Жанр: Любовные романы
Звезда балета
...камейки и стула. Есть только одно
длинное окно в потолке, состоящее из четырех больших стекол. Сквозь них
проникает свет ноябрьского утра — теперь десять часов. Это самый
беспристрастный, самый беспощадный, самый правдивый свет! Таким он и должен
быть, ибо здесь не место обману и иллюзиям.
По сторонам зала, футах в двух от стен, видны горизонтальные железные перила
— балетный станок. Выстроившись около него, стоят в ожидании несколько
учениц (одна из них Риппл; ее темные волосы уже не распущены, а причесаны,
разделены пробором и туго стянуты греческой сеткой). Ученицы различного
возраста — от десяти с половиной до пятнадцати лет; одеты они в классический
костюм танцовщиц, хорошо всем знакомый по картинам Дега. Этот костюм для
упражнений сделан из туго накрахмаленной кисеи. Никаких газовых, ярких,
воздушных тканей здесь нет. Только четко обрисовывающий фигуру облегающий
корсаж, выкроенный таким образом, чтобы было видно каждое движение плеч и
рук; короткие юбки, туго стоящие, как белое оперение веерообразного хвоста
голубей, сатиновые туфли с тупыми носками и завязанными крест-накрест
лентами. В это осеннее утро по всей студии гуляли сквозняки. Никогда еще
девушки не выглядели менее романтично, чем эти балетные ученицы. В тусклом
свете выступившая от холода гусиная кожа приобретала у них различные
оттенки, в зависимости от их природных особенностей: у одних — совсем
лиловый, у других — почти багровый, даже красный; у некоторых — бледно-
желтый с пятнами. Без всякого преувеличения можно сказать, что они выглядели
почти уродливо.
Корсажи учениц с белыми резиновыми лямками на плечах были безупречны, но
цвет даже самой молодой кожи не имел ничего общего с тем прелестным
оттенком, который бывает у набеленной танцовщицы, готовой к выступлению. Ибо
здесь не было тех искусственных средств, с помощью которых можно было бы
наложить красное там, где положено быть красному, и белое там, где должно
сверкать белое. Здесь не было к услугам девушек ни висмута, ни мягкой
преображающей жемчужной эмульсии; ничего, кроме естественных природных
данных.
Зубы учениц стучали; ненапудренные носы были так прозаически, так
страдальчески красны! Они с завистью поглядывали на двух учеников школы,
одетых в серые шерстяные куртки с длинными рукавами и в темные штаны до
колен, которые были значительно теплее розовых или белых шелковых трико
девушек. Молодые люди, к тому же, чувствовали себя гораздо уютнее в своих
теннисных туфлях, чем ученицы в их сатиновых балетных туфельках.
Некоторые девушки накинули на голые плечи шерстяные джемпера, мохнатые и
шершавые, как домашние фуфайки мальчиков; другие прикрылись красными
шелковыми шарфами, которые носят балерины. Холодный воздух в то утро,
казалось, пронизывал их до мозга костей. В такую погоду девушки, занятые в
конторах, работают в платьях, под которые они поддевают удобные шотландские
фуфайки с длинными рукавами.
Внезапно раздался звучный мужской голос с иностранным акцентом:
— Холодно? Скоро вам станет тепло, когда поупражняетесь! Приготовьтесь!
Долой накидки! — Всю лишнюю одежду поспешно сложили в уборную налево.
Из другой комнаты вышел стройный мужчина среднего роста с живым, но
серьезным лицом; он производил впечатление совсем еще молодого человека.
Ученицы сразу перестали болтать и трястись от холода, как будто превратились
в восковые куклы. Пришел их учитель, месье Н., соотечественник, друг и
товарищ по сцене великой русской балерины, которая первая обратила внимание
на Риппл.
Месье Н., на котором были темная вязаная куртка, свободные короткие серые
штаны и теннисные туфли, встал, держа в руке маленькую палочку, спиной к
зеркалу и лицом к классу. Он обвел девушек таким же пронизывающим,
бесстрастным, холодным взглядом, каким смотрело сквозь верхнее окно
стальное, серое, ноябрьское утреннее небо.
