Жанр: Любовные романы
Гобелен
...она поступала сообразно своим
сиюминутным желаниям, не задумываясь о последствиях, то теперь тщательно
взвешивала все "за" и "против". Она
проявляла мужество и решительность, когда боролась за права несчастных детей.
Она даже не побоялась бросить вызов
такому могущественному человеку, как Уильям Питт.
Нет, она уже не была прежней Лаурой.
Новая Лаура не стала бы устраивать глупейший маскарад, дабы заполучить
Алекса. Она не стала бы терпеть интриги
Питта, затеявшего тайную переписку с ее мужем. И эта новая Лаура не сидела бы
дома, охваченная скорбью, если бы узнала
об отъезде мужа. Она разозлилась бы на него и, вместо того чтобы покорно
дожидаться его дома, отправилась бы следом за
ним, даже если бы ей пришлось рожать во время морского сражения.
Она бы требовала от него любви, не желая с благодарностью принимать редкие
признания. Она бы стала ему настоящей
помощницей и не чувствовала бы себя девочкой, наивным ребенком...
Алекс одарил ее любовью и страстью, но его смерть преподнесла ей неожиданный
и еще более дорогой подарок.
Его смерть заставила ее повзрослеть.
Странно... Ей очень хотелось рассказать Алексу о том, чему она научилась, но
ведь именно из-за того, что он погиб, она
смогла научиться всему этому.
Да, она очень быстро повзрослела.
Она могла бы сравнить себя со свечой, горевшей ярко и сгоревшей слишком
быстро. Она сожгла себя во имя Алекса.
Когда от нее совсем ничего не осталось, собрала оплавившийся воск и слепила себя
заново. На этот раз она горела не так
ярко, но пламя было ровнее, так что затушить его не так-то просто.
Алекс был ее прошлым, человеком из того прошлого, которое никогда не
вернется, как она сама не сможет стать прежней
Лаурой. Алекс был ее идолом, ее богом, ее единственным другом. Теперь она
чувствовала себя отрезанной от собственного
прошлого. Та девочка, что так отчаянно его любила, стала другим человеком.
Она еще могла мысленно представить ту девочку, какой была когда-то, но видела
себя прежнюю как бы со стороны. Та
наивная девочка стала ей чужой, ибо теперь она, Лаура, была мудрой и зрелой
женщиной.
Нет, она не ожесточилась; Ожесточение само по себе не могло бы привести к
такому превращению, на это способна
только смерть. Да, она умерла - и возродилась, но уже в новом качестве,
возродилась другим человеком.
Ее жизнь стала совсем другой, и отношение к жизни тоже изменилось. Теперь все
было совсем другое.
Алекс исчез, и ей пришлось привыкать к жизни без него. Сначала она свыклась с
мыслью о том, что его нет рядом, потом
- с мыслью о том, что его никогда уже не будет рядом, и, наконец, привыкла к
новой Лауре.
Но вот он вернулся, он, словно Феникс, возродился из пепла.
Она не могла вернуться в прошлое. Не могла жить так, будто ничего не
произошло.
Более того, она не хотела вновь превращаться в ту беззаботную и наивную
девочку, какой была когда-то. Не хотела
превращаться в девочку, готовую поступиться гордостью во имя любви, готовую
отдавать себя без остатка во имя великой
любви.
Но Алекс вернулся - и что же теперь?..
Теперь ей следовало ехать в Хеддон-Холл, к нему. И следовало притворяться,
что она все та же, прежняя Лаура.
Но она не могла притворяться.
К тому же она сомневалась, что у нее хватит сил для любви, для прежней любви.
Дядя Бевил не смог ее понять. А Алекс?
Теперь она не желала принимать боль в обмен на ту великую любовь, которую он
предлагал ей. Оборотной стороной
великой любви всегда будет тревога. Она теперь предпочитала пусть скучную, но
спокойную жизнь.
Но разве можно любить вполсилы?
Алекс заслуживал только великой любви. Он заслуживал жены, способной любить,
не задумываясь о последствиях.
А сможет ли она так любить? Не будет ли всю оставшуюся жизнь скупиться на
чувства из опасения вновь испытать боль?
Может, ей суждено остаться осторожной и сдержанной?
