Жанр: Любовные романы
Сверху и снизу
...гибаемая как сталь, но в постели ей хотелось от
всего этого избавиться, хотелось, чтобы ею кто-то командовал. В тот вечер,
когда я связал ее и легонько отшлепал рукой, я понял, как это здорово —
иметь такую власть. Такой переменой ролей мы оба наслаждались, и я продолжал
это практиковать даже после того, как мы перестали встречаться. С тех пор
мои женщины всегда мне подчинялись.
Я пытаюсь заговорить, но он не дает мне раскрыть рот.
— Не спрашивай почему — возможно, здесь нет никакой психологии. Люблю
командовать — и точка. Это часть меня, часть моей личности, так же, как
желание подчиняться было частью ее личности — и твоей. Я люблю связывать
женщин и люблю колотить их по голым ягодицам. С разными женщинами я позволяю
себе разное. Например, тебя я люблю бить ремнем — это возбуждает, у меня
сразу возникает эрекция. Скоро я буду бить тебя и лопаткой, и кнутом, и
всем, чем захочу. Я буду хлестать твою задницу, твои бедра, спину, груди,
даже твою промежность. Чего я не буду делать, если ты, конечно, сама не
попросишь, так это резать тебя и пускать кровь. Экзекуции, которые я
провожу, не имеют ничего общего с насилием. Ты действительно можешь мне
доверять, Нора.
Его слова звучат убедительно, но я думаю о том, не говорил ли он их Фрэнни
незадолго до ее смерти, и оттого по-прежнему ему не доверяю. Я не даю ему
себя связывать, и М. с этим соглашается. Он сажает меня на кровать, затем
снимает туфли и носки, расстегивает поясной ремень. Я с ужасом жду, что
сейчас он начнет меня бить — отказавшись от пут, я сама дала ему повод меня
наказать. Но вместо этого М. встает, не спеша пересекает комнату и кладет
ремень на комод. Я думаю, что ему доставляет удовольствие держать меня в
напряженном ожидании.
— Хочу кое-что тебе показать. — Он берет меня за руку, и мы идем в
кабинет. М. говорит, чтобы я села на софу перед телевизором, и ставит
видеокассету. У него большая коллекция порнографических фильмов, и эту
запись мы уже смотрели. Порнография возбуждает меня при условии, что она
хорошо сделана. Обычно, однако, после пятнадцати-двадцати минут фильм мне
надоедает и мне хочется прямой стимуляции от М.
На экране появляется название —
Отцовская любовь
, — и я сразу
понимаю, что это видео на тему инцеста. Я ложусь на софу и стараюсь
устроиться поудобнее. М., все еще одетый, садится в кресло, стоящее слева от
меня. Обычно мы смотрим фильмы именно в таком положении — М. любит
наблюдать, как я смотрю видео, наблюдать за моей реакцией, определять, что
именно меня возбуждает. Иногда он заставляет меня мастурбировать перед ним,
в то время как сам спокойно наблюдает.
В картине заняты только двое актеров — сорокалетний мужчина и маленькая
девочка. На вид ей девять или десять лет. Я цепенею, поняв, что это
нелегальное видео. Мужчина снимает с нее одежду, и девочка становится перед
камерой. Это не восемнадцатилетняя девица, изображающая из себя
ребенка, — у нее узкие бедра, нет грудей, нет волос на лобке. Мужчина
кладет девочку на стол и задирает ей ноги.
— Не могу на это смотреть! — Я встаю, чтобы выключить
видеомагнитофон. — Такое видео аморально, отвратительно.
— Но оно тебя возбуждает.
— Нет! — Я подхожу к его столу и сажусь, скрестив ноги. Внезапно
меня начинает смущать моя нагота.
— Как только ты увидела девочку, ты поняла, что она настоящая. Тем не
менее некоторое время ты смотрела на нее как загипнотизированная.
— Но... Я не знаю. Просто никогда не видела таких фильмов.
— Что ж, ладно.
Его ответ меня смущает.
— Вы и Фрэнни заставляли это смотреть? Он кивает.
— Вы позволяли ей выключать магнитофон?
— Нет, но она могла это сделать. Я не чинил ей никаких препятствий.
Меня бесит его спокойствие.
— Этого и не требовалось — вы ее просто шантажировали
Делай, что
говорю, или я тебя брошу
.
Смотри это, или я тебя брошу
.
— Она могла выключить магнитофон точно так же, как сделала ты. У нее
был выбор.