Посторонний человек мог бы подумать, что месье Н. никогда раньше не видел
этой группы подрастающих танцовщиц (первое впечатление Риппл было таким: он
смотрит на них, словно перед ним не девушки, а стайка переодетых уличных
мальчишек, которых он застал в тот момент, когда они собирались ограбить
студию). Ни тени любования, как в восторженном театре! Никакой
снисходительности к ученицам, к девушкам наконец. Ледяной, умный,
проницательный взгляд. Резкий удар палочки по железным перилам призвал к
вниманию. За ним последовали короткие, отрывистые приказания:
— Сильвия! Два шага вправо. Вы стоите слишком плотно. Р-р-р-р-
риппл! — имя Риппл произносится, по крайней мере, с четырьмя
р
. — Р-р-р-риппл, пожалуйста, немного вперед. Сохраняйте дистанцию!
Вошел, поспешно докуривая папиросу, брюнет небольшого роста и, нервно кивнув
головой месье Н., взглянул на него глазами редкой красоты с необычайными
ресницами. Это был пианист. Он быстро подошел к пианино, сел, взял аккорд и
опытной рукой начал играть мелодию русской народной песни, резко выделяя
такты:
— Ну! — постучал палочкой месье Н. — Начинайте! В этом скудно
освещенном зале с голыми стенами шесть учениц и два ученика начали...
Танцевать? О нет. Еще нет! Начали упражнения. Целый час, по крайней мере,
они проходят самые однообразные, самые элементарные упражнения — такими, на
первый взгляд, они кажутся стороннему наблюдателю.
Держась рукой за перила у стены, все поднимают одну ногу. Медленно-медленно
поднимают — выше, еще выше. Пауза. Так же медленно опускают ученики ногу в
такт музыке. Они ставят ногу на пол. Пауза, и все повторяется сначала.
Учитель следит за каждой из ног: не отклонилась ли чья-то хотя бы на
полдюйма от общей линии.
Месье Н. знает, какая ученица еще нетвердо держится на ногах, у кого есть
заметные успехи, как держит руки одна ученица и насколько неподвижна голова
у другой, вместо того, чтобы, как цветок на стебле, свободно и легко
покачиваться на гибкой шее. Короткие удары палочкой. По временам он стучит,
выкрикивая, как приказания, только имена: — Лилиан! Нэнси! Барбара! Р-р-р-
риппл! Пандора! Сначала...
Медленно вверх, медленно вниз. Добросовестно, послушно, тщательно выполняют
они движения теми самыми ногами и руками, которые в один прекрасный день
будут двигаться по сцене легко и свободно, словно усики какой-то блестящей
бабочки. Таким движениям можно научиться только после бесконечных
утомительных упражнений. Бесчисленное количество раз класс повторяет одно и
то же движение. Без конца маленький пианист играет все ту же народную песню.
Месье Н. произносит одно слово на своем родном языке, и пианист ускоряет
темп. Быстро вверх! Быстро вниз! Да, теперь ученицы согрелись. Кровь течет
быстрее в жилах; багровые пятна от холода на напряженных юных лицах
превратились в более естественные, розовые.
Вверх! Вниз! Опять и опять, а в это время учитель, такой терпеливый и такой
требовательный, под музыку отбивает палочкой такт: — Раз и два и три и
раз... — или сам, ни на что не опираясь, безупречно проделывает
упражнение, чтобы показать, как его нужно выполнять.
Упражнения продолжаются, пока наконец учитель не ударяет палочкой о перила,
Музыка прекращается, на минуту ученицы получают передышку, прежде чем
перейти к следующему упражнению. Они становятся на тупые носки своих
сатиновых розовых туфель, затем, сгибая колени, но прямо держа спину,
опускаются к полу и снова поднимаются совсем, как в шведской гимнастике. Еще
раз. Еще раз... Так же как гаммы нужны для исполнения совершенной музыки
Шопена, а буквы — для воспроизведения безупречного сонета Китса, так
необходимы эти размеренные движения для безукоризненного танца. Их
обязательно проходят все танцовщики.
— Раз, два, три...
Час за часом, день за днем, неделя за неделей и год за годом эти
элементарные упражнения заполняют большую часть ученической жизни балерины.