Как-то дядя Персиваль сказал, что злость и гнев станут первыми признаками
выздоровления.
Лаура прежде никогда не чувствовала гнева, вернее, никогда не чувствовала
себя достаточно сильной, чтобы выплеснуть
свою ярость.
Однако сейчас с ней происходило нечто странное. Она чувствовала такую злость,
такую ярость, что ей хотелось бить и
крушить все вокруг.
- Это нечестно, - прошептала она. - Я не могу! - закричала она, охваченная
гневом.
Она злилась на Алекса, злилась за то, что он ее оставил. Оставил тогда, когда
она больше всего в нем нуждалась. Он
оставил ее ради Англии и Уильяма Питта. За это она никогда не сможет его
простить. Он оставил ее, потому что его позвал
долг - не Хеддон-Холл, не жена, не будущий ребенок. Проклятый долг! Он предпочел
оставить ей записку, вместо того
чтобы сказать ей все в глаза и принять на себя часть ее боли и скорби. И она за
два года не получила от него ни строчки!
Едва ли она сможет его за это простить.
Долгие вечера, сидя над картами, он посвящал не ей, а Питту.
И за это она никогда не сможет его простить.
- Будь ты проклят, Алекс! - закричала она.
Весь гнев, что копился в ней в течение двух долгих лет, излился на Алекса
именно сейчас, когда, казалось бы, пришло
время совсем иному чувству.
Лаура прижалась лбом к холодному оконному стеклу. Она слышала, как бешено
колотится ее сердце.
Судьба приготовила ей чудесный подарок, самый чудесный из всех возможных, -
возвращение человека, которого она
так любила.
И этот подарок страшил ее.
Глава 43
Хеддон-Холл
Он мечтал вернуться сюда. Ему часто снилось возвращение.
Глупец, он представлял, как она с улыбкой выйдет встречать его, представлял,
как его сын будет прятаться за юбки
матери, поглядывая на него недоверчиво. Он представлял, как малыш поднимет глаза
на мать и, увидев ее радостную улыбку,
тоже улыбнется отцу, а потом протянет к нему свои ручонки.
Он представлял, как опустится на колено и обнимет сына.
Граф миновал кованые ворота, ведущие к склепу, и остановился у входа,
собираясь с духом. Вот сейчас он войдет под
мраморный свод.
Алекс провел ладонью по надписи, высеченной на мраморе.
Вот каким оказалось его возвращение. Жена где-то в Лондоне, а ребенок в
могиле.
Если бы он знал, остался бы в Пруссии.
Алекс почувствовал: что-то надломилось в нем. Ведь именно вера помогала ему
выжить во французском плену и
поддерживала его в плену у Фридриха. Он верил в лучшее, верил вопреки всему.
А теперь... Алекс боялся, что не выдержит этого.
- Она думала, что ты умер, - раздался у него за спиной голос Персиваля.
- Я думал, что она более постоянна, - не поворачивая головы, отозвался Алекс.
- Ты должен увидеть еще кое-что, - тихо проговорил Персиваль.
Он положил руку на плечо графа и повел его к памятнику.
На мраморе были высечены слова:
Моему Алексу
Моему мужу
Моему любимому
Моему другу
Алекс отвернулся.
Он не мог произнести ни слова.
- Лаура приходила сюда почти каждый день, - сказал Персиваль. - Иногда она
проводила здесь весь день. И всю ночь.
Порой ей казалось, что ее мертвому сыну будет страшно одному в темноте. И тогда
приходилось уводить ее отсюда. Первый
год ей было особенно трудно.
Граф по-прежнему молчал, но Персиваля его молчание нисколько не смущало.
- Ты должен еще кое-что знать, Алекс, - продолжал Персиваль.
- Что бы ты мне ни сказал, мне не станет легче, - с горькой усмешкой
проговорил Алекс. - Разве что скажешь мне,
что мое возвращение в Хеддон-Холл - кошмарный сон, что Лаура ждет меня в доме и
что мой сын жив. Если это так, я
готов выслушать все. Если нет, тогда до свидания.
- Но мой рассказ, возможно, заставит тебя взглянуть на вещи по-другому, -
заметил Персиваль. - Мертвых я
воскрешать не умею, но могу рассказать тебе о Лауре.
