Жанр: Любовные романы
Звезда балета
...засмеется молодое женское лицо, каким оно было в 1903 году.
В далеком будущем жизнь уготовила матери Риппл один из своих даров. Через
много лет к ней, в ее старый дом, приведут сына дочери, маленького мальчика
с густыми темными волосами и блестящими живыми глазами. Глаза эти будут
жадно следить за каждым движением еще бодрой, умеющей рассказывать сказки
бабушки. Они наполнятся слезами, когда его, маленького гостя, будут уводить
от нее. В старом доме прозвучит детский протестующий голос:
Я не хочу
уходить! Хочу остаться здесь! Я хочу жить с бабушкой: с ней так весело!
Это произойдет не скоро. А пока измученная мать Риппл чувствовала, что
никогда уже не в состоянии будет кого-либо забавлять или сама чем-нибудь
забавляться. Вместе с движением штопальной иглы, скользящей вверх и вниз по
охотничьим чулкам мужа, мысли ее скользили по однообразной ткани забот.
Гарри. Мальчики. Что можно сделать из теплой зимней куртки Бенджамина?
Минимус и его учеба. Риппл и ее танцы. Гарри и его тревога за эту девочку.
— Мама! — послышался знакомый зов. — Где ты, мама?
— Здесь, дорогая! В детской!
Быстрые шаги, каждый через две ступеньки, раздались на лестнице. Вошла Риппл
в красной вязаной шапочке, раскрасневшаяся от езды на велосипеде, с пакетами
в руках.
— Мама, у них нет никаких серых ниток, подходящих для фуфайки Рекса. Я
взяла синие.
— Синие?
— Это все, что было в той глухой деревушке. Они должны получить серые к
концу месяца.
— Но как же я стану чинить локти фуфайки синими нитками, дорогая?
— Так что же, по-твоему, лучше: синие заплаты на сером или розовые
дыры? — рассеянно ответила дочь. — Вот тут два ярда узкой тесьмы,
дюжина пуговиц для штанов и мыло. Сухие бисквиты, стекло для лампы и хлеб я
оставила в кухне. Отправить большой пакет стоило девять пенсов, а другой —
четыре пенса и полпенни, так что сдачи не осталось. Вот список. Да, я
встретила директора школы, и он сказал, что тебя ждут на собрание
родительского комитета в пятницу.
— Не встретила ли ты еще кого-нибудь из знакомых?
— Кого еще здесь можно встретить? Только тетю. — А! Она
остановилась и говорила с тобой?
— Да. Ну, конечно, говорила!..
Рассеянный тон Риппл стал резким. Быстрым движением она сорвала с головы
красную спортивную шапочку и откинула пряди волос, упавшие ей на лицо. Она
повернулась и хотела выбежать из детской.
Но тут мать внезапно отложила работу и удержала ее за рукав.
— Риппл, что с тобой?
— Ничего, ничего... Пусти, мама. Я расстроена. Я не могу. Я пойду
отнесу мыло в ванную.
— Риппл, дорогая, иди сюда. Подойди и расскажи своей матери, в чем
дело. Я знаю. Это Лондон, не правда ли? Танцы...
Риппл откашлялась. Она никогда не была плаксой. Девочка остановилась, крепко
ухватившись за высокую каминную решетку, на которой в свое время развешивали
для проветривания крошечную детскую одежду. Ее собственные детские вещи, а
также вещи отца часто там висели.
Сквозь слезы она внимательно рассматривала старую комнату, свою старую
детскую. Это была самая уютная комната в доме. Как хорошо знакома ей эта
обстановка — низкая качалка, на которой сидела мать, иллюстрация, вырезанная
из журнала, в рамке на стене, ярко-красные занавески на окне с железной
решеткой...
Решетка здесь уместна! Это тюрьма!
— думала Риппл, и горе и
гнев боролись в ее душе.
— Мама, это возмутительно, это несправедливо! — воскликнула
она. — Почему я не могу уехать? Почему папа и тетя так противятся
этому? Почему они уверяют, что заботятся обо мне? Нет, не обо мне они
думают, даже не о тебе. Они заботятся о самих себе. Тетя так привыкла быть
самым важным лицом в нашей семье. Ей претит мысль, что кто-нибудь может
поступить так, как ей самой запретили бы поступить в 1866 году или около
того, когда она была еще девушкой.
— Риппл...
— И папа тоже. Я не верю тому, что он думает о жизни в Лондоне. Я
объяснила ему, что могла бы жить у старой гувернантки кузины Мейбл, которую
все шокирует, — так что я буду в самой приличной обстановке. Дело не в
этом! Дело исключительно в папином самолюбии, — заявила Риппл, этот
безжалостный юный судья. — Ему ненавистно все новое, потому что сам он
отжил свое...
— Перестань, дорогая!
— Мне нужно высказаться. Папа не может примириться с тем, что отстал.
Когда он говорит:
Ах, теперь нет такой музыки, нет таких танцев, как
славные старинные вальсы, ничем их не заменишь
, — то вот что кроется
за всем этим: папино самолюбие. Он не может допустить появления чего-то
нового. Ему хочется, чтобы ради него все застыло на месте. Поэтому он и не
позволяет мне воспользоваться счастливым шансом, губит мою жизнь, —
негодовала возмущенная девушка. — Он, и тетя, и ты, мама!