Так протекала и жизнь Риппл. Каждое утро — в холод, дождь, грязь, пробираясь
сквозь лондонские туманы и толпы, осаждающие автобусы, ученицы балетной
школы стремятся в это строгое, неприветливое место, чтобы снова и снова как
можно точнее исполнять указания педагога. Не зная очарования своей
профессии, без малейшего одобрения, без возбуждающего ощущения взглядов
толпы, без яркого освещения, без эффектного костюма, без того душевного
подъема, который дарит театральная атмосфера, они должны скромно, терпеливо
и усердно учиться, закладывая фундамент своей работы в будущем. Девушки
спешат туда, где беспристрастные зеркала отражают каждое их неправильное
движение, туда, где в большом пустом зале звучат слова, понятные
профессионалам, которые редко услышишь по ту сторону рампы, где сидят
зрители. Публика видит только чарующую картину, составленную из элементов,
обозначаемых традиционными балетными терминами.
Не имеет значения, если ученицы чувствуют себя усталыми, если у них болит
голова, натерты пальцы на ногах или одеревенели мускулы; если они не успели
спокойно позавтракать утром; если они расстроены любовной неудачей или
озабочены материальным положением своей семьи — а ведь балетные туфли
изнашиваются за неделю и новые стоят восемь шиллингов и шесть пенсов, а
обыкновенное трико — два фунта, и даже починка обходится в семь шиллингов;
если они содрали себе кожу, выполняя какое-то упражнение; если наступил один
из тех дней, когда жизнь кажется такой же темной, каким становится их
ученический костюм, если его не стирать и не приводить в порядок каждую
неделю; если они упали духом и убеждены, что никогда, никогда даже слабый
успех им не улыбнется.
Что бы ни случилось, каждое утро, к десяти часам, девушки обязаны быть на
месте, бодрые и точные, как гвардейцы на разводе караула. Они должны
выполнить свои упражнения, но не кое-как, не небрежно! Нужно сосредоточить
на них все внимание, все усилия. Они должны душой и телом предаться своей
профессии. Ежедневно приходится повторять все с начала до полного
изнеможения.
Теперь представьте себе только, что значит — быть балериной!
Это стоит всего!
— думала Риппл Мередит.
Она наслаждалась тем, что ее окружало. Так бывает всегда: одни люди получают
удовольствие от тяжелой работы, других она заставляет отказаться от своей
мечты. Мечтой Риппл было учиться танцевать в Лондоне. Теперь она достигла
этого и не находила занятия однообразными. Ученица месье Н. не считала
тяжелыми те условия, которые многим показались бы невыносимыми. Она не
замечала, что ведет жизнь молодой монахини или заключенной, не зная никаких
развлечений. До восемнадцати лет Риппл, живя в Лондоне, ни разу не была в
театре, и это в те времена, когда дети в возрасте Ультимуса уже обсуждали
достоинства и недостатки театральных постановок! Она не посещала и дневные
дансинги. Риппл была далека от всего этого и, тем не менее, очень счастлива.
Без заметных событий жизнь ее мерно текла между домом спокойной, доброй
миссис Тремм, в городском предместье, и школой. В школе Риппл наслаждалась.
Между пятнадцатью и шестнадцатью годами девушка выросла. В буквальном смысле
это означает, что она достигла последнего дюйма своего роста и что ее гибкая
округлая фигура вполне развилась. В переносном смысле Риппл тоже выросла —
стала менее эгоцентрична. До своего отъезда из дому она никем глубоко не
интересовалась, кроме самой себя — Риппл Мередит, Не считая ее тайного,
теперь угасшего влечения к романтическому миру книг, она мало к кому
испытывала симпатию. Любовь к матери Риппл считала вполне естественной и не
стеснялась ее. Отец и братья? Конечно, она была
влюблена
в них. Но что
такое влюбленность в этом возрасте? Когда юный Стив обратился к своей
подруге с застенчивой, тщетной мольбой:
Риппл, я не могу, я хочу поцеловать
тебя!
— она осталась суровой и холодной, как нераспустившаяся цветочная
почка.
Теперь пришло время и ей измениться. Она нашла себе друзей, и это смягчило
ее характер. У Риппл, единственной дочери в семье, не было школьных подруг.