— Нет, не было. Она любила вас и сделала бы все, что вы попросите, а вы
пользовались этим. — Я подхожу к софе и сажусь, внезапно почувствовав
себя очень усталой.
— Может быть, и так, — небрежно говорит он, — но как насчет
тебя, Нора? Ты ведь сильнее Фрэнни. Если ты действительно не захочешь что-то
делать, то не будешь. У тебя-то есть выбор — Довольно улыбнувшись, он
добавляет: — Все, что ты делаешь со мной, ты делаешь только потому, что сама
этого хочешь.
— Неправда! Я хочу узнать больше о Фрэнни! Встав, М. ставит кассету на
перемотку.
— Не обманывай себя, детка. Ты здесь находишься исключительно по своей
воле, потому что тебе нравится секс, тебе нравится боль, тебе нравлюсь я.
Он вынимает видео из магнитофона и кладет его в карман, а потом, подойдя ко
мне, садится рядом и кладет руку мне на колено.
— Так что не надо выставлять Фрэнни как оправдание — ты все делаешь
только ради себя.
М. не прав и знает об этом. Моя свобода выбора иллюзорна. Я хочу его и тот
странный секс, который он предлагает, даже очень хочу, но выбора у меня
никогда не было. Если я уйду от него, то не смогу ничего узнать о смерти
Фрэнни, а это исключено — я обязана выяснить правду.
Неожиданно М. опрокидывает меня на софу и почти нежно занимается со мной
любовью, к чему я совершенно не готова. Нежная любовь — это не наш стиль.
Глава 21
Приехав домой и загнав
хонду
на подъездную дорожку, я сижу в машине и
думаю. Видео с маленькой девочкой не выходит у меня из головы. Она ведь не
старше десяти. Я знаю, конечно, что такие вещи случаются, но до сих пор
никогда сама с ними не сталкивалась. Когда я слышу о детской порнографии или
детской проституции, мне сразу приходят на ум далекие страны — Таиланд,
Вьетнам, Камбоджа, — но только не Соединенные Штаты. Конечно, это
наивно — наша страна тоже имеет свои пороки, и пока существует рынок
детского порно, кто-то будет его снабжать.
Я вспоминаю Фрэнни, когда ей было девять или десять лет, но не могу
представить ее в подобном видео — это совершенно неправдоподобно. Ну а сама
я в девятилетнем возрасте все еще играла в куклы, была скаутом, беспокоилась
о том, какое платье надеть в школу, — нормальное детство с нормальными
воспоминаниями. Такое же должно было быть у девочки на видео.
Налетает легкий ветерок, и под его дуновением растущие возле моего дома
кипарисы слабо покачиваются. Среди их ветвей снуют свившие здесь гнезда
птицы. В доме пусто, и сегодня мне не хочется оставаться одной. Я взвешиваю
варианты и обнаруживаю, что их не слишком много. Ян работает, а М. я не хочу
видеть. С друзьями и коллегами я порвала все отношения, семьи у меня нет.
Я прижимаю руки ко лбу, пытаясь вспомнить то время, когда Фрэнни была совсем
маленькой. В течение многих лет я изводила родителей просьбами родить мне
брата или сестру — желательно сестру, с которой можно было бы играть, когда
мы выезжали в походы или на пикники; с ней я могла бы секретничать,
жаловаться, когда считала, что папа и мама ведут себя несправедливо. Они
таки наконец родили Фрэнни, ни было уже поздно — десятилетняя разница в
возрасте исключала возможность совместных игр. Получилось, однако, еще
лучше. Когда родители привезли Фрэнни из больницы домой, мама сказала, чтобы
я села на кушетку, и дала мне в руки ребенка. Фрэнни была такой крошечной,
такой беспомощной, что я сразу почувствовала огромную любовь к этому
маленькому существу, которое всего несколько минут назад появилось в моей
жизни. После этого я стала для Фрэнни второй матерью и после школы сразу
спешила домой, чтобы играть с ней, кормить ее, одевать. Я забросила всех
своих кукол; в моем распоряжении был настоящий ребенок, и я знала, что когда-
нибудь у меня будет много собственных.
