Жанр: Любовные романы
Гобелен
...вернула ребенка - это был прекрасный младенец. Лаура
провела ладонью по его нежной коже,
холодной и чуть подернутой голубизной. Этот мальчик сейчас мог бы жить и дышать.
Она осмотрела крохотные ручонки, которые могли бы сжимать ладонь отца, потом
держать перо и мяч, а потом и поводья
пони.
Форма ступни была точь-в-точь отцовской - та же тонкая кость, те же пальцы.
Вот эти ножки могли бы бегать по
травянистым лужайкам и по коридорам Хеддон-Холла, забираться во все закоулки.
Длинные черные ресницы малыша, такие же черные, как у отца, покоились на
побелевшей щеке. Эти глаза могли бы
увидеть мир во всех его чудесных проявлениях: наблюдать полет голубей,
обозревать обширные графские владения,
радоваться восходу солнца и созерцать волшебные летние сумерки.
Пух на головке малыша тоже был черным. Лаура дрожащим пальцем пригладила
волоски. Возможно, он приобрел бы
привычку откидывать назад волосы - так делал его отец, когда сердился.
Его губки были чуть раскрыты, как будто он хотел молока. Он с жадностью
требовал бы материнской груди, потом стал
бы учиться говорить, потом стал бы сам сочинять истории или пересказывать то,
что увидел или услышал от других.
Лаура поднесла его к груди. Как бы ей хотелось согреть его и накормить
молоком, переполнявшим грудь. С гримасой
боли она поцеловала его крохотный чистый лобик. Затем возвела вверх взор,
пытаясь найти слова, чтобы обратиться к Богу.
Ей хотелось кричать, но не было сил. Лаура держала мертвого ребенка у груди и
молила о чуде.
Наконец, снова запеленав малыша, она принялась осторожно покачивать его на
руках, словно хотела успокоить перед
долгим путешествием.
Она боялась, что он будет часто болеть, боялась, что из нее не получится
хорошая мать, и была почти уверена: Алекс
сможет присутствовать при рождении их сына, он успокоит ее, приободрит, а потом,
возможно, и посмеется над ее
трусостью.
В мечтах она видела сына уже не младенцем, а мальчиком, юношей, молодым
человеком.
Она хотела видеть его счастливым и не могла представить мертвым.
Возможно, там, в неведомом мире, он встретится с отцом, и Алекс тут же его
узнает. Может быть, даже сейчас его
маленькая душа сопровождает Господа в райских кущах.
Лаура тихонько напела сыну песенку - эта песня должна была ускорить его
путешествие в рай. Она обняла его и
попросила Бога о том, чтобы Он дал умереть и ей, чтобы позволил воссоединиться с
самыми дорогими для нее людьми.
Персиваль осторожно взял мертвого ребенка из ее рук. Она неохотно рассталась
с мальчиком.
На лице Персиваля застыла маска скорби. Он не стеснялся своих слез, но глаза
его племянницы оставались сухими. Боль
была слишком горяча, чтобы пролиться слезами.
- Дядя, он такой маленький и черноволосый. Персиваль на секунду зажмурился.
Затем прикрыл лицо младенца краем
пеленки.
Лаура, закусив губу, протянула руки к ребенку. Мысль о том, что он будет
заточен в вечный холод саркофага, казалась
невыносимой.
Вечная тьма.
- Пора, - произнес Персиваль; он не мог сказать больше ни слова.
Лаура не смогла присутствовать на похоронах. Но она знала: если тело Алекса
будет доставлено на родину, сын с отцом
будут лежать рядом. Тогда она сможет навещать обоих.
Лаура еще несколько недель пролежала в постели. Однако она не чувствовала
физической боли - эта боль была лишь
слабым отголоском боли душевной.
Она просила у Бога лишь одного - скорой смерти.
Но слез по-прежнему не было.
Глава 29
Персиваль видел ее издали, он знал, что она опять пошла к памятнику, там ее
всегда можно было найти. Персиваль
смотрел, как она проводит ладонью по мрамору, словно прикосновением к Алексу,
высеченному из камня, она могла
оживить его. Не могла смириться с его смертью - ни тогда, ни сейчас, спустя
месяцы.