Здесь, в балетной школе, она сблизилась с несколькими ученицами, заменившими
ей сестер. Одни были старше, другие — моложе ее. Они интересовали девушку,
имели на нее большое влияние. Риппл слушала рассказы об их семьях, об их
надеждах, тревогах и зарождающихся любовных чувствах. Она искренне
сочувствовала той ученице, которая всегда так ловко скользила по паркету,
похожему на ледяной каток, но однажды, упав во время пируэта, ободрала себе
локоть до мяса. Она радовалась вместе с другой, когда та возбужденно
делилась в уборной новостью, что Мадам берет ее с собой в гастрольную
поездку. Она жалела новую ученицу, прибывшую из другой школы, где ее плохо
учили, потому что той пришлось все начинать сначала. Короче говоря, она
научилась чувствовать за других, то есть вообще чувствовать. Так дружба
растопила немного свойственную Риппл сдержанность, пробудила в ней добрую
скрытую, дремлющую молодость, которая не отозвалась когда-то на первый
призыв юноши.
Затем пришла любовь. Это случилось после того, как Риппл посвятила уже много
месяцев тяжелой, но увлекательной работе. Ее па, ее движения, посадка головы
и умение владеть руками неизменно улучшались; ее умственное развитие, столь
важное для избранной девушкой профессии, углубилось. Отчасти она уже
овладела азами балетного искусства.
Риппл находилась теперь в том возрасте, когда потребность в сердечной
привязанности становится настолько сильной, что неминуемо должна обратиться
на кого-то, найти себе выход. Естественно, она обращается на ближайшее
привлекательное существо противоположного пола. Да, она была в том возрасте,
который сам по себе меняет человека. Риппл исполнилось шестнадцать, когда
природа решила, что ей пора полюбить. Почти бессознательно, непроизвольно
потребность в любви готова была излиться — но на кого? Выбор в любви часто
зависит от случая.
Риппл ежедневно находилась в обществе четырех мужчин. Кроме этих четырех,
она едва ли разговаривала с каким-либо мужчиной или мальчиком. Таким
образом, можно было ожидать, что девушка увлечется одним из них.
Один из учеников балетной школы, юноша в желтой фуфайке с зачесанными кверху
волосами того же цвета, был изящен, как статуя Гермеса в саду, и совсем
неразговорчив. Но Риппл не суждено было увлечься ни этим изяществом, ни
загадочной молчаливостью. Это был не он.
Второй ученик был постарше. Некоторое время он играл на профессиональной
сцене, но покинул драму с ее салонными пьесами и мелодрамами, чтобы изучить
пантомиму, искусство мимики. Увидев его впервые в характерной роли на
репетиции какого-то балета, Риппл была поражена богатством и разнообразием
эмоций, которые могут быть в течение нескольких секунд переданы жестами,
игрой человеческого лица. Она наблюдала за тем, как различные переживания,
быстро изменяясь, отражались на молодом лице артиста; следила за вспышками
страсти, надежды, разочарования, подозрения, ревности, бессильного гнева,
грозящего стать смертельно опасным.
И все это без единого слова, — думала Риппл. — Ни одного звука, а
ясно и понятно все, что он каждый момент испытывает. Может быть, речь — не
лучший способ выражения наших переживаний? Ни единого слова! Он
великолепен
.
Но все-таки не этот молодой человек завладел всеми помыслами Риппл и
пробудил в ней возвышенные чувства. Это сделал месье Н., ее учитель.
Некоторые девушки сознавались, что страшно его боятся. Многие предпочитали
постоянно опаздывающего смуглого, слегка улыбающегося пианиста (в кончиках
его пальцев жила музыка, и было что-то особенно притягательное в его
изумительных ресницах). Но для Риппл все люди тускнели, исчезали,
переставали существовать с того момента, как по выложенной плитами садовой
дорожке раздавались быстрые шаги месье Н., направлявшегося в танцевальный
зал. Любимая работа и учитель слились воедино в душе девушки: она любила
свою мечту, он был частью этой мечты.
Вот образ, который запечатлелся в чуткой душе Риппл: гармонично сложенный,
моложавый артист в вязаной куртке, свободных коротких штанах и в туфлях на
резиновой подошве; он стоит спиной к зеркалам, которые отражают каждое его
движение, каждый короткий жест его палочки для занятий. Внимательное лицо
месье Н. обращено к ученицам. Ничего общего с обычным представлением об
известном артисте, как о человеке с великолепными вкрадчивыми манерами,
прекрасно одетом; чувственно-красивом, самовлюбленном.
