мне в ухо.
Внезапно меня охватывает страх, и я бросаю трубку.
Через два часа приходит Ян; я слышу, как поворачивается его ключ в замочной
скважине. Войдя в дом, он зовет меня по имени, но я не отвечаю, потому что
думаю о Черил Мэнсфилд.
Ян кладет на пол спортивную сумку и ракетку. Каждый вторник он играет в
теннис в атлетическом клубе, на нем все еще надеты черные шорты и белая
тенниска. Ян выглядит усталым, светлые волосы падают на лоб, как у
маленького мальчика, который за день набегался и теперь приходит домой, едва
передвигаясь. Я улыбаюсь, думая о том, что трудно даже представить его за
каким-то недостойным занятием.
Подойдя ко мне, он целует меня в щеку.
— Тебя снова победили? — спрашиваю я.
Застонав, Ян падает на кушетку.
— Не знаю, как у него это получается. Просто парень здорово играет.
Он говорит об М., которого знает как Филиппа Эллиса. К моему большому
сожалению, Ян все больше с ним сближается. Они играют в теннис раз в неделю,
в то время, когда я встречаюсь с Джо в
Парагоне
. Я думаю, М. делает это
специально, чтобы наказать меня за встречи с Джо: когда я сказала М., что
буду и дальше с ним встречаться, нравится это ему или нет, он тут же в моем
присутствии позвонил Яну и предложил ему играть по вторникам в теннис. С тех
пор это вошло у них в привычку.
— Филипп пригласил меня сегодня к себе на ужин, вот почему я опоздал.
Ты ведь получила мое сообщение?
Меня охватывает беспокойство. Взяв пульт дистанционного управления, я
выключаю телевизор.
— Так ты ужинал у него дома?
Откинувшись на кушетку, Ян блаженно закрывает глаза.
— Он живет всего в нескольких кварталах отсюда, по Монтгомери и
направо. У него красивый дом.
— Я думаю, тебе лучше держаться от него подальше. Он большой
чудак. — В моем голосе слышится тревога.
Открыв глаза, Ян как-то странно смотрит на меня.
— Ничуть, — говорит он. — И потом — если ты отказываешься с
нами где-либо встречаться, то откуда тебе знать, чудак он или нет?
Я пожимаю плечами:
— Просто он не вызывает у меня восторга. Не забудь, я ведь брала у него
интервью. Весьма сомнительный тип, ему нельзя доверять.
Ян выпрямляется.
— Это не так, Нора. Не знаю, чем Филипп тебе не угодил, но он мой друг.
Разве плохо иметь друга, с которым можно поговорить?
— У тебя много друзей.
— Да, и с большинством мы говорим о работе, о спорте, о том, что
происходит в мире, — обо всем, кроме наших подлинных чувств. Филипп не
боится говорить о деликатных вещах. У нас много общего.
Я настораживаюсь:
— И о чем, интересно, вы с ним говорили? Ян долго молчит и наконец
отвечает:
— Обо всем. О спорте, о работе, конечно, тоже, но еще и о других вещах.
О женщинах вообще и о тебе в частности.
— Обо мне? — Я внезапно успокаиваюсь. — Вы говорили обо мне?
— Нора! — начинает Ян, потом замолкает и качает головой.
Поразмыслив, он неуверенно продолжает: — Иногда мне кажется, что я схожу с
ума. Ты подолгу не разговариваешь со мной. У нас есть проблемы, но ты
стараешься не упоминать о них. Мне нужно с кем-то поделиться, вот я и говорю
с Филиппом.
Теперь я в бешенстве и не верю своим ушам.
— Ты обсуждал меня с ним? Обсуждал наши проблемы? — Мои слова
звучат как обвинения, а не как вопросы. — Как ты мог! Ты даже не
спросил моего разрешения!
— Не уверен, что оно мне нужно. — В голосе Яна слышится сарказм.
— Послушай, то, что происходит между нами, никого больше не касается —
неужели ты этого не понимаешь!
— Между нами не так-то много и происходит, верно? В этом как раз
состоит часть проблемы.
Судя по всему, Ян имеет в виду, что теперь мы редко занимаемся сексом. Вся
та некогда огромная страсть, которую я питала к нему, куда-то исчезла. После
процедур с М. я ничего не могла предложить ему, кроме чувства вины. К тому
же возникла проблема с рубцами — чтобы красные полосы на ягодицах исчезли,
требуется время. Когда они хорошо видны, я раздеваюсь в темноте, не позволяя
Яну касаться меня. Это его смущает, а мой отказ обсуждать эту тему смущает
еще больше. Он наверняка считает, что я становлюсь фригидной, а если так, то
ему следует вести себя как-то по-другому. Это правда — по отношению к нему я
сейчас действительно почти совершенно фригидна.
