Жанр: Любовные романы
Гобелен
...о... Могучая империя, раскинувшаяся по всем
континентам, заслуживала правителя лучшего,
нежели тот, кто впадал в истерику по любому поводу и всем занятиям предпочитал
игры со своим воспитателем.
Сам Питт как-то сказал о себе: "Я верю в Англию и в то, что я ей нужен". В
Англию он по-прежнему верил, что же
касается второй части высказывания... Англия была в опасности, и он мало что мог
изменить. Фактически ничего, покуда
безумный король сидел на троне.
- Я думаю, - в задумчивости проговорил он, перечитывая письмо, - что тут наша
общая вина - моя и Георга. Именно
поэтому я должен что-то предпринять.
Глава 36
Шелби, герцог Каррингтон, дунул на высокую пышную грудь сидевшей рядом дамы и
рассмеялся. Он решил, что
выглядит как заправский соблазнитель.
Лаура ударила его веером по плечу, может, несколько сильнее, чем это было
принято в подобных случаях. Тот факт, что
она не обращала на герцога ни малейшего внимания, совершенно его не смущал. С
упорством, достойным лучшего
применения, он продолжал играть роль соблазнителя; не в силах отвести глаза от
столь заинтересовавшей его части тела,
герцог обмакнул два пальца в бокал с бургундским и брызнул вином на роскошное
декольте Лауры. Она бросила на него
презрительный взгляд и вытерла грудь салфеткой.
Лаура никак не могла взять в толк, почему нормальные в обычном состоянии
мужчины начинают вести себя как дикари,
стоит им выпить. Осторожно отодвинувшись от герцога, Лаура мысленно взмолилась о
том, чтобы вечер побыстрее
закончился.
Последние несколько месяцев ей приходилось играть весьма неприятную для нее
роль приманки для богачей - хозяйки,
чьи приглашения принимались с удовольствием, возможно, потому, что раздавались
они далеко не всем и довольно редко. В
свете важно взять верный тон. Устраиваете приемы часто - и скоро всем наскучит у
вас бывать. Тот факт, что гостей
созывали с одной лишь целью - ради пожертвования на сирот, - мало кого смущал.
Но сегодня никого не просили раскошелиться, наоборот, раскошелилась хозяйка.
Сегодня подавались дорогие вина и закуски, приготовленные лучшими столичными
поварами. И надо было такому
случиться, что именно сегодня она дала пищу для сплетен и слухов, обеспечив
светских дам темой для бесед на недели, если
не месяцы.
Наконец музыканты принялись настраивать скрипки. Несколько минут
душераздирающих звуков - и заиграла музыка,
означавшая, что настало время танцевать. Те же, кто не танцевал, не пытались
даже делать вид, что не разглядывают хозяйку,
- гости во все глаза смотрели на Лауру.
Она, улыбаясь, переходила от одного гостя к другому, обмениваясь с ними
банальностями, - в высшем обществе это
называлось светским общением. Никто не замечал, что улыбка ее была натянутой;
когда она в очередной раз отказывала в
танце приглашавшему ее кавалеру, никому и в голову не приходило вспомнить о том,
что хозяйка дома никогда и ни с кем не
танцевала.
Лаура не позволяла себе вольности, которые часто позволяли себе вдовы. И она
тщательно следила за тем, чтобы в
отсутствие мужа - пусть даже ему никогда не суждено было вернуться - его
имущество пребывало в сохранности, а
имение процветало. Более того, она вела себя так, словно супруг ее в любую
минуту мог появиться на пороге.
Даже спустя два года после его гибели она ловила себя на том, что,
просматривая счета и переписываясь с управляющим
поместьем, готовит себя к вопросам, которые Алекс мог бы задать.
Лаура общалась в основном с пожилыми женщинами, а не с дамами своего
возраста. Она была слишком молодой для
того, чтобы окружающие видели в ней старуху, но слишком много пережила и не
могла проявлять свойственную юности
беззаботность. Она стала молчаливой и серьезной, отчужденность чувствовалась в
ее общении со всеми - с управляющим, с
поверенным, даже с дядей Бевилом. Только общаясь с дядей Персивалем и с Долли,
Лаура позволяла себе некоторое
проявление эмоций.