Услышав шаги, Лаура зажмурилась, представляя, что это его шаги. Увы, она
знала, что слышит шаги дядюшки.
- Я знал, где тебя найти, - с притворной бодростью проговорил Персиваль.
- Боль никогда не уйдет? - спросила она, ожидая услышать фальшивые слова
утешения.
Однако ответ удивил ее.
- Время притупит боль, но чувство утраты все равно останется, - с грустью в
голосе сказал Персиваль.
Она протянула ему руку, и он, пожав ее, продолжал:
- Время призвано дать нам покой, но вместо этого годы лишь подтверждают, что
ничего нельзя изменить.
- Ты никогда не лжешь мне, Персиваль.
- А зачем лгать? Ты и так знаешь правду.
- Как мне это вынести?
Персиваль обнял племянницу за плечи. Как сказать, что он не знает ответа на
ее вопрос? Как объяснить ей, что каждый
человек идет по долине скорби своим собственным путем? Как объяснить, что
единственный способ жить по-настоящему -
это смириться с неизбежностью смерти?
- Просто жить день за днем, - сказал он наконец. - Вдыхать и выдыхать.
Просыпаться и ложиться спать. Есть, когда
испытываешь голод. Существовать, пока существование вновь не станет жизнью. Вот
все, что я знаю.
- Я не могу представить жизнь без него, - проговорила Лаура, глядя на холмы
Хеддона.
- Он знал, что может не вернуться, - неожиданно сказал Персиваль.
- Как это было?
- Как случилось, что он узнал об этом?
- Нет. Как он умер?
Она первый раз спросила об этом. Лаура слушала молча, и глаза ее оставались
сухими. Откуда столько стойкости в этой
хрупкой женщине?
- Он был на борту "Короля Георга", моя дорогая. Корабль затонул, и все, кто
находился на нем, считаются погибшими.
В ее глазах по-прежнему не было слез.
- Долг, честь, мужество, - прошептала она.
Лаура закрыла глаза, и он решил, что она вот-вот заплачет.
Но она не заплакала.
Персиваль видел, как она, четырнадцатилетняя девочка, плакала, провожая
Алекса на войну. Он видел слезы радости в ее
глазах, когда граф вернулся. Но с тех пор, как Алекс покинул Хеддон-Холл, будучи
ее мужем, она не заплакала ни разу.
- Бог одарил тебя великой любовью, Лаура, - в волнении проговорил Персиваль.
- Немногие могут этим похвастаться.
Тот год, что вы провели вместе, останется в твоей памяти как самое дорогое
воспоминание. Но ты сможешь оценить этот
дар, когда боль поутихнет, не раньше. Сейчас боль заслоняет от тебя все, и ты
можешь испытывать лишь гнев.
- Я не злюсь, дядя, - ответила Лаура. - Я была бы рада, если бы могла
разозлиться. Я вообще ничего не чувствую,
кроме черной пустоты внутри.
- Все еще придет, - сказал он, заглядывая в зеленые глаза племянницы. -
Придет время, когда ты будешь злиться на
него за то, что умер и оставил тебя. Будешь злиться на весь мир, потому что
увидишь: он продолжает существовать, как
будто Алекс вообще не появлялся на свет.
- И когда придет этот день?
- Когда рана начнет затягиваться. Когда ты изменишься. Когда сможешь принять
неизбежное.
- Я не хочу принимать его смерть как неизбежное, - сказала она, глядя на
памятник.
- Это неизбежно, - сказал напоследок Персиваль. - Ты можешь не желать этого,
но все равно будет так.
Он был прав, ее мудрый дядюшка. Она хотела бы, чтобы он ошибался, но знала,
что дядя Персиваль прав. Снова и снова
вспоминала она его слова - вспоминала, встречая очередной рассвет и провожая
очередной день, не отмеченный ничем,
кроме обычного хода часов. Жизнь ее стала пустой, живыми оставались лишь
воспоминания.
Алекс в новенькой морской форме - с начищенными до блеска пуговицами, с
красивым лицом и черными волосами,
отсвечивающими на солнце синевой. Алекс, недоступный и прекрасный как бог, не
способный заметить бледности на лице
обожавшей его девочки.
