Жанр: Любовные романы
Сверху и снизу
...в им вещественные доказательства, которые послужили причиной его
ареста. Но даже после того, как я сдала его полиции, Ян говорил, что любит
меня. Его чувства оказались гораздо глубже и сильнее моих. Я знаю, что
поступила глупо, оттолкнув его, и боюсь, что буду всю жизнь сожалеть об
этом.
М. снова улыбается своей надменной улыбкой.
— Уверена, что хочешь выслушать остальное? — наконец спрашивает он
меня. — Я могу рассказать, но ты только разозлишься, расстроишься, не в
состоянии что-либо сделать с тем, что я тебе сообщу. Может, для тебя будет
лучше, если ты ничего не узнаешь? — В его голосе звучит фальшивое
сострадание.
— Нет, — отвечаю я.
— Ладно. — М. откидывает голову на подушку. На его лице появляется
удовлетворенное выражение, словно он полон решимости рассказать мне все до
последней детали. Судя по его поведению, можно заключить, что мы поменялись
местами — у меня на руках оковы, а он свободный человек, — но это
только видимость: если бы была возможность, М. никогда не стал бы ни в чем
признаваться. — Я знал, что твой ответ будет именно таким. Видишь ли, я
и правда хочу рассказать тебе, что случилось. Мне нужно с кем-то этим
поделиться — как тебе нужно было рассказать об аборте и стерилизации. Ты
можешь это понять, не так ли? Ну конечно, можешь! Я был твоим наперсником,
теперь ты будешь моим. Слушая меня, ты окажешь мне услугу — облегчишь мою
вину. Я не испытываю никаких угрызений совести из-за своего отношения к
Фрэнни, но тем не менее сожалею о ее смерти. Это весьма досадный инцидент.
Услышав, как он назвал смерть Фрэнни досадным инцидентом, я вздрагиваю.
— Если ты надеешься найти во мне сочувствие, то глубоко ошибаешься.
— Не будь такой самоуверенной, Нора. Я
добьюсь его
от тебя. Признание вины — первый шаг к отпущению грехов, а кто, кроме тебя,
должен выслушать мое признание? Звучит не много иронично, не так ли? Я
рассказываю тебе правду, которую ты ищешь, а ты, сама того не желая, даришь
мне спокойствие души. — Он благодушно ухмыляется. — Помнишь, я
говорил тебе, что Фрэнни ни в чем мне не отказывала? Это не так.
Существовали кое-какие вещи, довольно опасные, на которые она не
соглашалась. Я даже уважал ее за то, что она говорила
нет
, — хотя
никогда не сообщал ей об этом и, напротив, всегда заставлял дорого платить
за непослушание: она получала за это кнут. Однако после того, как я с ней
порвал, Фрэнни стала говорить, что позволит мне абсолютно все, — думаю,
она считала меня единственным, кто способен когда-либо ее полюбить. Ее
дневник заканчивается за две недели до смерти, так что ты не имеешь
представления, как она себя вела в это время — звонила мне каждый день,
иногда по пять-шесть раз, и жутко надоела. Боже, какой она была назойливой!
Я старался держаться вежливо, но ничего не помогало — она могла прийти без
приглашения в любое время дня и умолять меня дать ей еще один шанс. Это было
чересчур. В конце концов я решил, что если доведу ее до крайности, заставлю
делать те немногие вещи, в которых раньше мне было отказано, то Фрэнни
придет в себя и увидит, что мы несовместимы. Я уложил черный вещевой мешок и
отправился к ней на квартиру. До этого она всегда приходила ко мне. Я
сказал, чтобы она сняла одежду и легла на пол, после чего достал из вещмешка
изоляционную ленту.
М. задумчиво смотрит в потолок и через несколько секунд продолжает, понизив
голос:
— Обычно связывают не изолентой: ее потом очень больно отдирать, но я
хотел преподать ей урок. Я вытянул ее руки над головой и связал запястья,
после чего обмотал ленту вокруг ножки кушетки, связал ей вместе лодыжки,
достал из вещмешка скальпель и положил ей на живот, сказав, что сейчас буду
его резать. Один раз я такое уже делал — у нее на заднице, ты видела это в
фильме, — после чего Фрэнни больше не позволяла мне ее резать: она
очень боялась ножа. Я думал, что просто положить скальпель на нее будет
достаточно — ей хватит одного вида ножа, — но все оказалось не так.