Закрываю глаза и вижу, как мама, сидя возле кухонного стола, кормит Билли, в
то время как я купаю Фрэнни в фарфоровой раковине. Мне хочется вернуть это
время, хочется снова посадить Фрэнни в теплую воду, покрытую пеной для
ванны, и смотреть, как она смеется и короткими толстыми пальчиками пытается
раздавить пузыри; хочется погрузить под слой пены желтую утку, словно это
подводная лодка, и, когда Фрэнни не смотрит, вдруг отпустить ее: утка
выныривает на поверхность, вся покрытая пузырьками, и Фрэнни кричит от
восхищения, в то время как мама, улыбаясь, смотрит на нас, держа Билли возле
груди. Потом домой приходит папа; он врывается на кухню с портфелем под
мышкой и хватает со стола газету, на ходу поправляя очки. Все это он
проделывает так быстро, что для нас время как бы останавливается. Фрэнни
радостно кричит и протягивает к нему ручки, на ее лице появляется такая
широкая улыбка, словно она не видела его много недель. Папа смеется своим
прерывистым смехом, ставит портфель, одаряет маму поцелуем и гладит по
голове Билли. Потом со словами
Ну как там мои остальные девочки?
он
подходит ко мне, обнимает и щекочет Фрэнни под подбородком.
Я хочу вернуть это время, хочу вынуть Фрэнни из воды, очень стараясь ее не
уронить, а потом тельце, розовое, теплое и скользкое, положить на застланный
полотенцем стол, завернуть в любимое, с Микки-Маусом, полотенце и вытереть
досуха; я хочу снова обработать ее детской присыпкой и поцеловать животик,
нежную, бархатистую, приятно пахнущую тальком кожу, в то время как Фрэнни
тянется к моим волосам, сжимает кулачки и нетерпеливо зевает; я хочу втирать
тальк в ее крошечные ножки, а потом дуть на ее ступни и по очереди целовать
ее детские пальчики, смотреть, как она зевает и глазки у нее закрываются;
мне хочется положить Фрэнни в ее теплый спальный мешок, сделанный из овечьей
шерсти, и держать у своей груди, уже почти уснувшую, вдыхать ее сладкий
запах, а потом прижаться щекой к ее волосам и поцеловать ее в головку, один
только раз, когда она уже крепко уснет у меня на руках.
А вот Фрэнни в пятилетнем возрасте — совсем такая, как на фотографии: она
робко улыбается, каштановые волосы закручены в косички, подбородок подперт
рукой. Фотограф безуспешно пытался заставить ее опустить руку пониже. Мне
тогда пятнадцать, и роль второй матери уже потеряла для меня свою
привлекательность. Фрэнни исполнилось пять лет, Билли четыре, и их
существование утратило для меня элемент новизны. Я, конечно, их любила, но
они постоянно меня раздражали — ходили за мной по дому, вечно жаловались
друг на друга, тайно пробирались в мою комнату и вырывали фотографии
животных из моих любимых журналов, а потом раскрашивали друг другу
физиономии моей губной помадой. В те дни мне были больше интересны мальчики,
и меня раздражало, что субботним вечером приходится выполнять роль сиделки,
чтобы папа и мама могли пойти в кино, за что я, естественно, винила Фрэнни и
Билли.
В семнадцать лет я уже переживала кризис подросткового возраста и обращала
мало внимания на своих брата и сестру, в восемнадцать же и вовсе уехала
учиться в колледж. Время от времени я приезжала, но была слишком поглощена
занятиями, экзаменами, подработкой в местной газете: я строила свое будущее,
а моя семья — родители, Билли, Фрэнни — относились к прошлому, были частью
старой жизни, пусть очень важной, но из-за этого они неизбежно отходили на
второй план. В промежутке от восемнадцати до двадцати четырех — до момента,
когда Фрэнни переехала ко мне жить, — я ее почти не помню, разве что
какие-то отрывочные эпизоды во время моих приездов домой на дни рождения или
на Рождество, да еще на похоронах Билли, где она, словно в трансе, жалась
где-то в стороне и ни с кем не разговаривала. В общем, все это сохранилось в
сознании очень смутно. Именно тогда Фрэнни больше всего нуждалась во мне, а
я этого не замечала.
Я захожу в дом, опечаленная тем, что все мои добрые воспоминания о Фрэнни
относятся лишь к первым годам ее жизни. Скоро приедет Ян, и я начинаю
готовить ужин: жареная рыба, салат и булочки.
Войдя, он подходит ко мне сзади, обнимает за талию и целует в шею. От него
очень приятно пахнет, и я догадываюсь, что он, как это часто бывает, заехал
в цветочный магазин на Ф-стрит, чтобы купить мне букет бело-голубых люпинов
и наперстянок.