Алекс, приезжавший домой на каникулы, - красивый юноша, преследуемый
маленькой бестией, от которой не было
способа избавиться, кроме как в отчаянии воззвав к ее няне.
Алекс, читавший с ней новую пьесу, - Алекс, изображавший злодея, делавший
страшные глаза и понижавший голос до
хриплого шепота.
Алекс, стонавший от боли в руке и скрывавший от нее эту боль, а рядом она -
целует и гладит его руку, надеясь, что
поцелуи и ласки могут заглушить боль.
Алекс в маске, делавшей его похожим на пирата, ласкавший ее с нарочитой
медлительностью, заставлявший ее громко
вскрикивать и стонать. Алекс, нашептывавший ей на ухо непристойности или,
наоборот, высокие слова любви - в
зависимости от настроения.
Алекс, приносивший ей в полночь букеты роз, Алекс, с которым они устраивали
набеги на кладовую. Алекс, который
учил ее, как разжечь страсть множеством нежных поцелуев.
Она не могла больше смотреть на гобелен с рыцарем и велела Симонсу унести его
туда, где он висел раньше.
Ее Аполлон, ее рыцарь больше никогда не вернется.
Только теперь она начала замечать, что рыцарь на гобелене на самом деле мало
походил на ее Алекса. У Алекса волосы
были длиннее и тронуты сединой. В Алексе чувствовалась утонченность, которой был
лишен неизвестный рыцарь, да и
улыбка у рыцаря казалась теперь другой - в ней были лишь горечь и цинизм. Может,
он тоже знал, что ему не суждено
вернуться с войны?
Впервые Лаура подумала о тех, чьи руки выткали этот гобелен с такой любовью и
прилежанием. Может, у той, что ткала,
не раз на глаза наворачивались слезы при воспоминании об ушедшем на войну, но
так и не вернувшемся любимом, муже,
брате?
Ткань ее гобелена - она его в таких ярких красках описывала Алексу - теперь
пообтрепалась по краям, краски
поблекли, а некоторые нити оказались оборваны. Она больше не могла его видеть -
гобелен стал для нее воплощением
скорби и страха.
Она возненавидела Хедцон-Холл за то, что он постоянно напоминал ей об Алексе.
Временами ненавидела даже людей, ее
окружавших, за выражение скорби на их лицах. Они каждый на свой лад принуждали
ее быть мужественной, а ей не хотелось
храбриться, ей хотелось с криком бежать по коридорам и проклинать Бога за то,
что Он сделал с ней. Увы, у нее даже на гаев
не хватало воли. Она хотела проклинать всех, кто затевал войны, Уильяма Питта в
особенности: ведь он жертвовал другими,
в то время как его жизни ничто не угрожало. Она готова была предать проклятию
всех тех, кто посылал на смерть отцов,
сыновей и мужей лишь ради того, чтобы фигурки на воображаемой шахматной доске
передвинулись туда, куда
заблагорассудится невидимым игрокам. Но у нее на это не хватало сил.
Дядя Бевил и Джейн постоянно повторяли ей, что жизнь продолжается, но она
никак не могла взять в толк, почему она
должна продолжаться. Они говорили, что она, Лаура, должна жить, потому что этого
хотел бы Алекс. Что за абсурд! Откуда
им знать, чего бы он хотел? Она точно знала, что он хотел смеяться и держать ее
в объятиях, хотел наслаждаться солнцем и
цветением вишни. Он любил рисовый пудинг, вишневую наливку и хороший коньяк. Он
хотел иметь детей - мальчиков и
девочек.
Алекс хотел жить.
Они смотрели на нее с сочувствием и говорили, что надо жить дальше. Ну почему
они не могли понять, что ее жизнью
был Алекс?
Ей хотелось спрятаться от окружавших ее людей, ведь они, пусть не намеренно,
стремились проникнуть в те потайные
уголки ее души, где жила скорбь.
Почему она должна жить, как прежде?
Она ненавидела себя за то, что все еще жила.
За то, что ее сердце билось, а его - нет.