— Тебе больше не хочется заниматься любовью, — говорит Ян. —
Ты совсем мне не отвечаешь.
— И ты все это ему выложил? — Мое лицо краснеет от гнева. —
Господи! Ты ему об этом говорил?
— А с кем еще я должен об этом говорить? — Он вздыхает.
— Ни с кем! — почти выкрикиваю я и, выбежав из комнаты,
отправляюсь на кухню. Ян следует за мной.
— Замечательно! — Кажется, он тоже разозлился. — Ты встаешь и
уходишь. Таков твой ответ на все.
— Оставь меня в покое. Пожалуйста, оставь меня в покое. Ян встает
передо мной, на его лице написана решимость. —Нет!
— Нет? Надеюсь, ты не забыл — это мой дом, и я не хочу, чтобы ты в нем
оставался.
— Не делай этого, Нора, не надо. — В словах Яна я чувствую
предупреждение. Пожалуй, мне и правда не следует заходить слишком далеко.
Я вижу, как лицо его багровеет от гнева, и не знаю, что предпринять. Мы
молча смотрим друг на друга. Наконец Ян делает глубокий вдох и кладет руки
мне на плечи.
— Успокойся, — тихо говорит он. — Ты просто сказала не
подумав, со злости.
Он не ошибся: я действительно злюсь и все же не хочу, чтобы он уходил, не
хочу, чтобы это так кончилось. Конечно, Ян не идеален, временами он может
быть чересчур ревнивым, и хотя мне не нравится его сближение с М., но
сердцем я понимаю, что он хороший человек. Я прижимаюсь лицом к его груди и
чувствую, как уходит гнев. Меня охватывает чувство благодарности Яну за его
сдержанность, за то, что он дал мне еще один шанс.
— Прости, — тихо говорю я. Он обнимает меня, и мы долго стоим, не
выпуская друг друга из объятий.
— Я люблю тебя, Нора, — после минуты молчания раздается голос
Яна, — и говорил с Филиппом только потому, что мне нужно было кому-то
довериться. Мне невмоготу больше терпеть то, что происходит между нами. Наши
отношения должны стать лучше. Если бы ты рассказала, что происходит, я бы не
выворачивался наизнанку перед посторонним человеком. Я больше так не могу.
Ты должна со мной поговорить.
Я согласно киваю, потому что тоже понимаю — дольше это продолжаться не
может. Так или иначе скоро все разрешится.
Ночью мы лежим в постели, накрытые лишь тонкой белой простыней, и молчим.
— Я хочу воды, — наконец говорит Ян. — Ты тоже?
Я киваю, и, он, встав, надевает трусы, а потом выходит из комнаты. Я слышу,
как Ян возится на кухне: вот он включает свет, открывает крышку шкафа,
наливает воду.
Повернувшись, я натягиваю на себя простыню. Мы пытались заниматься любовью,
но получилось не очень здорово; у меня так и вообще ничего не вышло. Самое
ужасное, что, когда Ян целует меня, я ничего не чувствую. Нет, неверно — я
испытываю чувство вины, но больше не испытываю к нему желания. Когда сегодня
мы легли в постель, Ян медленно меня поцеловал и стал водить рукой по моему
телу — по изгибу груди, по плоской поверхности живота, по нежной плоти
внутренней стороны бедер. Я лежала не шелохнувшись, и у меня было такое
чувство, словно я едва терплю его. Мне хотелось сказать, чтобы он
остановился, но я уже три недели под тем или иным предлогом не допускала его
к себе — головная боль, месячные, усталость. Прошло столько времени, что уже
невозможно было сказать
нет
. Мои попытки проявить хотя бы некоторый
энтузиазм ни к чему не привели — я чувствовала себя той самой женой из
анекдота, которой сказали, что она время от времени должна удовлетворять
похотливые желания своего мужа.
Видя, что я не испытываю ни малейшего сексуального желания, Ян всячески
пытался меня возбудить, делал все, что в нормальных условиях пробудило бы к
жизни мои гормоны, но на этот раз во мне ничего так и не шевельнулось, я
лежала не двигаясь, держа руки по бокам. В конце концов он просто лег на
меня и трахнул, со злостью вонзаясь в меня, а я не сопротивлялась и просто
лежала, удивляясь тому, что даже его грубое обращение не возбуждает меня,
как это всегда происходило с М., и дожидаясь, когда он кончит.