- Я ничего не желаю слышать о моей вероломной жене, - заявил Алекс.
- Ты судишь о ней с чужих слов? А ведь следует судить по поступкам.
Сообщение Бевила из Лондона оказалось весьма многословным, что Бевилу
свойственно не было. Но брат, конечно же,
хотел, чтобы он, Персиваль, составил ясное представление о том, что произошло.
- Алекс, ты так доверяешь Элайн? Неужели она, по-твоему, достойна доверия?
- Элайн - подлое ничтожество. Но она последовательна в своих словах и
поступках. Если она солгала, то где же тогда
Лаура? Разве она бросилась меня встречать? По каким ее поступкам я должен судить
о ней?
Персиваль промолчал. Он прекрасно понимал: гордость не позволит Алексу
отправиться в Лондон, чтобы отыскать Лауру
и поговорить с ней напрямую. Граф полагал, что Лаура могла найти себе мужчину и
получше, - какой соперник из калеки?
Она провела с мужем всего один год, а потом, когда опьянение чувствами прошло,
поняла, что очень многим пожертвовала,
согласившись на такой брак. Возможно, Лондон открыл ей глаза.
- Похоже, Элайн сказала правду, - проговорил Алекс охрипшим от волнения
голосом.
- Прежде чем составить свое мнение, тебе надо еще кое-что увидеть, Алекс.
Поверь мне, на это стоит посмотреть.
Настойчивость Персиваля сделала свое дело.
- Что же ты хочешь мне показать? Персиваль ответил не сразу.
- Прости меня, Алекс, но я хочу, чтобы ты проводил меня до Блейкмора. Там ты
все увидишь собственными глазами. Не
сердись, если отнимаю у тебя время.
Алекс с удивлением посмотрел на Персиваля. Тот загадочно улыбался. "Что за
игру он затеял?" - подумал граф.
- Кажется, у меня вообще ничего не осталось, кроме времени, - пробормотал он.
- Ни жены, ни ребенка, ни надежды.
Алекс последовал за Персивалем. Довольно долго оба молчали.
- Так где же она? - не выдержал наконец граф.
- В Лондоне, в своем доме, - ответил Персиваль. - Жить вместе с Элайн она не
смогла. Если бы ты потрудился
расспросить кого-нибудь из слуг, то избавил бы себя от напрасных подозрений.
Алекс нахмурился, однако промолчал.
Персиваль тоже отмалчивался до самого Блейкмора.
В Блейкморе они увидели детей. Многие из них сидели на траве, а Джейн что-то
читала им. Некоторые пытались помочь
садовнику, другие играли в мяч.
- Ты не замечаешь ничего особенного в этих детях? - спросил Персиваль.
Алекс с озадаченным видом покачал головой.
- Присмотрись, - посоветовал Персиваль.
Алекс по-прежнему не замечал ничего необычного. Персиваль улыбнулся малышу,
сидевшему на ступенях, и поманил его
к себе. Мальчик улыбнулся в ответ - радостно и открыто, и Алекс почувствовал,
как что-то перевернулось в его душе.
- Вот этого зовут Дикси, - сказал Персиваль, убирая волосы со лба мальчика. -
Ему всего два года. Столько же,
сколько должно было исполниться твоему сыну. - Персиваль помахал рукой остальным
малышам, и они тоже заулыбались.
- Мальчики все темноволосые, почти все темноглазые. Девочки же по большей
части такие же огненно-рыжие, какой
была Лаура в детстве. - Персиваль улыбнулся. - Не думаю, что она осознает, что
делает. Даже Бевил скорее всего ничего
не заметил. Она устроила приюты в нескольких домах, но в Блейкморе дети
особенные.
Алекс молча смотрел на детей. Действительно, все мальчики были черноволосыми,
так что на солнце волосы отливали
синевой. И все дети были очень худыми, правда, у многих щеки уже успели
порозоветь - видно, им неплохо жилось в
Блейкморе.
- Доктор сказал, что у нее не будет больше детей, - тихо проговорил
Персиваль. Алекс многое бы дал, чтобы он
замолчал. Граф зажмурился и развернул коня, но все равно услышал: - Она считает
себя виновной в гибели твоего сына, и
долгое время ей вообще не хотелось жить.