Она и впрямь стала Ледяной Леди, как называли ее в свете.
Лаура прекрасно справлялась с обязанностями хозяйки, хотя улыбки давались ей
с огромным трудом. Вот-вот должны
были подать поздний ужин, и она снова прошла в столовую, чтобы дать последние
указания Хендриксону.
До полуночи никто ее дом покидать не собирался. Да и к чему им торопиться?
Она устроила для гостей неплохое
развлечение - будет о чем поговорить. Лаура болезненно поморщилась, вспоминая
досадный инцидент.
- Не переживай, дорогая, все не так уж плохо, - говорила ей Долли. По
выражению лица Лауры она поняла, что та не
может забыть эпизод, произошедший в столовой час назад.
- Все очень плохо, Долли, и вы об этом знаете, просто хотите меня успокоить.
- И все из-за этой ужасной женщины...
То, что сделала сегодня Лаура, было, конечно, из ряда вон. Но ее поведение
бледнело по сравнению с тем, что постоянно
позволяли себе Элайн и некоторые другие светские дамы. Лаура не танцевала на
столе обнаженной в присутствии гостей
(впрочем, дамы, позволявшие себе такую вольность, имели обыкновение на следующее
же утро забывать о своих ночных
выходках; и, странное дело, свидетели их буйства тоже делали вид, что ничего не
помнят - по крайней мере в присутствии
этих дам). Она не рожала детей от конюха и не заводила себе любовника, чтобы
кормить, одевать его и держать в том же
доме, где жили ее муж и дети. Она не проигрывала в карты состояний и не
закладывала семейные драгоценности; она всегда
платила по счетам точно в срок и не торговалась при этом, требуя снизить цену,
что делало ее в глазах сапожника или
портнихи воистину святой. То есть она вела вполне праведную и даже скучную
жизнь.
- Мне не следовало терпеливо все сносить от нее так долго, но вы же знаете,
мне было не до нее.
Долли с благодарностью посмотрела на женщину, проявлявшую такую
самоотверженность во имя дела, которое она,
Долли, считала смыслом своей жизни. Лаура очень изменилась с тех пор, как
герцогиня впервые увидела ее, но грусть в
глазах осталась прежней.
- Что сделано, то сделано, - сказала она. - И не казни себя, Лаура, прошу
тебя, Элайн одна в ответе за то, что
произошло.
Лаура промолчала. Ей казалось, что она виновата в той же мере, что и Элайн,
возможно, в большей.
Все началось вполне невинно.
Лаура была удивлена тем, что Элайн явилась на бал. Удивлена и несколько
раздосадована. Но ее сопровождал лорд
Хоули, а он, с точки зрения Долли, был весьма полезен, поскольку никогда не
жалел денег, и, следовательно, его усердие не
грех было поощрить. Его и пригласили, чтобы в какой-то мере отблагодарить за те
пожертвования, что он перевел на счет
фонда. Именно поэтому Лаура, даже увидев, кого он привел с собой, не могла
указать ему на дверь.
После приезда в Лондон Лаура довольно быстро поняла, что должна искать себе
жилье. Общество Элайн не только
претило ей, но и могло пагубно сказаться на ее репутации. Казалось, Элайн вся
сочилась злобой - странно, что немногие это
замечали. Злобой и жестокостью. Достаточно было лишь мельком взглянуть на руки
ее горничной, чтобы заметить следы
побоев и щипков. Правда, девушка не захотела обсуждать с Лаурой эту тему, но по
ее затравленному взгляду Лаура поняла:
Элайн способна на такое, о чем даже думать не хочется.
В детстве Лаура инстинктивно сторонилась Элайн, а когда выросла, невзлюбила
ее за то, что та плохо относилась к
Алексу. Овдовев, Лаура решила, что общее горе поможет им найти общий язык. Но,
приехав в Лондон, она поняла: Элайн
люто ее ненавидит; причем в ненависти этой было что-то мистическое - Лауре
казалось, что она имеет дело с ведьмой,
способной навести порчу.
Элайн не шла на открытый конфликт по одной лишь причине: она была зависима от
Лауры в финансовом отношении.