Лицо этого русского танцора, худощавое, бледное, резко очерченное, тонкое и
красивое, не походило на лицо того или иного театрального кумира. Это было
лицо аскета, фанатика. В его глубоких холодных серых глазах светился огонь
энтузиазма. Он жил красотой — красотой, которую понимал как сочетание
железной дисциплины с подлинной одухотворенностью. Учитель Риппл утверждал,
что не может быть красоты в танце, если она не покоится на безупречном
физическом развитии, на такой тренированности мышц, которая позволяет
танцовщице или танцору бесконечно долго сохранять любую принятую позу. На
этом принципе зиждется уверенная и непоколебимая слава русской балетной
школы; так создавался
Танец огня
и все другие поэмы в жестах — вся радость
балетных зрелищ.
Взгляды месье Н. были восприняты Риппл, стали частью ее души. Она зажглась
огнем его энтузиазма. Увлеченная высокими творческими идеями учителя,
ученица постоянно стремилась к новым достижениям. Далеко не всегда первое
увлечение так благотворно влияет на развитие духовного мира человека. Риппл
снова повезло, ибо в жизнь ее вошел незаурядный человек.
Она едва замечала в нем мужчину, несмотря на его тонкую, одухотворенную
красоту. Риппл все еще не могла оторвать глаз от его движений, поворота
головы, от чистых линий его немного впалых щек, от его серьезного глубокого
взгляда, от изгиба его руки, когда он брал лейку и, размахивая ею, поливал
пол студии, чтобы он не был таким скользким. Она впитывала в себя каждый
звук его голоса, когда он переходил от замечаний на плавном английском языке
(
Нет, нет, нет нет. Это еще не так. Еще раз. Это еще не так
) к живому
непонятному ей русскому диалогу с пианистом или к техническим указаниям по-
французски.
Восторженно воспринимала Риппл редкую похвалу учителя (внушительным тоном
произносимые слова:
Хорошо. Очень хорошо
). В самом деле, его слова глубоко
волновали ее. Под его влиянием ее внутреннее
я
, с каждым днем
совершенствуясь, смягчалось и углублялось. Никогда еще юная влюбленная
девушка не была так страстно увлечена своими душевными переживаниями, как
эта шестнадцатилетняя ученица, готовая на героический подвиг ради русского
артиста, человека, на много лет старше ее.
Он изумителен, — тысячу раз повторяла себе Риппл. — Он не думает
ни о себе, ни о нас. Думает только о том, как все это должно быть исполнено.
Он прав, и он всегда изумителен
.
Наступил день, когда Риппл захотелось высказать эту мысль вслух:
— Он изумителен! — Теперь она уже громко говорила о своем
восхищении, что было раньше немыслимо для такой сдержанной юной девушки.
Теперь она говорила:
— Он самый удивительный из людей, каких я когда-либо встречала, —
Риппл заявила это в уборной, где вместе с одной из своих подруг меняла
туфли. Это была танцовщица с. голубым бантом в волосах. Она была старшей в
классе и практически уже заканчивала балетную школу. И все же, урвав время
между покупками, девушка постоянно возвращалась в школу брать уроки,
совершенствоваться и отделывать некоторые детали, в которых чувствовала себя
неуверенно. Чем больше учится балерина, тем яснее она сознает, как многого
ей еще недостает и как мало у нее времени, которое она могла бы посвятить
учению. Представьте себе только: быть балериной!
Девушка с голубой лентой в волосах отнеслась к словам Риппл не так, как та
ожидала:
— Влюбилась в месье Н.? (Русского танцовщика всегда называли его
собственным именем, а не уменьшительным, без фамильярности, без критики. Это
тоже была дань его авторитету).
— Бедное дитя! Влюбиться в месье Н.? О, я бы не могла!
— А я не могла не влюбиться, — шепотом призналась Риппл, удивляясь
самой себе. Она никогда не думала, что сможет вымолвить это. Ее заботливая
нежная мать дома никогда не услышала бы такого признания, но здесь она вдруг
почувствовала потребность поделиться своей тайной, Она доверила ее этой
отзывчивой чужой девушке, на пять лет старше ее, и та сказала:
— По-моему, хорошо, что не все мы выбрали одного и того же человека.