Сделай это, Майкл, — сказала она. — Тогда ты поймешь, как я тебя
люблю
. Она была испугана, но не собиралась отступать. Тогда я заклеил ей
рот и начал резать. Первым делом изобразил ромб вокруг пупка. Сквозь
изоленту слышались стоны, поэтому я разлепил ей рот и спросил, не хватит ли
с нее. Она покачала головой и обещала вытерпеть все, лишь бы я остался с
ней. Заклеив ей рот, я снова принялся за дело. Все ее тело покрылось
различными геометрическими фигурами — кругами, квадратами, звездами, среди
них действительно был перечеркнутый круг. Все лицо Фрэнни было залито
слезами, она сдавленно стонала, но никак не хотела уступать. Дважды я
открывал ей рот и спрашивал, не хочет ли она, чтобы я перестал, и оба раза
твоя сестра отвечала:
Я люблю тебя и не дам тебе уйти!
Это приводило меня
в бешенство — кто бы мог подумать, что Фрэнни, робкая Фрэнни, окажется такой
упрямой и такой безрассудной?
М. замолкает. Я думаю о том, что он как-то сказал мне очень, очень давно.
Любопытство кошку не уморит, а вот упрямство может и убить. Фрэнни
этого так и не поняла. Он поворачивает голову и о вытянутую руку
пытается вытереть пот со лба. Глаза его пусты — скорее всего он вспоминает
тот день и видит перед собой Фрэнни. У меня непроизвольно сжимаются кулаки,
причем так сильно, что белеют суставы. Я тоже вижу перед собой сестру, но
все, что могу теперь сделать, — это стоять здесь и слушать.
— Порезы были неглубокими, и она никак не желала по просить меня
остановиться. В конце концов я достал из мешка электрошоковое устройство,
которое когда-то заказал по почте, — Фрэнни уже видела эту коробку и
слышала мой рассказ о ней. Устройство для пытки электротоком. Я хотел
испробовать его на Фрэнни еще несколько месяцев назад, на она боялась
электричества больше, чем порезов, так что ничего не получилось. В этом
отношении она была непреклонна, поэтому я подумал, что уж если порезы ее не
испугали, то электричество испугает наверняка, и еще раз сорвал ленту,
которой был заклеен ее рот. Она плакала почти истерически, слезы лились по
ее мокрым щекам. Дав ей немного успокоиться, я снова заговорил. Когда я
сказал, что теперь буду делать все, что захочу, без ее согласия, она
перестала плакать, но грудь ее все еще тяжело вздымалась, и мне показалось,
что Фрэнни собирается сдаться. Однако когда она взглянула на меня, по ее
глазам я понял, что она не уступит. Думаю, на каком-то подсознательном
уровне Фрэнни хотела, чтобы я причинил ей боль, и считала, что заслужила
это, — возможно, ее все еще не оставляла идея загладить свою вину в
смерти Билли.
Я сделаю все, — прошептала она голосом, хриплым от
сдерживаемых рыданий. — Все. Ты мне нужен
. Ее уступчивость меня просто
взбесила — больше всего я хотел, чтобы она исчезла из моей жизни. Мне
пришлось снова заклеить ей рот, потом я прикрепил электроды к соскам и
включил ток.
По-прежнему глядя в потолок, М. задумчиво качает головой:
— Я не знаю, что случилось, — это не должно было ее убить.
Невысокое напряжение, на теле никаких ожогов. Я просто хотел припугнуть твою
сестру, заставить ее понять, что мы не подходим друг другу и ей следует
перестать мне звонить по пять, шесть, семь раз в день.
М. замолкает. Молчу и я. Загадка наконец разрешилась. М. считает, что это
был несчастный случай, и по некоторым причинам я склонна верить, что он
говорит правду. Поступающая от него информация усваивается мной не сразу — я
словно смотрю на ситуацию со стороны, с некоторого расстояния, и хотя слышу
его слова, но не могу на них реагировать.
— Ее сердце просто перестало биться, — говорит М. — Это
случилось мгновенно, за какие-то секунды, и я не знал, что делать. Я
попытался применить искусственное дыхание, но мне никогда раньше не
приходилось заниматься подобной процедурой, и у меня ничего не получилось.