Пока мы ужинаем, Ян рассказывает мне, как прошел день. Он успел заехать в
свою квартиру и переоделся в джинсы и красно-серую клетчатую рубашку, так
что сейчас больше похож на лесоруба — такой же крупный, коренастый, нож и
вилка едва заметны в его лапищах. Но в то же время у него мягкий голос, и
когда он рассказывает мне, что случилось сегодня в Капитолии (он об этом
написал), я перегибаюсь через стол и хватаю его за руку — ровный тон его
голоса и прикосновение мягкой ткани его рубашки приносят мне успокоение. Я
знаю, что Ян понял бы меня и не стал упрекать в том, что я намеренно
игнорировала Фрэнни.
Через некоторое время мы ложимся в постель. Привыкшие к наготе друг друга,
мы спокойно раздеваемся и уже в купальных халатах чистим зубы,
причесываемся, пользуемся туалетом. Поправив постель, я снимаю халат. В
висящем на двери гардероба зеркале я вижу свое отражение — у меня безволосый
лобок — вскоре после того, как М. одел меня как школьницу, он заставил
побрить его.
Ян сразу отнесся к подобному нововведению с подозрением.
— Это еще зачем? — спрашивает он, глядя на мой лобок. У него
хмурое лицо, лоб наморщен.
— Специально для тебя, — чуть замешкавшись, отвечаю я. Он начинает
молча расхаживать по комнате, затем выпаливает:
— Ты встречаешься с другим мужчиной?
— Что?
— То, что слышала. Встречаешься с кем-нибудь еще? Я не отвечаю. Уж не догадался ли он обо всем?
— Думаешь, я не замечаю твоего частого отсутствия, Нора? В половине
случаев, когда я хочу прийти, ты отвечаешь, что занята. Я звоню тебе поздно
вечером, и тебя нет дома.
Меня охватывает чувство вины.
— Иногда я не подхожу к телефону. — Мои слова звучат не очень
убедительно. — А если я устала или не в настроении разговаривать, то
включаю автоответчик.
Я робко пытаюсь его обнять, но Ян отстраняется.
— Ответь, пожалуйста, на мой вопрос, — резко говорит он.
— Ты единственный, кого я люблю, и это правда. Единственный. — Но
не единственный, с кем трахаюсь, тут же против воли добавляю я про себя.
Ян долго молчит, потом наконец спрашивает:
— Ты уверена? Я киваю.
Он немного успокаивается.
— Прости, Нора. Не знаю, но почему-то иногда мысль о твоей измене
приходит мне в голову. Я пытаюсь сдерживаться, но не всегда удачно. —
Он долго молчит, потом вдруг добавляет: — Нет, неправда. Я знаю, почему я
такой. Это все из-за Черил.
На его лице написана такая боль, какой я раньше никогда у него не видела.
— Она пробудила во мне что-то такое, о чем я раньше и не подозревал.
— Со мной это тоже произошло, когда умерла Фрэнни. Я не думаю, что...
— Нет, — прерывает меня Ян. — Я говорю не об убийстве Черил.
Я говорю о... О том, как мы проводили время вместе. Наши отношения были
мучительны. Она обманывала меня, встречалась с другими мужчинами. Это
происходило не часто, но достаточно для того, чтобы сводить меня с ума. Я
надеялся, что она изменится, но напрасно. Это было так... безобразно. Я не
знал, что способен на такой безудержный гнев, — и это меня пугает.
Больше я такого не выдержу. — Он притягивает меня к себе и тихо
говорит: — Не делай этого со мной, Нора, пожалуйста.
Мое чувство вины стократ усиливается.
Потом, когда я сумела убедить Яна, что побрилась исключительно ради него, он
пришел в дикий восторг, сказав, что ни одна из его бывших подружек не делала
этого. Он не мог оторвать от меня руки и даже через несколько дней постоянно
задирал мне юбку или спускал джинсы — лишь бы посмотреть еще разок. Теперь,
однако, он уже привык видеть меня безволосой, а увидев, какие страдания
доставляет мне бритье, сказал, чтобы я снова отрастила волосы, Я заверила
его, что люблю, когда лобок голый, — просто чтобы он отстал от меня. И
уж конечно, он не догадывается, что на этом настоял М.