— Тут нельзя выбирать, — объяснила Риппл, поспешно завязывая крест-
накрест ленты на ноге, — Все происходит само собой. Никто не может
помешать этому. Впрочем, он ничего не знает. Конечно, оттого, что он никогда
не узнает, это становится еще приятнее, еще дороже, — страстно добавила
она.
— О! — сказала девушка. — Не хочешь ли еще шоколадную
конфетку, Риппл? Возьми!
Время шло. День ото дня занятия в студии становились все ближе, все
увлекательнее для Риппл. Работа всегда идет успешно, когда любовь
сопутствует ей, а не вытесняет ее. С каждым днем ученица все более
восторженно и влюбленно смотрела на месье Н.
Однако он был не единственным преподавателем в школе, Иногда по утрам в
студию приходила женщина, стройная блондинка, которая прежде всего обращала
на себя внимание своим полным огня и жизни лицом. Ее насмешливый профиль,
высокий лоб и тяжелый узел белокурых волос на затылке как нельзя лучше
соответствовали представлению об общественной деятельнице, лидере женского
движения. Однако эта женщина была энергичной и усердной помощницей месье Н.
Если он строго придерживался дисциплины, то она была требовательна и
придирчива. Там, где он, как хлыстом, наказывал за ошибки упреками, она
прибегала к острым уколам насмешки и передразнивания.
— Пандора! Почему ты делаешь так? (Передразнивание), Посмотрите, как вы
все сделали этот поворот: лениво-лениво, кое-как. (Передразнивание). О,
Кини! Что, у тебя фарфоровая маска на лице? Нет? А мне так показалось: я
думала, ты боишься изменить выражение лица, чтобы оно не разбилось! Тамара!
Почему ты ходишь по комнате, как старуха, ты ведь самая молодая в школе.
Попробуй ходить, как балерина. — Это слово она произносила с таким же
почтением, с каким гувернантки в дни молодости тетушки Бэтлшип убеждали
девочек ходить, как леди. — Ну поднимите ноги от пола! Не делайте, не
делайте так. (Передразнивание). Сколько раз вам говорить? Тяните, тяните,
тяните ногу! Не выбрасывайте. (Передразнивание). Никогда, никогда, никогда
не болтайте ногами. Этого никогда не делают. Слышите?
Хотела бы я, чтобы папа ее услышал, — злорадно подумала Риппл,
послушно поднимая ногу. — Папа, который думает, что балерины на сцене
только и делают, что болтают ногами
.
Увидев впервые помощницу месье Н., Риппл была прежде всего поражена ее
одеждой для преподавания в студии. Она приходила в странном наряде: сверху
розовый вязаный жакет, выцветший и вылинявший; под ним — платье
экстравагантного покроя, очень короткое, очень узкое, из-под которого
виднелись шерстяные короткие штаны, какие носят танцоры. На ней были две
пары чулок, обычно черных шелковых; затем надетые поверх них вязаные мужские
чулки, толсто скатанные вокруг щиколоток (
Это для того, — сказала
Риппл ее подруга, — чтобы щиколотки оставались тонкими и красивыми.
Вряд ли она нуждается в этом, у нее и без того они стройные и тоньше, чем у
многих из нас кисти рук
). Когда она проделывала несколько па, чтобы
показать ученицам, как их надо исполнять, забывалось, как и во что она
одета. Несмотря на свой костюм, худощавость и бледность, она сияла красотой,
истинной красотой; в эти минуты от нее исходило очарование
одухотворенности — очарование танца.
— Ты знаешь, она была прима-балериной, — рассказывали
Риппл. — Она и теперь дивно хороша.
— Разве она больше не выступает? — О нет, — теперь, конечно,
нет.
— Почему? Что случилось?
— Ты не знаешь, Риппл? Она сломала себе лодыжку. Теперь в любую минуту
она может упасть. Ей уже нельзя выступать. Разве это не ужасно? Ей пришлось
бросить сцену.
— О! — прошептала Риппл, с сочувствием и особым интересом глядя на
это красивое, полное жизни лицо, на быстрое, подвижное тело.
Гордость и привилегию балерины составляет то, что все необходимое для успе
...Закладка в соц.сетях