Встав с постели, я надеваю длинную голубую тенниску и отправляюсь на кухню.
Ян, сидя за столом, поднимает на меня взгляд.
— Прости, — негромко говорит он. Вздохнув, я сажусь напротив него.
— За что? Это моя вина.
Не поднимая глаз, Ян качает головой, а потом, потянув себя за нижнюю губу,
берет меня за руку. Ему сейчас трудно — он считает, что изнасиловал меня,
хотя это вовсе не так. Я слышу, как за угол заворачивает машина и удаляется
от нас по улице.
— Прости меня, — повторяет он. — Я знал, что ты не хочешь
заниматься любовью, но тем не менее поступил по-своему, и зря. — Он
говорит медленно, запинаясь, в его голосе звучит боль. — Просто не
знаю, что делать, Нора. Ты не хочешь сказать мне, что происходит, не хочешь,
чтобы я помог тебе. — Помолчав, он добавляет: — Я не хочу, чтобы это
повторилось. Возможно, будет лучше, если мы перестанем встречаться.
Я слышу, как Ян говорит, чувствую его прикосновение, но он сейчас очень
далеко от меня. Он уходит из моей жизни. Не физически, конечно, но я больше
не чувствую связи с ним. Теперь меня за все мучает совесть: за
пренебрежительное отношение к Фрэнни, за сексуальное возбуждение, которое
вызывает у меня М., за неверность Яну. Моя жизнь наполнена чувством вины,
которое определяет все мои поступки. У меня два мужчины и две жизни,
совершенно различные и вместе с тем связанные — как отражение в зеркале и
то, что оно отражает. М. — моя фантастическая жизнь, Ян — реальная, но
различие между ними стерто. Я перевожу взгляд с объекта на отражение и не
могу их разделить: М. становится моей реальностью, в то время как образ Яна
в моих мыслях становится все бледнее. Я не хочу, чтобы было так. Жизнь с
Яном — та, которая мне по сердцу, — прямо на глазах начинает
разваливаться, и верх постепенно берет М.
Я опускаюсь на колени рядом с Яном и кладу голову ему на колени.
— Не покидай меня, пожалуйста! — Мой голос звучит еле
слышно. — Ты мне очень нужен. Так, как сейчас, будет не всегда. Дай мне
еще немного времени.
Увы, сама я не считаю, что время что-то исправит. М. все больше сжимает свою
хватку, и чем дальше, тем сильнее она становится. Я не могу от него
оторваться и, как Фрэнни, просто плыву по течению, ожидая развязки.
Мы возвращаемся в постель и сразу засыпаем. В три часа ночи я просыпаюсь,
чувствуя, что что-то изменилось. Прислушиваюсь к темноте. Это ветер: я слышу
его завывания, он, словно привидение, рвется в окно, требуя, чтобы его
впустили. Ветки деревьев бьются о стену дома, опрокидывается мусорный бак,
ветер с лязгом катает его туда-сюда. Я прижимаюсь к спящему Яну, обнимаю его
и снова засыпаю.
Глава 31
Дни становятся все длиннее, погода — все жарче. По почте пришли еще
фотографии, на одной я выхожу из атлетического клуба со спортивной сумкой в
руке, на другой вхожу в кабинет врача для ежегодного профосмотра. Я
показывала их Джо, но на них оказались только мои отпечатки пальцев. Джо
говорит, что, возможно, это просто чья-то шутка, и снова советует мне
держаться подальше от М. Странное ощущение — знать, что кто-то за тобой
наблюдает; М. всячески отрицает, что имеет какое-либо отношение к снимкам;
тогда, я пытаюсь проверить его фотокамеру, но без всякого успеха. И вообще
августовская жара снижает мою активность.
Лето — мое самое не любимое время года; я отношусь к нему как к чему-то
такому, что нужно перетерпеть — вроде плохого настроения друга. Если
температура держится в районе тридцати градусов по Цельсию, это не страшно,
даже тридцать пять еще терпимо, но. когда переваливает за сорок, я начинаю
страдать. Кондиционер работает весь день, но когда приходится выходить из
дома, жара обрушивается на меня словно молот.
За тридцать пять лет мне бы уже пора привыкнуть к такому лету, но не
получается — я плохо сплю, а во сне задыхаюсь и тону. По утрам я лежу в
постели полусонная, и часть моего сознания желает вновь провалиться в
бессознательное состояние:
вернись ко сну, нашептывает
мне чей-то голос,
не вставай. К чему суетиться? Я снова тону в каком-то водоеме, легкая, как падающий лист, но, прежде чем
успеваю достигнуть дна, вдруг вспоминаю, что пора вставать, делать
неотложные дела — и тут начинается борьба. Я должна подняться на
поверхность, преодолев это уютное состояние, которое побуждает меня
расслабиться, успокоиться.