Они не виделись с тех пор, как Лаура, купив небольшой особняк, покинула дом,
много лет принадлежавший Уэстонам, -
дом, где по-прежнему жила Элайн. И вот сейчас, явившись к Лауре с лордом Хоули,
гостья с улыбкой промолвила:
- Хорошо выглядишь, моя милая.
Элайн осторожно прикоснулась к своей замысловатой прическе, украшенной
искусственными цветами из красного шелка
и крохотной птичкой из бархата, примостившейся за ухом. Убедившись, что и цветы,
и птичка на месте, Элайн поправила
поясок платья, также украшенный цветами. На Элайн было на редкость безвкусное
платье с весьма впечатляющим декольте;
цена наряда, судя по всему, тоже была впечатляющей.
- Спасибо, Элайн. - Лаура сдержанно кивнула гостье и улыбнулась ее спутнику.
Но лорд Хоули даже не заметил улыбки хозяйки; он смотрел на свою даму с
обожанием, смотрел так, словно она была не
женщиной, а бесценным произведением искусства, на приобретение которого не жаль
даже целого состояния. Впрочем, так
оно отчасти и было - Элайн обошлась лорду недешево, но он считал такое вложение
средств вполне оправданным.
- Вдовство тебе идет, - сказала гостья, окинув Лауру цепким взглядом.
На красивом лице Элайн появилась злорадная улыбочка. О, как же она ее
ненавидела, эту скромницу! Эта рыжая тварь не
только отняла у нее принадлежавшие ей по праву деньги, она отняла у нее Лондон -
драгоценное внимание света. В
гостиных только и шептались, что о Лауре. Чем она заслужила восхищение
взыскательной публики, одному дьяволу ведомо.
Лаура через силу улыбнулась "дорогой родственнице". Настоящая леди должна
оставаться таковой при любых
обстоятельствах и не забывать о приличиях.
Лаура старалась избегать общения с родственницей, и у нее это прекрасно
получалось.
Казалось, ничто не предвещало грозы. Она не ожидала скандала, даже когда
гости уселись за столы, - им еще перед
ужином должны были подать вина и закуски. По правую руку от Элайн сидел Джон
Мельбурн, по левую - Марк Хатауэй,
известный в Лондоне хирург. Лаура сидела за этим же столом, неподалеку от своей
родственницы.
Следует заметить, что Лаура была категорически против установившегося в
обществе обычая рассаживать гостей в
соответствии с их титулами и доходами, и свет, как правило, весьма тщательно
следивший за тем, чтобы традиции не
нарушались, для Лауры сделал исключение - ей прощали эту маленькую слабость. В
конце концов, хозяйка сама решает,
кого пригласить и кого куда усадить.
Элайн хватило нескольких секунд, чтобы понять, кто ее соседи. Она не стала
тратить время на разговоры с Джоном
Мельбурном - тот не отличался красноречием, а его заикание вызывало у некоторых
усмешки. Но у всех хватало такта не
замечать изуродованную левую руку и хромоту доктора Хатауэя, пострадавшего на
войне. Доктор служил хирургом.
И Мельбурн, и Хатауэй часто навещали Лауру, оба считались друзьями дома. Но
после того, что произошло этим
вечером, Лауре оставалось лишь надеяться, что они не забудут дорогу в ее дом.
Посчитав Джона Мельбурна недостойным своего внимания, Элайн повернулась к
Марку Хатауэю и, брезгливо поджав
губы, принялась разглядывать его левую руку. Затем демонстративно отодвинулась
от доктора и, прищурившись, посмотрела
на Лауру - посмотрела так, будто Лаура хотела оскорбить ее, усадив именно на это
место.
Несколько секунд Элайн пристально смотрела на хозяйку, затем вдруг
проговорила:
- Лаура, дорогая, пожалуй, Лондон ошибся, назвав тебя Ледяной Леди.
Лаура прервала свою беседу с соседом справа, Джонатаном Ханвеем. Ее
собеседник был известным филантропом,
оказавшим существенную помощь сиротскому фонду. Кроме того, он создал "Общество
помощи флоту" - обеспечивал
моряков всем необходимым - и даже открыл для мальчиков морскую школу, где они
готовились стать моряками. Лаура
взглянула на Элайн с осуждением; ей очень не понравились слова гостьи.