Через пять минут я понял, что она мертва, но не мог остановиться, снова и
снова повторяя свои попытки. В конце концов я перестал суетиться и только
молча смотрел на нее. Как она могла умереть? Как такое могло случиться? Я не
собирался ее убивать. Это был несчастный случай. М. ненадолго замолкает.
— С тех пор я очень много прочитал об электричестве, — взяв себя в
руки, снова продолжает он. — Если ток накладывается на электрические
импульсы сердца, то оно останавливается. У Фрэнни не было проблем с сердцем,
всему виной просто роковая случайность — с ней ничего не должно было
случиться, однако... Однако случилось. — Он нервно смеется. —
Разумеется, я прекрасно понимал, как это выглядит со стороны. Полиция
никогда не поверит в версию несчастного случая, не поверит, что Фрэнни сама
позволила себя резать и пытать током. Следы от ножа по всему телу, кровь,
изолента — все это выглядело как преднамеренное убийство, как работа
психопата, маньяка. Я и хотел, чтобы полиция в это поверила — поверила
появлению в городе случайного маньяка.
Слова М. словно плавают по комнате, не сразу доходя до меня. Пожалуй, ему
едва не удалось совершить идеальное, нераскрываемое убийство способом,
который невозможно обнаружить.
— Откуда ты знал, что вскрытие не покажет смерть от электрошока? —
спрашиваю я.
— Я и понятия не имел об этом. Когда во всех газетах напечатали, что
причина смерти не определена, мне показалось, будто полиция умышленно
скрывает информацию. Я не знал, что это осталось загадкой.
Он не знал!
— Ты вел себя весьма осмотрительно. — Я абсолютно спокойна, и это
меня пугает — отчего-то теперь, когда я знаю ответы на все, ну почти на все
вопросы, у меня нет никакого желания мстить. Похоже, известие о случайной
гибели сестры вызывает у меня разочарование, это не умещается в моем мозгу,
все еще не расставшемся с версией о хладнокровном убийстве. — Полиция
не нашла твоих отпечатков пальцев, не нашла также твоих волос, волокон
ковра, приставших к твоим туфлям. Как тебе это удалось?
— Просто слепое везение. Когда я выходил из дома, начался весенний
ливень. — М. снова нервно смеется. — Было холодно, по улицам текли
бурные ручьи. Я надел резиновые ботинки и дождевик, которые всегда хранил в
гараже, чтобы не тащить в дом грязь, — вот почему на них не было
волокон от ковра. А отпечатков пальцев не осталось потому, что я, как только
вошел к Фрэнни, первым делом сменил шерстяные перчатки на резиновые. Опять
слепое везение — мысль об отпечатках пальцев даже не приходила мне в голову.
Когда я наказывал Фрэнни, то всегда надевал резиновые перчатки: это был
психологический жест, рассчитанный на то, чтобы ее запугать, заставить
вообразить худшее. Но в тот день у меня была еще и другая причина — я знал,
что, если она не отступит, мне придется ее резать, и не хотел пачкаться в
крови.
Что же касается отсутствия волос, то я не снимал пальто и шляпу, так как
рассчитывал зайти всего на несколько минут — просто чтобы ее испугать.
Потом, чтобы убедиться, что волос нигде не оставил, я тщательно пропылесосил
пол, заменил мешочек для пыли и спрятал его в вещмешок. В последний раз
взглянув на Фрэнни, я увидел, что на ее запястье остался медицинский браслет
Билли. Не знаю почему, мне захотелось забрать его. Придя домой, я снял всю
свою одежду и сложил в вещмешок вместе с остальным — скальпелем, ботинками,
перчатками, электрошоковым устройством, мешочком от пылесоса, в общем, я
положил туда все, кроме изоленты и браслета, которые зарыл на заднем дворе —
не знаю зачем, возможно, оставил на память. От остального я избавился.
Лента, которую ты нашла в моем чулане, была из другого мотка, но я сохранил
также еще кое-что — ее свитер, очки, серьги, несколько фотографий,
видеоленту с Рамо, а когда начал встречаться с тобой, то перенес их на
работу. После того как вещественных доказательств не осталось, уже ничто не
связывало меня с Фрэнни. Я знал, что в дневнике, который она вела, есть
упоминания обо мне, и хотел снять диски с ее компьютера, но затем передумал
— это было бы слишком подозрительно, особенно если бы полиция нашла
дополнительные копии, спрятанные где-то в ее квартире. Кроме того, маньяк не
станет задерживаться, чтобы возиться с компьютером. К тому же там не было
ничего опасного для меня — записи свидетельствовали только о том, что я
люблю грубый секс и Фрэнни с этим соглашалась.