Не суетись, куда ты?Наконец, измученная борьбой, я просыпаюсь, но иногда еще прежде успеваю
вырваться на поверхность и глотнуть воздуха, тогда мои легкие начинают
болеть, словно под водой я слишком долго задерживала дыхание. Когда такое
случается, я выхожу из дома и, вдыхая свежий утренний воздух, босиком, в
одной ночной рубашке прогуливаюсь по мокрой от росы свежескошенной траве.
Травинки покалывают мои ступни, и паническое ощущение удушья постепенно
покидает меня, исчезает в никуда, словно пар из чайника. Солнце еще не
взошло, и все вокруг — деревья, цветы, трава — кажется бесцветно-серым. Почему-
то это меня успокаивает. Сев на крыльцо, я жду восхода солнца. Двор
светлеет, начинает сиять всеми красками дня, лужайка приобретает четкие
границы, обозначенные подстриженными кустами. Порядок побеждает, и у меня
уже нет ощущения, что я куда-то исчезаю.
М. встает рано и отправляется на пробежку, а я одеваюсь и еду домой. Черный
кадиллак
Фрэнни все еще торчит на обочине, весь покрытый пылью; на заднем
стекле кто-то написал:
Вымой меня
. Я подбираю с
дорожки газету и подхожу к почтовому ящику за вчерашней почтой. Ящик
находится за углом, перед участком моих соседей по дому.
Быстро просмотрев почту, я сразу узнаю простой конверт без обратного адреса,
опущенный в Дэвисе, и, пересекая лужайку, вскрываю его. Где на сей раз
застал меня фотограф? Перед домом? Возле аптеки? Однако внутри конверта
вместо снимка оказывается лист белой бумаги с наклеенными словами:
У тебя
есть две недели на то, чтобы прекратить свои поиски, — иначе ты будешь
следующей
. Страх сдавливает мою грудь. Вырезанные из какого-то журнала
буквы аккуратно приклеены посередине листка. В конверте больше ничего нет.
Я прохожу в дом. Звонит телефон, но я не подхожу к нему. Щелкает
автоответчик — всегда включенный с тех пор, как я стала получать странные
звонки, — и я слышу голос женщины из станции переливания крови
Сакраменто, спрашивающей, не желаю ли я сдать кровь. Оставив свой номер
телефона, она вешает трубку.
Ты будешь следующей. Значение этих слов очевидно. Я
сразу звоню Джо Харрису и зачитываю ему записку.
— Что теперь? — Кажется, мне пока еще удается сохранять
спокойствие.
— Мы проверим отпечатки пальцев, но я сомневаюсь в успехе. Еще я
добавлю ее в РСС.
РСС означает Различные Служебные Сообщения — так называется раздел, куда
поступают сведения, не связанные с конкретными преступлениями. В таком
случае полиции остается только подшить ее к делу. Именно туда Джо направил
мое первое фото.
— И все? — спрашиваю я. — Вы же знаете, что послание от него.
— Оно может быть от кого угодно.
Во время нашей последней встречи в
Парагоне
Джо сказал мне, что они
разрабатывают по делу об убийстве Фрэнни кого-то еще.
— Так вам уже известен убийца? Джо вздыхает.
— Не просите, чтобы я дал вам такую информацию, и вообще для вас лучше
во все это не влезать. Если вас беспокоит записка, примите стандартные меры
предосторожности: постоянно изменяйте маршрут передвижения, не ходите в
темноте, установите в доме охранную сигнализацию, заведите собаку.
— Собаку? Благодарю за совет. Я вешаю трубку.
Я одна в прохладном, оснащенном кондиционером доме М. слоняюсь из комнаты в
комнату и, несмотря на мое двойственное отношение к этому человеку,
чувствую, как по моему телу пробегает волна возбуждения. Никогда
неодушевленный объект, тем более дом, до сих пор не вызывал у меня таких
эротических ощущений. Я вспоминаю, что мы делали здесь и что будем делать, и
мое возбуждение усиливается. Думая об этом, я становлюсь мокрой. Я хочу М.
так, как не хотела никакого другого мужчину.