Лаура прекрасно знала, что в свете ее называли Ледяной Леди, и ей ужасно это
не нравилось.
^Раздражало уже то, что ее недоступность рассматривалась мужчинами как вызов.
Охотничий инстинкт заставлял даже
тех, кто не очень-то любил волочиться за женщинами, идти на приступ "ледяной
крепости".
Лаура знала, что являлась для многих загадкой. Она была, добродетельной
женщиной в тот век, когда добродетельность
превозносилась лишь на словах, к тому же весьма состоятельной вдовой, не
жалевшей денег на благотворительность.
Графиня, вдова пэра королевства, не стыдясь, по-дружески беседовала с прислугой.
Кроме того, не сплетничала и не имела
любовников.
- Неужели Лондон может ошибаться? - спросила Лаура.
- Я полагаю, тебе следовало бы называться Красавицей с Чудовищами, - как ни в
чем не бывало заявила Элайн.
Гости в изумлении уставились на вдовствующую графиню, потом посмотрели на
хозяйку. Лаура почувствовала, как
краска заливает ее грудь, шею и лицо.
- Дело в том... - Элайн с невозмутимым видом отправила в рот кусочек форели.
- Все дело в твоем пристрастии... ко
всему необычному. Может, тебя это возбуждает?
Лаура осторожно опустила бокал на хрустальную подставку. Она ни на миг не
отводила взгляда от своей незваной гостьи.
- Ты окружаешь себя весьма странными личностями, - продолжала Элайн. -
Сначала муж-чудовище, а теперь все эти
экспонаты.
Лаура заметила, что ее друзья уставились в тарелки.
Они не заслуживали такого.
Она не заслуживала такого.
Алекс не заслуживал такого.
И тут вдруг вспомнились все оскорбления, нанесенные ей Элайн за многие годы.
Лаура вспомнила, как Элайн унижала ее
в детстве, потом вспомнила сцену после первой в ее жизни ночи любви. Даже в день
венчания Элайн попыталась унизить ее.
Да и здесь, в Лондоне, вела себя не лучшим образом.
Долли положила руку ей на плечо, словно желала успокоить, но Лаура осторожно
отстранила руку подруги. Затем, попрежнему
глядя на Элайн, медленно поднялась из-за стола. Гости с любопытством
поглядывали на женщин. Высокая и
стройная, даже величественная в своем отделанном кружевами платье цвета слоновой
кости, Лаура смотрелась особенно
выигрышно на фоне миниатюрной Элайн, явившейся на вечер в вульгарном яркокрасном
наряде.
Элайн запоздало поняла, что совершила роковую ошибку, решив, что Лаура будет
и дальше безропотно сносить
оскорбления. Она зашла слишком далеко, покусившись на память об Алексе.
Странно, но потом Лаура не могла вспомнить, как именно все происходило. В тот
момент она отчаянно желала лишь
одного - чтобы вдовствующая графиня замолчала и избавила ее от своего
присутствия.
Лаура не помнила, как бокал с вином оказался у нее в руке; бокал вложил в ее
протянутую руку Джон Мельбурн.
Вино оказалось губительным для лица Элайн, вернее, для румян и белил. Элайн
пронзительнб взвизгнула, но Лауру это не
остановило - она еще раз плеснула вином в лицо гостьи, опорожнив весь бокал.
Некоторые из гостей были возмущены,
других же эта сцена позабавила. На шум прибежал Хендриксон. Увидев Элайн,
вышколенный слуга не удержался от улыбки,
что случалось нечасто.
- Наша гостья уезжает, Хендриксон, - сказала Лаура, все еще державшая в руке
пустой бокал. - Уезжает немедленно.
Следом за Элайн вышел возмущенный лорд Хоули.
- Надо было вылить ей на голову еще и соус, - с усмешкой проговорила Долли.
- Хватит с нее и вина, - пробормотала Лаура, и обе рассмеялись.
- Надо придумать тебе новое прозвище, дорогая, - улыбнулась Долли. - Ледяная
Леди оказалась не такой уж ледяной.