За то, что кожа ее могла быть теплой или холодной, а его - нет.
За то, что ноги ее ступали по земле, а его нога больше не ступит на землю.
За то, что ее глаза смотрели на мир, а его навеки закрылись.
За то, что пальцы ее касаются клавесина, а его пальцы больше никогда не
извлекут ни звука.
Она ненавидела Хеддон-Холл за то, что это его дом и его присутствие ощущалось
повсюду; в пределах этого дома некуда
было бежать, чтобы укрыться от него, как нельзя убежать от самой себя.
Ей захотелось покинуть Хеддон-Холл, хотелось бежать из этого дома, бежать от
той лестницы, по которой она
поднималась каждый день и замирала наверху, хватаясь за перила, - как тогда,
когда ее сын был еще жив.
Прочь из дома, где она когда-то была счастлива.
Уйти в другой мир, где она больше не будет малышкой Лаурой, любимой и
любящей.
Где она будет такой, какой ощущала себя, - надломленной и холодной.
Где она будет как иней, что оседает на стенах саркофага, в котором покоится
ее ребенок.
Где она будет холодной, как море, навеки поглотившее ее мужа, заключившее его
в свои холодные объятия.
- Я не думаю, что она поедет в Лондон, Бевил, даже если король ей прикажет.
- Надо что-то делать, Персиваль. Прошел уже год, а она не меняется.
- Ты в самом деле надеялся, что она изменится? - Персиваль взирал на брата в
недоумении.
- Пожалуй, нет. Но я сам больше не могу выносить эту молчаливую скорбь. Если
бы она хотя бы плакала, тогда можно
было бы надеяться на то, что она оправится.
- Она его всю жизнь любила. Как ты думаешь, такое легко пережить?
Персиваль подумал о том, что Лаура, возможно, пришла бы в себя, если бы был
жив ребенок. Но, лишившись и ребенка,
она едва ли оправится.
Все дело было в глазах - глаза ее стали безжизненными. Персивалю казалось,
что прежней Лауры больше нет.
- Мы должны хотя бы попытаться, Персиваль. Попробуй уговорить ее поехать с
нами в Лондон. Она могла бы сделать
это хотя бы ради тебя.
- Не думаю, Бевил, что она согласится, но попытаюсь.
Больше всего ей хотелось умереть, но если Бог отказывал ей в смерти, то она
по крайней мере откажется от прежней
жизни.
Она уедет.
Согласиться на уговоры Персиваля ее заставил ужасный сон - сон со слезами и
рыданиями...
- Ты не думаешь, что он похож на меня? - спрашивал Алекс улыбаясь. Он
нагнулся и убрал со лба ребенка пушистые
волосенки.
- Конечно, похож, - с улыбкой соглашалась она. Ребенок с жадностью сосал
молоко из ее груди.
Отец осторожно коснулся пальцем щеки ребенка, словно желал похвалить его за
отменный аппетит.
- Красивый мальчик, правда? - спросил он.
- Верно, красивый, - согласилась она.
Ребенок перестал сосать грудь, и она приподняла его к плечу. Дождавшись,
когда малыш отрыгнет, она поцеловала его в
лоб.
- Ну разве не умница? - с широкой улыбкой проговорил отец.
Она засмеялась и протянула ему ребенка. Отец взял малыша и высоко поднял его.
Полюбовавшись, прижал к груди.
Малыш ударил отца в грудь твердым кулачком. Затем начал теребить волоски на
его груди.
Алекс засмеялся и поцеловал малыша в теплую щеку. Потом усадил его к себе на
плечо и, осторожно придерживая,
пронес по комнате. Мальчик совсем не хотел спать и с удовольствием играл с
отцом. Он что-то лопотал, а лица родителей
светились гордостью.
Она смотрела на ребенка и на его отца и вдруг увидела, что над полом спальни
стал подниматься туман, густевший на
глазах; и вскоре черные клубы заполонили комнату. Она в страхе протянула руки к
Алексу, но тот повернулся к ней, покачал
головой, и во взгляде его была бездна скорби...