Заслышав слабые звуки пианино, я останавливаюсь, а потом дергаю дверь. Она
не заперта, и я вхожу. Сквозь стекла льются лучи послеполуденного солнца,
ярко освещая стоящую в углу, в кадке, плакучую смоковницу с блестящими
листьями, похожими на листья ивы. Я прислушиваюсь, но не могу понять, какую
пьесу играет М., — что-то легкое, романтическое.
Я подхожу к двери кабинета, но М. не поднимает взгляда от пианино. Волосы
его слегка взъерошены, и вообще у него такой вид, будто он находится в сотне
миль отсюда, — на столько его захватила музыка. Это меня возбуждает. Я
хочу, чтобы он трахнул меня на своем драгоценном пианино, но тут же
вспоминаю о продранных на коленях серых тренировочных брюках и длинной
голубой блузе с обтрепанными рукавами, доставшейся мне от одного бывшего
приятеля.
Мелодия учащается, длинные, элегантные пальцы М. как бешеные летают над
клавишами. Внезапно он хмурит брови.
— Черт побери! — Он прекращает играть, затем, проведя рукой по
волосам, начинает снова, по-прежнему не замечая меня. Должно быть, он взял
не ту ноту, хотя я этого и не заметила.
Чтобы не беспокоить его, я отхожу от кабинета и направляюсь в гостевую
спальню. Здесь темно, как в пещере. Я нащупываю на стене выключатель и
поворачиваю его, но ничего не изменяется — очевидно, в комнате еще нет ламп.
Приходится идти на кухню за фонариком.
Открыв ящик для хозяйственных принадлежностей, я обнаруживаю там скотч,
точильный камень, ручки, пару ножниц и, наконец, инструкцию по эксплуатации
микроволновой печи, а в шкафчике для веников, кроме прислоненных к стене
веников и швабр, а также ведер для мусора, нахожу на полке красный
огнетушитель и рядом с ним фонарик. Я хватаю его и через весь дом
возвращаюсь в гостевую спальню, задержавшись у дверей кабинета. М. все еще
играет и не замечает моего присутствия.
Оказавшись в спальне, я включаю фонарик. Конус яркого света падает на стену.
Я передвигаю его на соседнюю стену, потом на следующую. Вся комната
выкрашена в черное, тяжелые черные шторы отгораживают ее от солнечного
света. Подойдя к шторам, я отодвигаю их и обнаруживаю, что окно загорожено
светонепроницаемым экраном. На полу лежит черный овальный ковер, на фут не
доходящий до стен.
Комната для дрессировки — так назвал ее М. Скоро я узнаю, для чего она.
Почувствовав приступ тошноты, я гашу фонарик и выхожу, закрыв за собой
дверь, а потом, возвратив фонарик на место, стою и слушаю музыку. Теперь она
другая — мрачная, печальная. Это напоминает мне о поездке на побережье в
середине зимы: серое, унылое море, туман, окутывающий горные вершины,
наводят на мысль о тщетности человеческих усилий.
Я оставляю дом М. прежде, чем он замечает мое присутствие.
Через несколько дней, пока М. принимает душ, я снова беру фонарик и
отправляюсь в бывшую гостевую спальню. Именно бывшую, поскольку ни один
гость теперь не согласится здесь ночевать. В одном углу с потолка свисают
длинные цепи, какие-то кожаные веревки, похожие на упряжь, ремни, стремена,
а в середине комнаты находится дыба с хромированными шкивами, нейлоновыми
подшипниками и веревкой, закрепленной на деревянной потолочной балке. Я
освещаю потолок и вижу в разных местах множество металлических крюков. До
сих пор М. говорил мне, что комната еще не готова.
Вчера, слушая унылую музыку М., я вдруг поняла, какой однообразной стала моя
жизнь. Я оказалась в совершенно изолированном мрачном мире, в центре
которого находится М. А ведь у меня была работа, были друзья. Теперь я все
это потеряла. Сейчас середина июня, а с Мэйзи я последний раз виделась в
феврале, когда начала встречаться с М. До того как умерла Фрэнни, Мэйзи была
моей самой близкой подругой, но и с ней я порвала. В субботу я звоню Мэйзи,
затем, по ее настоянию, еду к ней домой. Недавно она купила в центре
Сакраменто старый, построенный в викторианском стиле дом с мансардой, и я
уже несколько месяцев обещаю ей приехать его посмотреть. Притормозив, я
поворачиваю за угол и сверяюсь с адресом, а затем останавливаюсь перед
огромным трехэтажным строением. Улица очень симпатичная, тенистая,
обсаженная высокими изящными вязами и развесистыми платанами, но сам дом
находится в довольно скверном состоянии. Мзйзи говорила, что собирается его
отремонтировать, но такого запустения я не ожидала: краска облупилась,
крыльцо просело, ставни сорвались с петель. Окна загрязнены настолько, что
стали полупрозрачными, а на дорожке валяется помятый мусорный бак.