М. смотрит куда-то в пространство, затем снова поворачивается ко мне.
— Если бы в тот день не было дождя, я бы попал в тюрьму, а не надев
шерстяные перчатки, оставил бы отпечатки пальцев на входной двери. Это была
единственная гроза за всю весну — на следующий день небо очистилось и
выглянуло солнце.
Я киваю в знак того, что усвоила эту информацию.
— Ладно, как насчет деревянной скульптуры, той, которую, по твоим
словам, Ян подарил Фрэнни?
— Она куплена в магазине в Сономе. — М. пытается пожать плечами,
но из-за наручников это у него не очень получается. — Я хотел, чтобы со
мной ты чувствовала себя легко, и мне нужно было выставить Яна виновным,
что, как выяснилось, было несложно, совсем несложно. Удачным явилось и то,
что он был знаком с Фрэнни: как только ты стала его подозревать, в твоих
глазах я оказался вне подозрений.
— А Марк Кирн? М. смеется.
— Тебе следовало больше доверять полиции, Нора. Конечно, они взяли
того, кого нужно, — против него были неопровержимые доказательства.
От горящих свечей в комнате становится жарко, мне кажется, что стены ее
сдвигаются.
— Ты делал анонимные звонки, посылал мне письма и фотографии, проник в
мой дом ночью, когда я спала...
М. кивает, с его лица не сходит самодовольная ухмылка.
— Где ты взял ключ от моего дома?
— Это проще простого, я получил его тем же способом, что и ключ Яна:
сделал дубликат в марте, в день, когда подмешал тебе снотворное и обмотал
бинтами.
Так у М. все время был ключ от моего дома! А я-то думала, что находилась в
безопасности!
— Значит, именно ты едва не сбил меня возле продуктового магазина?
— Нет, — поспешно говорит М. — Этого я не делал. Вероятно, то
была просто случайность или кто-то из детей хулиганил. Я никогда не пытался
тебе навредить, никогда.
Внезапно меня охватывает усталость. Я откидываю назад волосы и закрываю лицо
руками.
— Нора, я не собирался ее убивать, — голос М. звучит почти
ласково, — это была нелепая случайность. — Затем раздается вздох,
выражающий, однако, отнюдь не сожаление, а лишь нетерпение: дескать, загадка
раскрыта, инцидент исчерпан, и надо идти дальше. — Ты, разумеется,
понимаешь, почему я не вызвал полицию, — продолжает М. — Они ведь
наверняка меня арестовали бы. Спрашивается, почему нелепая случайность
должна перечеркнуть всю мою жизнь?
До меня наконец полностью доходит откровенная мерзость его поведения.
Реальность возвращается, слова снова приобретают точный смысл.
— Ты убил Фрэнни, — отняв руки от лица, говорю я.
— На твоем месте я отказался бы от нравоучительного тона. — Взгляд
М. становится холодным. — Смерть есть смерть: случайная или от аборта —
результат все равно один.
— Нет! Неправда! — Мне становится не по себе.
Не обращая внимания на мои возражения, М. не спеша продолжает:
— Ты отняла жизнь, я тоже — мы оба убийцы, Нора, толь ко я совершил
убийство случайно, а ты обдуманно. Теперь скажи мне, чья вина больше? Я не
знаю. Я чувствую угрызения совести. Мне хотелось бы переиграть тот день, но
я не могу этого сделать. И потом, разве можно предвидеть случайность? Да и
сама Фрэнни виновата: она. согласилась, чтобы ее пытали, а значит, разделяет
часть ответственности за свою смерть.
Слова М. приводят меня в бешенство.
— Как ты любишь искажать правду! — Я почти кричу. — Ты можешь
оправдывать все, что хочешь, можешь заявлять, что Фрэнни сама виновата в
своей смерти, но это ничего не меняет. — Мой гнев все
усиливается. — Ты издевался над ней, резал ее, потом убил — и ты за это
заплатишь.
М. надменно улыбается.
— Это все пустые угрозы, Нора. Полиция меня не тронет даже после моего
так называемого признания. Единственное, что доказывает видео — что смерть
твоей сестры была случайностью. Ты ничего не сможешь сделать.