Алекс ни разу не перебил Персиваля, пока тот рассказывал ему, как все
произошло.
- И душа ее столь же изранена, как твоя плоть, Алекс, - закончил Персиваль. -
Даже не знаю, сможешь ли ты до нее
достучаться. Я никогда не видел, чтобы о ком-то горевали так, как о тебе
горевала Лаура. Я не видел, чтобы смерть близкого
затушила в человеке Божью искру, - она словно умерла душой.
Алекс молча смотрел на детей, игравших в саду.
- Думаю, она тоже надела маску, - продолжал Персиваль; его слова могли бы
удивить Бевила, но племянница
прекрасно бы его поняла. - Лаура очень изменилась. Стала совсем другой. Только
недавно в ней произошли перемены к
лучшему. Дети вернули блеск жизни ее глазам.
- Так почему же она не в Хеддоне? Или ты хочешь сказать, она не знает, что я,
подобно Лазарю, воскрес из мертвых?!
- воскликнул Алекс.
Персиваль с усмешкой проговорил:
- Когда Лаура была девочкой, я часто говорил ей о том, что не следует в тебя
влюбляться. И знаешь, что она мне на это
отвечала?
Алекс вопросительно взглянул на собеседника.
- Она сказала мне, что я ничего не понимаю. Я до сих пор слышу этот тоненький
визгливый голосок. "Дядя Персиваль,
- говорила она, - он мой. Он, может, сам этого еще не знает, но это так. Диксон
Александр Уэстон всегда будет моим,
покуда я не умру".
- Но это не объясняет ее действия, - судорожно сглотнув, пробормотал Алекс.
- И я помню, как она приходила к твоему памятнику. Она стояла, касаясь
мрамора, словно в нем жила твоя душа. Я
помню один такой день. С утра накрапывал дождь, и я стал уговаривать ее уйти в
дом, но она не захотела. А потом сказала
нечто очень странное. Лаура сказала: "Я убила бы себя, дядя Персиваль, если бы
не думала, что Бог в наказание не подпустит
меня к душе Алекса. Но быть может, я уже умерла". Ты знаешь, она никогда не
плакала. Ни разу. Держала скорбь в себе,
будто боялась, что стоит появиться од ной слезинке - и тогда поток горя не
остановить, он смоет все плотины.
- И все равно это не ответ, - проговорил Алекс, проклиная дрожь в голосе,
выдававшую его волнение.
- Ты хочешь знать правду? Она в словах самой Лауры. Она сказала, что будет
любить тебя до самой смерти, и в какомто
смысле она умерла вместе с тобой.
Граф стиснул зубы; он держался из последних сил.
- Ты хочешь сказать, что это все, что между нами ничего не осталось?
- Я этого не говорил, Алекс. Я лишь хочу сказать: для того, чтобы наладить
жизнь с ней, тебе придется проявить больше
терпения, больше сочувствия и больше сострадания, чем ты можешь представить.
Если ты позволишь мне высказать мое
мнение по поводу того, что происходит с Лаурой, то знай: она боится, Алекс,
отчаянно боится. Она столько отдала-и все
потеряла. Чего ты от нее ждал? Что она будет счастлива, дожидаясь твоего
возвращения? Она всего лишь женщина, со
своими достоинствами и недостатками. Она бывает права, бывает, что и ошибается.
Конечно, Алекс, ты страдал, но поверь:
пока ты сражался с французами, Лаура вела свою собственную битву. Когда ты
находился в плену, она тоже была в плену. Но
тебя ад лишь окружал, а Лаура носила ад в душе.
- Господи, так что же мне делать?!
- Люби ее. Верь в свою любовь. Эта вера поддержит тебя. Иначе нельзя. -
Персиваль улыбнулся грустной улыбкой
человека, знакомого с одиночеством не понаслышке.
Алекс развернул коня и поехал в Хедцон-Холл. Ему было над чем подумать.
Какое-то время Персиваль смотрел ему вслед. Затем, снова улыбнувшись,
медленно поехал следом за графом.