Похоть. Она бурлит во мне, но это не просто похоть, она рождается из
отчаяния, боли и чувства вины — да, оно тоже здесь присутствует, — и
это она толкает меня к М., заставляет добровольно предлагать ему себя. Под
его влиянием во мне пробуждаются новые потребности — это все равно что
однажды открыть глаза и обнаружить, что вам доступны иные диапазоны: вы
видите все по-новому, испытываете новые ощущения, и ваше стремление к новым
раздражителям становится непреодолимым. Похоть ведет меня по скользкой
дорожке. Я знаю об опасности, но больше мне уже ничего не нужно. Ради
удовлетворения этой уничтожающей страсти я готова рискнуть всем — Яном,
самоуважением, жизнью. Понимаю, что гордиться тут нечем, понимаю все
безрассудство своих действий, но ничего не могу с собой поделать, так как
уже перешла из одного мира в другой.
Придя в кабинет и сняв туфли, я ложусь да софу, закрываю глаза и думаю о
том, что мы делали здесь, в этом кабинете, на этой софе. Мое возбуждение
растет. Мне хочется мастурбировать, думая об этом, но М. скоро придет домой,
и мне не стоит ослаблять свое желание.
Снаружи доносятся воронье карканье и голос соседского мальчика, зовущего
собаку:
Герцог! Герцог! Иди сюда! Через несколько минут в дом входит М. Моя машина стоит снаружи, так что он
знает я здесь и жду его. Я слышу, как он молча ищет меня — на кухне, в
гостиной. Войдя в кабинет, он видит меня лежащей на софе, а затем кладет на
стол какие-то бумаги и книги.
Посмотрев на пианино, М. мрачнеет. Я посягнула на его территорию, вздумала
соперничать с его истинной любовью — фортепьяно. Он предупреждал насчет
этого, и я знаю, что теперь он выпорет меня за неподчинение. М. ничего не
говорит, но по его взгляду, которым он обшаривает мое тело, я вижу, что на
этот раз победила — в его глазах возбуждение. Я гадаю, что он будет делать,
как трахнет меня сегодня. Выбор за ним — выбор всегда за ним — сюрприз, в
котором есть элемент опасности; я знаю, что должна подчиниться ему, его
желаниям, его прихотям.
М. все еще стоит у стола, раздумывая, безукоризненно одетый, в белом
парусиновом костюме и белой рубашке. Я с нетерпением жду начала и знаю, что
М. хочет именно этого. Интересно, будет он меня сегодня пороть за вторжение
в кабинет или отложит наказание на будущее? Возможно, сегодня он меня лишь
свяжет.
Только сейчас мне до конца становится ясно, в чем привлекательность М. Когда
я впервые его встретила, то подумала, что он приятный мужчина, но не
согласилась с оценкой Фрэнни, которая писала, что от него исходит непонятная
ей холодная чувственность. Однако вскоре я обнаружила, что мое отношение к
М. постепенно меняется, усиливаясь с каждой встречей. Привлекательность М.
имеет не столько физическую, сколько психологическую природу, а потому она
более действенна и более опасна. Фрэнни пугала его чувственность — и меня
она тоже пугает, но в то же самоё время именно этим он страстна влечет меня
к себе. До тех пор пока мне не довелось встретиться с М., я не представляла,
каким привлекательным может быть мужчина-господин, не знала оборотной
стороны секса, где сексуальная война столь же груба, сколь и приятна.
— Сними одежду, — наконец говорит М. и складывает руки на
груди. — Я хочу увидеть тебя обнаженной.
Время джинсов и маек давно прошло — теперь на мне короткое летнее платье,
снежно-белое и свободное. Я встаю и снимаю его, под платьем у меня бежевая
шелковая комбинация. Я стягиваю ее через голову, затем расстегиваю лифчик и
стаскиваю трусы. Голая, держа руки по швам, я жду дальнейших указаний, жду
прикосновения М., и все во мне ноет от желания.
— Сядь на край софы и откинься назад.
Я повинуюсь, у меня не возникает даже мысли о неподчинении.
— Съезжай на пол и подтяни ноги к груди. Положи руки на колени и
разведи. Держи их так.
Я делаю то, что он велит. Мне тяжело дышать, но моя поза и моя покорность
меня возбуждают.
— Да, — говорит М., неспешно подойдя ко мне, — такой ты мне
нравишься. — Опустившись на колени, он кладет руку мне между ног, где
все чисто выбрито, и начинает осторожно меня поглаживать, словно ласкает какое-
то домашнее животное. Я обнимаю его руками за шею, чтобы притянуть к себе и
поцеловать в губы, но М. убирает мои руки и помещает их обратно на
колени. — Оставь их там, — приказывает он и снова принимается меня
ласкать.
Я стараюсь до последнего себя сдерживать, но в чреслах у меня все
...Закладка в соц.сетях