Я вхожу в дом. Прямо передо мной находится старая лестница со скрипучими
ступенями. В обшарпанном коридоре с потолка свисает перегоревшая лампочка. Я
поворачиваю на право и попадаю в окрашенную в ярко-алый цвет гостиную, в
которой царит полумрак. Стоящий вдоль стены стол накрыт тяжелой скатертью.
— Наконец-то ты приехала, — слышу я за спиной голос подруги и
оборачиваюсь.
На Мэйзи белое платье с большими вышитыми розами — я уже и забыла, что она
обычно носит именно такие, с вышивкой, при виде которой мне хочется
застонать. Чтобы не были заметны ее тонкие губы, Мэйзи чересчур рьяно
пользуется губной помадой, причем всегда слишком яркой. В результате, когда
она улыбается, улыбка расплывается у нее по всему лицу.
— Я так рада, что наконец тебя вижу, — говорит Мэйзи и, подбежав
ко мне, крепко меня обнимает.
— Я тоже.
Отстранившись на расстояние вытянутой руки, Мэйзи внимательно рассматривает
меня из-за толстых стекол своих очков.
— Выглядишь ужасно, — наконец констатирует она. Я пожимаю плечами.
Мне нечего сказать на эту тему.
— Пойдем, — Мэйзи берет меня за руку, — сейчас ты увидишь
нечто грандиозное.
На самом деле я вижу все то же — перила нужно починить, стены покрасить,
кроме того, надо заменить все трубы и заднюю дверь. Пытаюсь найти что-то
достойное похвал и наконец останавливаюсь на потолке.
— Мне нравится, когда своды так разрисованы, — говорю я. К
счастью, бесконечная болтовня Мэйзи дает возможность скрыть мое подлинное
настроение.
Подруга ведет меня в детскую — единственную комнату, находящуюся в
относительно сносном состоянии, и демонстрирует мне своего двухлетнего сына,
который, засунув в рот палец, крепко спит в белой деревянной кроватке. На
нем синяя маечка и подгузник с изображениями динозавров. У ребенка пухлые
ручки и ножки, вьющиеся рыжие волосы, а по курносому носу щедро рассыпаны
веснушки.
— Скоро ты тоже такого захочешь, — шепчет Мэйзи и улыбается. С тех
пор как она родила ребенка, у нее навязчивая идея, что быть матерью-
одиночкой совсем нетрудно.
— Вот уж нет, — говорю я и глажу ребенка по щеке. У него мягкая,
нежная кожа. Когда Билли и Фрэнни были маленькими, я верила, что когда-
нибудь тоже стану матерью, но этого так и не произошло. И в двадцать пять, и
в тридцать я все делала карьеру, а мои подруги одна за другой выходили замуж
и рожали детей. Разве это лучше? Мужчины уходят, дети вырастают и тоже
уходят. В конце концов у вас остается только карьера. Во всяком случае,
именно эти доводы я твердила себе и всем: для меня они звучали почти
убедительно.
Мы уходим из детской, и Мэйзи демонстрирует мне комнаты жильцов; те как
будто совсем не возражают против нашего вторжения. Гордясь своим
приобретением, Мэйзи проводит меня по всему дому.
— О, я знаю, здесь требуется много работы, — говорит она, когда мы
возвращаемся обратно в гостиную. — Но только представь себе, каким этот
дом будет года через два, когда я все закончу!
— Думаю, просто замечательным, — совершенно искренне говорю я. Дом
находится в полном запустении, но я завидую той страсти, с которой Мэйзи
стремится поднять его из руин. А вот меня со дня смерти Фрэнни мало что
интересует, кроме поимки ее убийцы.
Я сажусь на софу, обитую ярко-красной бархатной тканью, притихшая Мэйзи
стоит рядом. Из спальни наверху доносится какой-то невнятный шум. Я
складываю руки на коленях и долго смотрю на них.
— Мэйзи! — Отчего-то мне трудно говорить. — Прости меня.
— За что?
— За то, что не отвечала на твои звонки. За то, что
...Закладка в соц.сетях