Алекс направился прямо к реке. Стоя на мосту, он смотрел на воду и думал о
Лауре.
В своих молитвах он чаще обращался к ней, чем к Богу. Она навсегда поселилась
в его сердце.
Он вспоминал девочку с куклой под мышкой, девочку, смотревшую на него полными
любви глазами. Вспоминал Лауру,
читавшую в саду, и Лауру, игравшую с ним в шахма--ты. Он видел перед собой Лауру
в наряде горничной, и Лауру,
целовавшую на ночь рыцаря на гобелене. Видел Лауру, нагую и прекрасную, как
сирена.
Он думал, что ей будет хорошо в Хеддон-Холле в его отсутствие. Надеялся, что
и их ребенку будет хорошо.
Ему даже в голову не приходило, что Лаура может измениться, что она может
стать другой.
Он заморозил ее, свою маленькую Лауру, как с упреком сказал ему Персиваль.
Заморозил, мечтая о том, что, вернувшись,
пробудит ее поцелуем и заживет с ней, как прежде. Но живое существо не может
выдержать такого холода. Он убил ее.
Он считал ее символом всего того, ради чего стоит жить, а она в это время
считала его мертвым.
Думая о ней, он думал о будущем, он надеялся... А у нее не было даже надежды.
Ее уделом оставались лишь
воспоминания и скорбь.
Как-то раз он подумал о том, что Лаура, при всей ее душевной щедрости и
отзывчивости, не знает, что такое жизненные
испытания. Он полагал, что она никогда не поймет причину той меланхолии, что
стала часто посещать его после взрыва
пушки.
Теперь, наверное, она бы его поняла.
Теперь Лаура прошла через испытания, которые ничем не легче тех, что пришлось
пережить ему.
Персиваль прав. Она сражалась на своей собственной войне.
И быть может, ее битва оказалась посерьезнее, чем его сражения.
Блейкмор
- Господи, ну и конюха нанял твой дядя, - сказала герцогиня Бат, заходя в
гостиную.
К лифу платья герцогини булавкой был приколот пыльный фартук - Долли
предпочитала приглядывать за работами
лично, ни на кого не полагаясь. Плотники, занятые отделкой кухни, после ее ухода
вздохнули с облегчением.
- Надеюсь, лошади от него будут в восторге, потому что рядом с детьми ему
делать нечего - всех до смерти перепугает.
- Что за новый человек? - Лаура оторвалась от книги расходов. Она только что
произвела последние вычисления.
Бюджет был уже немного превышен, но это не так страшно. Куда хуже то, что они
отставали от графика, очень отставали.
Детей надо было срочно расселять, а работы все время что-то задерживало.
Ей не хотелось возвращаться в Блейкмор, но Долли чуть ли не силой притащила
ее сюда. Герцогиня заявила, что можно
на несколько дней задержаться в Блейкморе, ничего страшного не случится.
Ах Долли, Долли... Она была ее единственной подругой. Герцогиня сказала: если
даже Лаура ее не пригласит, она все
равно поедет с ней.
Долли и дядя Бевил тотчас стали друзьями. Что касается дяди Персиваля, то
тот, забыв о своей обычной сдержанности,
начал прямо-таки ухаживать за герцогиней. Лаура наблюдала за этой парочкой с
улыбкой, ибо и герцогиня проявила себя с
весьма неожиданной стороны: она не только с удовольствием принимала ухаживания,
но и напропалую флиртовала с
Персивалем.
- Лаура, ты что, не слышишь? Я говорю про конюха, которого нанял твой дядя, -
сказала герцогиня.
Лаура молча кивнула и вновь склонилась над книгой.
- Лаура, сколько можно корпеть над цифрами? Ты стала белая как полотно.
Однако Лаура подозревала, что дело вовсе не в цифрах. Просто она слишком мало
спала в последние дни - ее мучила
бессонница. Лаура все еще не свыклась с новой жизненной ситуацией, хотя прошла
уже неделя с тех пор, как она узнала, что
муж жив.
Ночь за ночью она простаивала у окна, спрашивая себя: где он сейчас, что
делает и, главное, что думает и чувствует?
Поймет ли он ее?
Простит ли за смерть сына?