- Могу себе представить, как меня теперь станут называть, - закатив глаза,
сказала Лаура.
- Может, Ангелом мщения?
- Сравнение с ангелом мне почему-то не кажется уместным, Долли.
- Пожалуй, ты права, - кивнула Долли.
- Кажется, придумала... - сказала Лаура. - Леди Шампанское!
- Но в бокале было не шампанское.
- Пусть такие мелочи тебя не смущают, дорогая.
Герцогиня улыбнулась, и Лаура улыбнулась ей в ответ.
Однако она прекрасно понимала, что приобрела в лице Элайн смертельного врага.
- Она хочет перебраться в Блейкмор! - воскликнул Бевил, размахивая письмом.
Персиваль продолжал как ни в чем не
бывало разрыхлять землю в кадке с китайской розой.
Бевил вел все финансовые дела поместья; он с увлечением высчитывал
всевозможные проценты и подсчитывал доходы.
Однако Персиваль полагал, что брату не грех бы оторваться от цифр - не то с ума
сойдет.
- Что же здесь такого? Ведь Блейкмор принадлежит ей? - Похоже, любовь к
цветам пошла на пользу нервной системе
Персиваля.
- Конечно, - согласился Бевил. - Но она говорит, что не хочет лишать нас
собственности и поэтому отдает нам
Хеддон-Холл. - Бевил плохо разбирался в юридических тонкостях и сейчас
напряженно размышлял об этом "обмене".
- А она может это сделать? - оживился Персиваль. Он тотчас вспомнил о том,
что в Хеддон-Холле прекрасные
цветники; говорили даже, что некоторым розовым кустам лет по двести.
- Думаю, может, - в задумчивости проговорил Бевил. Бевил и сам был бы не
прочь перебраться в Хеддон-Холл.
Там имелась прекрасная библиотека, и он мог бы спокойно посиживать в кресле,
листая страницы старинных фолиантов.
Ведь там, в Хеддон-Холле, ему не пришлось бы самому отдавать распоряжения
слугам, он мог бы передоверить это такому
замечательному дворецкому, как Симонс.
- Лаура написала, зачем ей Блейкмор? - спросил Персиваль.
- Она пишет, что ей нужно побольше места для детей.
- Еще больше детей? Разве у нас сейчас их недостаточно? - Персиваль взглянул
в окно и улыбнулся. Блейкмор
распрощался с покоем и угнетающей тишиной. Несколько месяцев назад к ним стали
приезжать дети, и поместье ожило;
худеньким и бледным лондонским детям требовалось не так уж много времени, чтобы
освоиться. А потом хорошее питание
и свежий воздух делали свое дело - дети предавались шумным играм с утра до
вечера.
Персиваль подошел к брату и, взяв из его рук письмо, быстро просмотрел его.
Итак, Лаура затевала нечто грандиозное. Когда-то у нее была одна цель в жизни
- завоевать сердце Алекса. Но теперь
появились другие интересы, жизнь началась заново.
- Что она затевает? - спросил Бевил. Он знал, что Персиваль и Лаура часто
говорят по душам, но ни разу не упрекнул
брата за то, что ему, Бевилу, ничего об этом не известно, вернее, не известно, о
чем именно они беседуют.
- Понятия не имею, - сказал Персиваль. И, ухмыльнувшись, добавил: - Но могу
сообщить: ты скоро обо всем
узнаешь.
"Да уж, - подумал Бевил, - решение практических вопросов всегда ложилось на
мои плечи".
На серебряном подносе лежало измятое письмо, перевязанное голубой лентой, с
большой сургучной печатью и прекрасно
известным ей гербом. Не отрывая взгляда от таинственного послания, она медленно
снимала перчатки, высвобождая палец за
пальцем. Только поднявшись в спальню, она позволила себе заняться этим письмом.
Сломав печать и оставив без внимания
записку от государственного секретаря, она уселась в кресло у туалетного столика
и принялась читать письмо, явившееся от
того, кого давно считала мертвым.
"Моя любимая!
Нас разделяет пространство, но ни время, ни козни правителей не могут нас
разделить.