В голосе М. я слышу насмешку, издевательство. Мне хочется снова схватить
ремень и душить его до тех пор, пока он не посинеет.
— На твоем месте я бы не стала на это рассчитывать. — Чувствуя,
что теряю над собой контроль, я придвигаюсь к кровати. — Остаток жизни
ты проведешь в тюрьме.
— Не надейся, ни единого дня.
Я больше не в силах сдерживаться.
— Когда приедет полиция, увидит тебя распростертым на кровати,
посмотрит видео — возможно, они найдут, за что тебя арестовать.
Сняв со стены плеть, я поворачиваюсь к М.
— А возможно, они сначала испробуют на тебе одну из этих плетей. Или ты
предпочитаешь палку? Как тебе это понравится? Готова поспорить, что ты сам
никогда не испытывал боли, не так ли? Ты только причинял ее другим.
— Не будь смешной, — коротко бросает М. Разумеется, для него это
игра, а смерть Фрэнни — просто неприятный инцидент.
Моя рука дрожит от вновь обретенной ярости. Я резко взмахиваю плетью, и она
со свистом опускается на бедра М. На них мгновенно появляется красная
полоса. М. со стоном поднимает вверх ноги, пытаясь защитить свои гениталии.
Глаза его затуманены бешенством.
— Тебе это не нравится, не так ли? — с насмешкой говорю я и,
отбросив плеть, беру бамбуковую палку, которой ударяю его изо всей силы,
оставив вдоль бедра длинный красный рубец. М. кривится от боли, но не издает
ни звука. Тут во мне что-то меняется — теперь я наслаждаюсь, глядя, как он
мучается; мне хочется продолжить, я хочу, чтобы он кричал от боли, как это
делала Фрэнни. Я ударяю его снова и снова, и каждый удар палки еще сильнее
разжигает мой гнев. М. ужом вертится на кровати, лягается, но никак не может
от меня ускользнуть. Палка прорывает кожу, появляется кровь. Я делаю шаг
вперед и снова бью его палкой, с опозданием поняв, что подошла слишком
близко — извернувшись, М. ударяет меня ногой в бедро. Я отпрыгиваю назад и
падаю рядом с картонными коробками, которые сваливаются на меня. Я свирепо
смотрю на М., мое сердце бешено стучит.
Лицо М. искажено гримасой боли, все его тело исполосовано красными рубцами и
залито кровью. Меня трясет. Я не могу понять, как поселился в моем теле
некий субъект, пожираемый бесконтрольной яростью, снедаемый одной мыслью:
уничтожить другое человеческое существо.
Наконец мне удается расстаться с палкой, и я направляюсь к двери.
— Пойду позвоню в полицию.
— Иди, — тяжело дыша, искаженным от боли голосом говорит М. —
Ты надела на меня наручники без моего согласия и сама и пойдешь в тюрьму.
Войдя в спальню, я поднимаю трубку телефона, но тут же снова кладу ее на
место. Кажется, М. что-то кричит о пожаре — наверное, его очередной трюк:
разумеется, он не хочет, чтобы я вызывала полицию. Все-таки я не спеша
выхожу из спальни, а потом за несколько метров от
комнаты для дрессировки
,
почувствовав запах дыма, ускоряю шаг.
В углу, рядом с кроватью, горят картонные коробки.
— Это все свечи, — хрипло сообщает М. Он старается держаться
спокойно, хотя его тело залито кровью. — Коробки загорелись, когда ты
их опрокинула.
Я вспоминаю, что действительно утром поставила на коробки несколько
зажженных свечей. Пока огонь еще слаб, не сильнее пламени в камине —
достаточно его чем-нибудь на крыть, чтобы он потух.
— Куда ты дел одеяло? — спрашиваю я, роясь в ящиках шкафа.
— Брось, Нора! — В голосе М. слышится паника. — Забудь об
одеяле и отпусти меня!
Ящики один за другим падают на пол. Я не нахожу ни одеяла, ни чего-либо еще,
пригодного для того, чтобы сбить пламя. Подбежав к М., чтобы освободить его,
я внезапно останавливаюсь. Ключ от наручников лежал на столе, но теперь стол
опрокинут и его нигде не видно.
— Давай же!