И - самый трудный из вопросов - сможет ли он полюбить новую Лауру? Предпочтет
ли ее прежней Лауре?
За эти семь дней произошло одно событие, достойное упоминания: Симонс
специально приехал из Хеддон-Холла, чтобы
вручить ей письмо - торжественно и церемонно, что вполне в духе Симонса. Когда
она вернула ему конверт, не вскрывая,
он тяжко вздохнул и спросил:
- Вы уверены, что это все, миледи?
У дворецкого был такой грустный вид, что ей захотелось погладить его по щеке,
словно ребенка. Если бы были такие
слова, которыми она могла бы объяснить ему свои поступки, Лаура с радостью бы
произнесла их, но, увы, таких слов не
существует.
Она не хотела читать то, что написано почерком Алекса. Не хотела видеть его
витиеватую подпись. Не хотела ничего
чувствовать.
Она не знала, когда будет готова к встрече с ним и будет ли готова вообще.
Прошла всего неделя. Неделя, наполненная мучительно-сладкими воспоминаниями.
Она вспоминала его голос, его смех, вспоминала многие их разговоры и ночи
любви...
Прошла всего неделя.
И она испытывала жуткий страх, думая о предстоящей встрече с ним.
Каждую ночь, едва забывшись во сне, она вдруг просыпалась в полной
уверенности, что Алекс где-то рядом, поблизости,
что он ищет ее, зовет, умоляет вернуться.
Прошедшей ночью ей приснился душераздирающий сон.
Они были вдвоем в их спальне в Хеддон-Холле. Она - в простенькой ночной
рубашке, в одной из тех, в которых спала
последние два года. Он же, нагой, стоял на мраморном полу, залитый лунным
светом. Лицо его не было покрыто шрамами -
оно было прежним.
Он подхватил ее на руки и осторожно уложил на плед, который расстелил на
мраморном полу. От пола веяло приятной
прохладой. Она, приподнявшись на локте, смотрела, как он ложится рядом. Одним
быстрым движением он стащил с нее
рубашку.
И тут началось самое странное.
Он оросил ее слезами. И осушал слезы, касаясь ее тела губами.
- Что ты делаешь? - проговорила она с дрожью в голосе.
Он осторожно приподнял ее и обнял.
- Я благословляю тебя, любовь моя, - сказал Алекс, целуя ее в приоткрытые
губы. Его губы были чуть солеными от
слез и сладкими. - Люби меня, дорогая, - прошептал он, и слова его проникли в ее
душу.
Она обхватила руками его шею и привлекла к себе. Прикосновение его рук было
нежным и страстным. Он коснулся
губами ее груди, и она застонала. Он целовал ее губы, груди, соски - целовал
так, будто они могли напоить его соком
забвения.
Она шептала ему слова любви, и вот уже он был в ней, и счастью ее не было
предела.
Она проснулась со щемящим чувством одиночества. Словно вернулось то время,
когда он покинул ее и она считала -
навсегда.
Лаура подошла к окну, выходящему в сторону Хеддон-Холла.
Господи, как давно это было! И все же не так давно, чтобы она могла его
забыть.
Она всей кожей ощущала его присутствие, его нетерпеливое ожидание.
Она страдала, она ощущала почти физическую боль.
Пойти к нему сейчас - значит рискнуть всем, что у нее осталось. В глубине
души она знала, что если еще раз его
потеряет, то просто не сможет этого пережить. Она умрет.
Умрет, но уже не воскреснет в ином качестве.
Пойти к нему - значит проявить великое мужество, но она не знала, под силу ли
это простой смертной.
- Оставь свои цифры, - снова раздался голос Долли. - Довольно трудиться, пора
отдохнуть, подышать воздухом.
Пойди надень костюм для верховой езды, а я распоряжусь, чтобы подали лошадей.
Герцогиня взяла у нее из рук книгу, и Лаура со вздохом пошла одеваться. По
глазам Долли было понятно: она что-то
затевает. Но Лаура слишком устала, чтобы строить догадки.
Спустившись в холл, Лаура с удивлением обнаружила, что Долли вовсе не одета
для прогулки верхом.