А сын их уже дремал, прижавшись головкой к плечу отца. Алекс же вдруг
улыбнулся - грустно и ласково... И тут же на
глаза ее навернулись слезы, рыдания сдавили грудь.
Внезапно Алекс отступил в туман, и туман окутал его - он с каждой секундой
становился все гуще и вскоре поглотил
сильные руки, державшие ее ребенка, а затем и лицо любимого.
- Алекс! - позвала она. И ей показалось, что он оглянулся перед тем, как
раствориться в тумане.
Он ничего не сказал ей перед уходом - просто исчез вместе с сыном, словно их
и не было.
Она закричала и рывком приподнялась на постели.
- Тихо, - прошептала Джейн, поглаживая ее по волосам. - Тихо, тихо, - шептала
она, прижимая воспитанницу к
груди.
Лаура чувствовала, как бешено колотится сердце. Она смотрела туда, где только
что видела Алекса с ребенком на руках.
Она поняла, что означает этот сон.
Ей предстояло жить еще очень долго.
И они приходили, чтобы сказать ей "прощай".
Лондон
- Когда человек устает от Лондона, он устает от жизни, - пробормотала Лаура.
Ее соседка, пожилая леди с напудренными волосами и обилием драгоценностей,
внимательно посмотрела на сидевшую
рядом молодую женщину. На ней было простенькое платьице цвета лаванды, вопиющее
о скромности, - и это в то время,
когда все прочие разоделись по самой последней моде, призванной скорее раздеть
женщину, нежели одеть ее. Золотистокаштановые
волосы молодой леди были уложены весьма скромно - ничего похожего на
замысловатые прически всех
прочих дам.
Но внимание пожилой леди привлекло не это. Завораживал взгляд этой женщины:
ее зеленые глаза казались
безжизненными, никакого намека на веселье, хотя разве не для увеселений посещают
балы? О чем могли бы говорить
подобные глаза? Возможно, сидевшая рядом молодая женщина пережила большое горе,
но знала и великое счастье...
Доротея, герцогиня Бат, была весьма заинтригована.
Лаура выпила немало вина, чтобы действительность чуть затуманилась и чтобы не
думать о том, что она говорит и кому.
- Так вы устали от Лондона, моя дорогая? Или все же от жизни? - спросила
герцогиня; она посматривала на
танцующих и вместе с тем не спускала глаз с лица соседки.
Лаура с удивлением посмотрела на пожилую леди. Она не думала, что та услышит
ее. Во всяком случае, не ожидала
подобного вопроса.
Впрочем, глаза пожилой дамы Лауре понравились - в них была доброта.
- Не упрекайте тех, кто резвится в своей невинности, - с улыбкой проговорила
герцогиня. - Оставим им их игры. Их
время придет - рано или поздно.
Лаура вежливо улыбнулась в ответ. Она поспешила бы ретироваться, если бы
пожилая дама не положила руку ей на
плечо.
- Я никого ни в чем не упрекаю. - Лаура снова улыбнулась, но в глазах ее попрежнему
была печаль.
Герцогиня внимательно посмотрела на нее, и Лаура уже пожалела о том, что
высказала свои мысли вслух.
Она оказалась здесь лишь потому, что дяди долго уговаривали ее сюда приехать.
Бал давали в честь свадьбы Люси - ее
лучшей подруги в школе миссис Вулкрафт.
- Не спорьте, вы их осуждаете, - возразила герцогиня.
Лаура снова посмотрела в голубые глаза собеседницы - они действительно
казались добрыми и при этом весьма
проницательными.
- Вы осуждаете их за беззаботность и веселый смех, - продолжала герцогиня. -
Осуждаете за то, что они хорошо спят
по ночам. Возможно, даже за то, что они любят и любимы.
- Я не представляла, что моя скука настолько очевидна для окружающих, -
холодно заметила Лаура.
Герцогиня ответила улыбкой.
- Это не скука. Вы проявляете нетерпимость. Молодые люди приглашают вас
танцевать, не зная, что вы тоскуете по
другому, его объятия вы приняли бы с радостью. Вы слушаете музыку, но при этом
слышите шаги того, кого больше нет. Вы
смотрите на все это великолепие, но видите лишь лицо дорогого вам человека.