Я сижу за столом, и горящая свеча отмеряет время каплями воска, стекающими по
подсвечнику.
Тот самый ветерок, что колеблет пламя свечи, играет с твоими волосами, и,
вспоминая пламя твоих волос и твой смех, я
уношусь за пределы времени и пространства. Когда ты была девочкой, я восхищался
тобой. Когда ты стала женщиной, ты
околдовала меня. Став моей женой, ты взяла меня в плен.
Моя любимая, я всего лишь простой смертный, и, как бы мне ни хотелось подобно
бесплотному духу перенестись к тебе,
я вынужден подчиняться обстоятельствам. Фридрих держит меня в плену, но я почти
ни в чем не знаю отказа, не могу лишь
прикоснуться к тебе, не могу ощутить, что ты так же реальна, как я.
Я скоро буду с тобой, и наша жизнь вновь станет прекраснее, чем самая смелая
мечта.
Твой любящий муж Диксон Александр Уэстон".
Сердце ее бешено колотилось. Не хватало воздуха, и ей казалось, что она вотвот
задохнется.
Она поднесла письмо к пламени свечи. Сначала загорелась и сморщилась его
подпись. Затем письмо превратилось в
факел, и этот факел осветил ее молочно-белую кожу и ее пухлые губы. Еще
мгновение - и бумага превратилась в черный
пепел.
Элайн Уэстон, вдовствующая графиня Кардифф, бросила обратившееся в пепел
письмо в ночной горшок. Пусть
горничные гадают, что это было.
Лондон
- Не понимаю, почему бы вам не перебраться в Хеддон-Холл, - продолжала Лаура.
Она старалась не обращать внимания на кислую мину дяди Бевила. Точно так же
дядюшка выглядел, когда племянница
как-то раз решительно заявила, что больше не вернется в школу миссис Вулкрафт.
- Я никуда не переберусь, пока не выясню, что ты затеяла, - твердил дядя.
Лаура с удовлетворением отметила, что ее планы относительно Блейкмора
нисколько не шокировали дядю, напротив, он
принял новость так, словно такого рода мысль ему и самому приходила в голову.
- Но, - продолжил он, - ты не можешь так просто передать нам Хеддон-Холл.
- Почему? - улыбнулась Лаура. - Ведь он мой.
Поверенный Алекса ясно дал ей понять, что она отныне полноправная хозяйка
Хедцон-Холла. Денег у нее теперь было
больше, чем она могла бы потратить за всю жизнь. И даже больше, чем могли бы
потратить ее дети, если бы Бог дал ей
детей.
- Но Хеддон-Холл из поколения в поколение принадлежал Уэстонам, - терпеливо
объяснял дядя.
Бевил прекрасно понимал, что Лаура на законных основаниях могла делать с
домом и поместьем все что угодно, даже
спалить, но полагал, что племянница не имеет морального права отказываться от
Хеддон-Холла.
- Род Уэстонов прервался, дорогой дядя, - тихо проговорила Лаура. - В живых
не осталось ни одного.
- Что ж, хорошо, - пробормотал Бевил, глядя в пол. - Блейкмор твой, а мы с
Перси можем перебраться в ХеддонХолл,
но при одном условии.
Лаура улыбнулась.
- Назови его.
- Хеддон-Холл должен формально оставаться за тобой. Ты не должна отдавать его
даже нам с Персивалем.
- Но, дядя, я уже попрощалась с этим периодом своей жизни и никогда туда не
вернусь.
- Никогда не говори "никогда", Лаура. Обещай, что никому не отдашь ХеддонХолл.
- Хорошо, - снова улыбнулась Лаура. - И слово "никогда" постараюсь пореже
употреблять.
- Вот и умница. - Бевил. с облегчением вздохнул. Он уже представлял, как
переложит на плечи Симонса часть
хозяйственных забот. - Да, ты не в курсе, Питт действительно возвращается из
отставки?
Лаура ответила не сразу. Дядя был бы в шоке, узнай он, что его племянница
опустилась до шантажа. Конечно, она винила
Питта в гибели Алекса, но его заслуги перед Англией считала неоспоримыми, как и
его способность вести страну самым
верным курсом. Кроме того, Лаура не сомневалась: придя к власти, Питт займется
пересмотром тех законов, которые она
считала несправедливыми. Питт был слишком искушен в политике, чтобы не принять к
сведению ее угрозы.