— Сначала мне надо найти ключ. — Опустившись на колени, я начинаю
шарить руками по полу, отодвигаю в сторону коробки, переворачиваю стол, но
это не помогает. Заглянув под кровать, я вижу в углу сложенное одеяло, но
по-прежнему продолжаю искать ключ.
— Нора!
Я поднимаю голову. Пламя довольно сильно разгорелось, оно уже подбирается к
кровати. Схватив одеяло, я пытаюсь сбить огонь. Во все стороны летят искры,
одна из них попадает на штору, и та немедленно вспыхивает. Жарко, огонь ярко
пылает, становясь все больше, все смертоноснее. Теперь одеяло уже не
поможет.
Я отхожу назад, бросаю взгляд на М. и вижу его перекошенное лицо.
— Огнетушитель! — Выбежав из комнаты, я нахожу его на кухне,
хватаю и бегу обратно, но на пороге останавливаюсь, потрясенная увиденным.
За прошедшие несколько секунд пламя вдвое увеличилось в размерах. Угол
комнаты напоминает гигантский костер, его золотистые языки лижут стены,
ковер тоже в огне, потолок почернел от дыма. М., лице которого напоминает
маску ужаса, беспомощно наблюдает, как огненная змейка подбирается уже к
самой кровати.
Я направляю огнетушитель на участок возле постели и нажимаю рукоятку. Из
сопла вырывается струя белого порошка. Я нажимаю еще — огнетушитель снова
выбрасывает струю порошка. Снова нажимаю. Ничего. Смотрю на указатель — он
находится в красной зоне. Огнетушитель пуст.
Я отбрасываю его в сторону, как можно быстрее сворачиваю ковер, чтобы не
занялся пол, и выбегаю из комнаты. Сзади слышатся крики М. — он думает,
что я оставила его умирать. Вбежав в спальню, я бросаюсь к телефону и
начинаю набирать телефон Службы спасения, но вдруг останавливаюсь в
раздумье. Я ведь действительно могу просто оставить его здесь. Он заслужил
смерть. Без него мир станет лучше. Уже второй раз за этот день я разыгрываю
из себя Бога, определяя ценность жизни М. Из задней комнаты все еще
раздается его душераздирающий крик. И тут мой разум делает свой выбор: я не
палач.
Я набираю 911, даю диспетчеру всю необходимую информацию и бросаю трубку, а
потом, сорвав с постели покрывало, бегу к М. По дороге я слышу, как он зовет
меня по имени, умоляя не дать ему сгореть заживо.
Добежав, я вижу, что огонь уже охватил добрую половину комнаты. Ужасно
жарко, от дыма и недостатка кислорода тяжело дышать. Я набрасываю покрывало
на языки пламени, полыхающие возле кровати, и рукой пытаюсь сбить огонь
возле самых ног М. Покрывало тут же загорается. Я отступаю, не зная, что
делать; барабанные перепонки в моих ушах чуть не разрываются от криков М.
Я озираюсь по сторонам. Здесь нечем сбивать пламя. Если даже принести ведро
воды, это не поможет, тут нужен брандспойт.
Пламя поднимается вверх, снова подползает к кровати и движется к двери.
— Сделай же что-нибудь! — кричит М. Он наполовину сполз с кровати,
его ноги, окровавленные, в красных рубцах, нелепо свисают с нее, а руки изо
всех сил натягивают цели, которые приковывают его к стене. Кожа вокруг
наручников покраснела от крови; он дергает цепи, пытаясь вырвать болты из
стены. Это бесполезно, они на штифтах, но М. сейчас не в состоянии
рационально мыслить.
— Мои инструменты! — кричит он. — В гараже! Ящик с
инструментами!
Увы, уже слишком поздно. Окно блокировано огнем, языки пламени подбираются к
двери. Через несколько минут, может быть, даже секунд, мы окажемся в
ловушке.
Завидев на стене саблю, я снимаю ее.
— Ничего не получится, — безнадежно говорит М. — Цепь слишком
толстая.
— Знаю. — Я подхожу ближе к нему.
Задыхаясь от дыма, М. кашляет и смотрит на меня пустым взглядом, не понимая,
зачем мне понадобилась сабля. Затем его охватывает новая волна паники — он
думает, что я собираюсь его убить.
Стоя рядом с кроватью, я смотрю на М. Если сейчас же ничего не предпринять,
мы оба сгорим. Думая о том, как он заставлял страдать Фрэнни, я придвигаюсь
...Закладка в соц.сетях