- Не понимаю, о чем вы, - опустив глаза, сказала Лаура.
- Такие балы хороши не только тем, что они способствуют знакомству молодых
людей и, следовательно, образованию
новых семейных пар. Благодаря большому количеству гостей такие балы обеспечивают
анонимность. То есть вы можете
говорить совершенно свободно, не опасаясь пасть в моих глазах.
Герцогиня обвела взглядом танцующих. Ей вспомнился похожий вечер - это
происходило много лет назад, но было
такое же обилие свечей и танцующих пар...
Порывшись в ридикюле, она достала визитку и протянула ее Лауре. Та приняла
карточку с вымученной улыбкой.
- С незнакомым человеком легче говорить откровенно, не так ли?
- Возможно, умнее вообще не говорить, - заявила Лаура. Однако она была
заинтригована: казалось, эта женщина
видела ее насквозь.
- Но с незнакомым человеком можно говорить о том, что вас тревожит, - сказала
герцогиня. - В особенности если
этот незнакомый человек к вам расположен.
Тут герцогиня подозвала слугу и распорядилась, чтобы подали ее экипаж.
Лаура взглянула на визитку. Герцогиня Бат - женщина, знакомства с которой
добивались уже потому, что она считалась
неуловимой, ибо редко появлялась на светских раутах. Женщина-загадка... Встреча
с ней считалась удачей.
Лаура вдруг поняла, что больше не может находиться на балу. Оказалось, что
она все еще способна испытывать чувства;
глядя на новобрачных, она действительно испытывала боль - невыносимо острую...
Муж Люси был красив и богат, и глаза его светились любовью, когда он смотрел
на свою молодую жену.
Лаура тотчас же вспомнила свое венчание, вспомнила сумрачную часовню, вой
ветра за окнами, пламя свечей и
оранжевые блики на кожаной маске жениха...
Не надо было приезжать в Лондон. Она здесь только две недели, а уже успела
устать от него. С нее довольно. Довольно
жизни. Довольно Лондона. Не надо было слушать дядюшек.
Но в Блейкмор ей тоже не хотелось возвращаться. Блейк-мор - это слишком
близко от Хеддон-Холла, там те же
воспоминания.
Перед отъездом Лаура попрощалась с Хеддон-Холлом, простилась с каждой из
комнат. Она не собиралась туда
возвращаться. Дольше всего она простояла в Орлиной башне. Когда подали экипаж,
она послала горничную сказать, что
скоро придет, а сама в последний раз вышла во внутренний двор.
Глядя на три статуи, она думала о том, что была слишком наивна, загадывая
желания, которые не могут осуществиться. И
все же снова загадала... "Не допусти, чтобы мне еще раз стало так больно", -
попросила она у первой музы. "Прокляни все,
что станет между мной и тем душевным равновесием, которое я когда-нибудь
обрету", - попросила у второй. "Суди с
сочувствием", - попросила у третьей.
Джейн осталась в Блейкморе - для пожилой няни это путешествие было слишком
утомительным. Но она не хотела брать
с собой Джейн еще и потому, что та одним своим присутствием напоминала бы ей о
событиях последнего года.
Почти двое суток провела она в пути, прежде чем добралась до пригородов
Лондона. Ее не слишком интересовало все то,
что происходило во внешнем мире, но Лаура все же выглянула в окно.
Платная дорога, которая считалась последним достижением дорожного
строительства, на деле оказалась обычной
булыжной мостовой, на которой карета то и дело подпрыгивала. Но и самая сильная
тряска не могла разбить скорлупу,
внутри которой спряталась Лаура, напротив, чем ближе они подъезжали к центру
города, тем толще становилась эта
скорлупа.
Не желая проводить в гостинице еще одну ночь, она решила сразу снять дом, но,
как оказалось, Блейки ни разу дом в
городе не снимали; а так как время было позднее, близился вечер, то пришлось
отправиться в лондонский дом,
принадлежавший Уэстонам.
В дом, где жила Элайн.
Об этом своем решении Лаура почти сразу же пожалела.