- Нет, дитя мое, я полагаю, тебе лучше прокатиться в одиночестве, - сказала
герцогиня и буквально вытолкнула Лауру
за дверь.
Лаура улыбнулась. Какое уж тут одиночество? Ведь вокруг столько детей... Дети
с любопытством смотрели, как к дому
подводят лошадь.
Конюх был в темных штанах и в хлопковой рубахе, некогда белой, но теперь
покрытой пятнами, о происхождении
которых Лаура предпочла не думать. Он низко ей поклонился.
В его черных как смоль волосах поблескивало серебро.
Он сложил вместе ладони. Сложил не без труда, ибо одна его рука была
изувечена.
Сердце ее замерло.
- Прошу вас, миледи, - почтительно проговорил он, подставляя руки под ее
ступню.
Она не двигалась.
Не могла пошевелиться.
- Алекс? - спросила она и не узнала собственный голос.
Страх в груди ее стремительно таял, как тает лед под жарким солнцем. Как
просто было испытывать страх, не видя
любимого.
Господи, Алекс.
Он поднял голову и посмотрел ей в глаза. Он никогда не снимал маску на людях.
До этого дня. Он обнажил лицо перед
Долли, перед детьми и перед слугами, приехавшими из Лондона. Должно быть, они
насмехались над новым конюхом, но он
со смирением принял их насмешки.
Человек, ужасно боявшийся быть осмеянным и оскорбленным, человек, гулявший по
собственному саду лишь в темноте,
он теперь стоял перед ней коленопреклоненный, как слуга.
Он смотрел на нее и думал о том, что никогда прежде не видел более прелестной
женщины. Он хотел обнять ее, прижать
к себе, но по-прежнему лишь молча смотрел на нее.
Лицо ее чуть округлилось, губы стали полнее, а волосы сверкали, словно
солнечные лучи. Глаза были огромные и
зеленые, как изумруды, и они излучали свет.
Он улыбался, но Лаура смотрела на него в немом ужасе, словно увидела
привидение.
- Алекс? - повторила она, и он молча кивнул.
Да, это был он, ее Алекс. Постаревший, с новыми шрамами на лице и новым
взглядом, от которого ей становилось
больно.
Она не заметила, как одинокая слеза скатилась по ее щеке.
Но он заметил слезинку и вспомнил слова Персиваля.
"Ты знаешь, она никогда не плакала. Ни разу. Держала скорбь в себе, будто
боялась, что стоит появиться одной слезинке
- и тогда поток горя не остановить"...
- Почему? - выдохнула она. И он, глядя в зеленые глаза, увидеть которые
мечтал долгих два года, проговорил:
- Ты однажды пришла ко мне под видом служанки. Пришла, чтобы достучаться до
меня и убедить меня в твоей любви.
Неужели я не мог сделать того же?
Он коснулся пальцем ее щеки - там оставила след слезинка.
Лаура! Господи, Лаура! Он думал, что сердце его разорвется.
Она же видела его как бы издалека, но не мили разделяли их, а годы и боль.
Алекс ласково улыбнулся, и она закрыла глаза.
- Лаура, любимая...
И тут она все вспомнила. Все, что упорно прятала, что не желала вспоминать,
чтобы не возвращалась боль. И новая
Лаура, леди Уэстон, вдруг словно отступила в прошлое, и на ее месте возникла
Лаура прежняя - бесстрашная девочка,
умевшая любить так, что ничто не могло стать преградой между ней и любимым.
Стремительное возвращение в прошлое было сродни головокружительному полету.
Стон сорвался с ее губ.
Он улыбнулся ей, а потом развернулся и пошел к дому.
Этот поступок оказался самым трудным в его жизни.
Она еще придет к нему. Будет время.
Он не лгал Персивалю. Все, что у него теперь осталось, - это время. Время,
чтобы вылечить любимую, чтобы вылечить
женщину, без которой он не мыслил свою жизнь.
Она смотрела ему вслед и чувствовала, как вновь становится взрослой Лаурой.
Мир снова стал прочным и надежным.
И в этот момент она поняла, что будет с ним, будет лелеять его и любить до
конца жизни. Не потому, что он - вторая ее
половина. Не потому, что не мыслила жизни без него. Она н
Закладка в соц.сетях