- Воспитатель короля все еще очень силен, и никто не знает, сколько он
продержится, - проговорила она наконец. -
Даже думать не хочется, что могло бы случиться, если бы принц Фред не умер. Как
бы там ни было, Бьют не слишком
популярен в народе из-за того, что близок к матери короля, и еще потому, что
шотландец. Хотя, как мне кажется,
большинство шотландцев куда лучше, чем он.
- Правда, что на его экипаж было совершено нападение? Лаура усмехнулась.
- Если бы только на экипаж. Ему били окна, и толпа под окнами его дома орала
непристойные песни. Даже король не
может не замечать того, что Бьюта не любят. Особенно невзлюбили после Парижского
мира.
- Да уж, договор из рук вон плох. Слишком великодушен по отношению к Испании
и Франции и оскорбителен по
отношению к Фридриху - нашему союзнику. Не удивлюсь, если он пойдет на нас
войной.
- А ведь королю всего двадцать пять лет, - заметила Лаура.
- И он полубезумен, если верить слухам.
- Я не общаюсь с теми, кто близко знаком с королем, - сказала Лаура. - Но и
до меня кое-какие слухи доходили.
- Я понимаю, почему ты избегаешь придворной суеты. Ты всегда была слишком
умна для этого.
- Пожалуй, не столько умна, сколько нетерпелива. При дворе надо уметь
предавать, обманывать и плести интриги, а все
это весьма скучно. Что же касается Георга... Самое лучшее, что я могу сказать о
нем, так это то, что он любит свою жену.
- Бывали короли и похуже, - проворчал Бевил.
Лаура промолчала, хотя и не вполне была согласна с дядей. Ей казалось, что
нет ничего, хуже, чем безумец на троне и
глупец в премьер-министрах. К счастью, она отвечала лишь за благополучие детей,
заботу о которых взяла на себя.
- Ну вот, кажется, все, - пробормотала Лаура.
Два дня потребовалось им, чтобы упаковать вещи. Даже не верилось, что за один
год в Лондоне она успела обзавестись
таким количеством вещей.
- Отдохните, миледи, - проговорила Агнесса с нотками материнской заботы в
голосе, как некогда Джейн. - Вы ведь
так устали - делаете то, что слуги должны за вас делать.
Горничная пошла заваривать чай, а Лаура с улыбкой подумала о том, что Агнесса
уже успела забыть, как когда-то
работала вместе с ней на кухне в Хеддон-Холле. Лаура обвела взглядом пустую
спальню. Несколько недель назад она
приняла решение уехать из Лондона и тут же стала готовиться к отъезду. Если для
Долли Лондон был и домом, и родиной, то
Лаура в душе всегда оставалась провинциалкой, любившей холмы и свежий воздух.
Она тосковала по запаху трав, по
полевым цветам, по тишине летних ночей и хрустящему белому снегу зимой. И самое
главное, она хотела начать новую
жизнь - начать так, чтобы прошлое как можно реже напоминало о себе.
Но в Блейкмор она поехать не могла. Лаура любила его не меньше, чем ХеддонХолл,
однако знала: вернувшись в дом
своего детства или в дом Алекса, она снова с головой бросится в пучину скорби и
тогда уже не сможет осуществить
задуманное.
Нет, она поедет в другое место. Дом, который она выбрала-в пяти милях от
Блейкмора, в живописном месте, - был не
очень удобен для детей, но Лаура намеревалась перестроить его. А дядюшки при
желании смогут навещать ее. Да она и сама
могла бы изредка приезжать к ним...
Лаура улыбнулась. Ей не хотелось забывать ни Блейкмор, ни Хеддон-Холл, оба
дома жили в ее памяти, как прежде она
жила в них.
Но оба они принадлежали прошлому. Леди Уэстон никогда не станет прежней
Лаурой. Нельзя дважды войти в одну и ту
же реку.
И визит в Хеддон-Холл
...Закладка в соц.сетях