Конечно, присутствие Элайн освобождало Лауру от необходимости заводить
компаньонку. Но оказалось, что иметь в
компаньонках Элайн еще опаснее для репутации, чем обходиться без нее. Будучи
вдовой, Элайн могла многое себе позволить
- гораздо больше, чем замужняя женщина, - однако поведение вдовствующей графини
казалось откровенно вызывающим.
Элайн каждый вечер приглашала к себе поклонников, которых угощала историями и
шутками весьма сомнительного
свойства. Гости тоже не стеснялись. Так что Лауре оставалось лишь вставать и
уходить из гостиной к себе.
Лаура искала в Лондоне покой, но о покое не могло быть и речи - она забыла,
что такое тишина.
С утра до ночи за окнами раздавался цокот копыт и слышалась брань извозчиков.
В доме каждый день бывали гости.
Гости напивались, и кое-кто задерживался до утра, причем довольно часто.
В обществе горничной Агнессы и лакея Питера Лаура иногда отправлялась
осматривать город, но ничего для себя
интересного не обнаружила.
Как-то раз все трое стояли на Вестминстерском мосту и смотрели на Темзу.
Водную гладь сплошь усыпали лодки, баржи
и прочие суда. Над пристанью высился целый лес мачт - казалось, здесь собрались
корабли со всего света. Не прибыл
только один корабль - тот, который Лаура хотела бы увидеть.
Когда она была в "Ковент-Гардене", там исполняли Генделя - специально для
короля. Лаура с презрением смотрела на
сидевшего в ложе монарха: ей казалось, что и он виновен в смерти Алекса.
Она гуляла в Кенсингтонском саду, но ни чудесные арки, ни деревья в цвету не
вызывали у нее восхищения.
Лондон не произвел на Лауру впечатления. Более того, кое-что ее возмущало.
Ее обхаживали льстецы и негодяи; проведав о ее богатстве и вдовстве, они
пытались за ней ухаживать. Тот факт, что ее
считают невестой с приданым, казался ей возмутительным. Неужели кто-то полагает,
что может заменить Алекса?
Его никогда никто не заменит.
Лаура не желала выслушивать комплименты и лживые обещания. Она хотела лишь
одного - чтобы ее оставили в покое.
И никаких светских раутов, никакого общения. В конце концов она сказала Агнессе,
чтобы та выбрасывала все приглашения,
не вскрывая конвертов.
Лаура презирала тех, кто стремился к деньгам и к титулам. Если бы Алекс не
стал графом, она все равно была бы
счастлива выйти за него замуж.
Однако лондонская знать жила по своим собственным законам. Особы,
приближенные к королевской семье, купались в
роскоши, остальные из последних сил рвались наверх. Все это походило на цветущий
сад - вначале замечаешь красоту
растений, а потом, приглядевшись, понимаешь, что идет жестокая борьба за место
под солнцем.
Но если она хотела оказаться подальше от Блейкмора и Хеддон-Холла, если
хотела увидеть совсем другую жизнь, то она
своего добилась - в Лондоне жили по особым правилам.
Лондонские дамы стремились делать как можно более замысловатые прически - и
на голове вырастали подобия цветов,
фруктов и даже кораблей. Лица покрывал толстый слой белил, а декольте позволяли
любоваться чуть ли не всей грудью.
Элайн назвала Лауру глупой провинциалкой, когда та отказалась надеть платье с
подобным вырезом.
Наряды поражали яркостью и роскошью. Одно платье могло стоить столько же,
сколько содержание всех слуг ХеддонХолла
в течение года.
Лаура считала дни и недели, постоянно задаваясь вопросом: когда же наступит
вожделенный покой в душе? Оказалось,
что от перемены места мало что изменилось. Она по-прежнему страдала.
...Лаура опустила визитку в сумочку. Добравшись до дома, разделась и, пожелав
Агнессе спокойной ночи, легла в
постель. Затушив свечу, она достала из потайного ящика трюмо музыкальную
шкатулку и стала слушать. Казалось, каждый
звук проникает в сердце, и сердце сжималось от сладкой боли.
Она тихонько напела мелодию, и то, что у нее не было слуха, не имел
...Закладка в соц.сетях