— Я?
— Да! Вы приносите своих детей в жертву Молоху; по крайней мере, одного
из них. Жертвуете мной ради мальчиков. Погребаете меня заживо, когда мне еще
нет шестнадцати лет. О, это ужасно: быть молодой и не уметь ничего,
решительно ничего делать! — Эта поза стройного тонкого тела на фоне
железной оконной решетки старой детской казалась олицетворенным порывом
юности. И этот крик юности сменили жалобные слова: — Мама, ты не понимаешь.
Тебе все равно, мама!
— Мне все равно? — Миссис Мередит подняла свою седеющую голову.
Таким резким движением выпрямила она свою усталую спину, что индийская
корзинка из красной и синей соломки опрокинулась на ее коленях. На ковер
упали и покатились свернутые чулки, деревянное яйцо для штопки, клубки
шерсти. Она не заметила этого. Риппл опустилась на колени, чтобы подобрать
упавшие вещи, но остановилась, пораженная изменившимся голосом матери,
которая воскликнула:
— Ты думаешь, что я против твоего счастья, я, которая вскормила тебя?!
Так ответила мать на крик юности. Она забыла все тревоги, головную боль,
мужа, мальчиков. Все было сметено этой мгновенной вспышкой материнской
любви, этим ответным криком. До сих пор Риппл не представляла себе, что мать
может ее понять. Но вот, оказывается, есть сердце, которое все понимает!
Стоя на коленях на потертом ковре, у ног матери, полувзрослая дочь смотрела
поверх ручной корзины на это, обычно озабоченное, утомленное родное лицо.
Оно выражало волнение и покраснело от негодования. Но мать тут же весело
рассмеялась.
— Риппл! Ты думаешь, я не на твоей стороне?
— Как... ты говоришь о Лондоне?
— Ах! Глупое дитя. Ты поедешь туда. Конечно, ты поедешь! Разве я стану
на твоем пути, детка? Думаешь, я буду удерживать тебя, заставлять жить
здесь, в этой глуши? Ты воображаешь, что, по-моему, тебе не следует
воспользоваться счастливым случаем? Ты будешь учиться! Я решила это в тот
самый момент, когда услышала, что сказала русская балерина о танцах моей
дочурки. Ты должна следовать своему влечению, Риппл!
Риппл недоверчиво покосилась на нее:
— Мама! Они говорили, что я должна подумать о тебе...
— Ты думаешь, я буду мешать твоему счастью? Мешать своему собственному
ребенку?
Риппл изумленно, во все глаза смотрела на мать:
— Ты согласна, чтобы я уехала? Ты все время была согласна?
— Все время.
— Так почему же, почему ты не сказала об этом папе?
Мать Риппл горько усмехнулась. Красивый муж был ее первой, последней и
единственной любовью. Она была страстно привязана к нему. Несмотря на его
непостоянство и флирты, несмотря на его небрежность, сменявшуюся по временам
вспышками нетерпеливой страсти, она все еще была ему предана. У жены Гарри
Мередита не сохранилось ни одной иллюзии на его счет, но она узнала все, что
желала знать о мужчинах; на этом основывались ее теории, отчасти правильные
вообще, отчасти правильные только по отношению к Гарри. Одну из них она
высказала теперь своей юной дочери:
— Риппл, никогда не следует говорить мужчинам о том, чего ты желаешь.
Выжидай! Жди, пока они согласятся с тобой или сделают это для тебя.
— Но, мама, предположим, они этого не сделают?
— Выжидай, сосредоточь всю свою волю на этом желании. Считай, что оно
должно осуществиться, готовься к тому, что так будет. А потом пусть мужчина
думает, что это его рук дело.
— Но такое поведение нельзя назвать искренним.
— Дорогая, — сказала миссис Мередит, сама удивляясь, что впервые
говорит со своей дочерью, как женщина с женщиной. — Я не верю, что какому-
нибудь мужчине нужна искренность женщины. Я допускаю, что и папа этого не
хочет. Мальчики пока не в счет...
Имя, которое почти совсем исчезло из памяти Риппл, неожиданно сорвалось с ее
уст:
— Стив обычно интересовался тем, что я думаю.
— Стив еще мальчик, дорогая.
— Ты думаешь, он будет такой же, как все мужчины, когда вырастет?
— Мужчины не очень отличаются один от другого, — прошептала жена
Гарри Мередита, — в своем отношении к женщинам.
Но Риппл уже хотела уйти от разговора на общие темы:
— Поговорим обо мне, мама...
Она была вся во власти жгучих личных переживаний.
— Папа сказал, что если даже учение мое будет бесплатным, как обещала
русская балерина, то понадобится еще многое другое, чего он не сможет мне
предоставить. Мое содержание... Придется еще платить кому-нибудь, чтобы
присматривали за мной. Это будет стоить не меньше четырех-пяти фунтов в
неделю. А одежда? Он говорил, что, кроме того, будут еще и другие расходы.
Она выкладывала все матери, как дети обычно рассказывают о своих
затруднениях, веря в то, что их можно устранить по мановению волшебной
палочки. Как часто их слепое доверие оправдывается! И тут мать спокойно
ответила:
— Да. Но денег хватит. Их будет достаточно, чтобы ты могла прожить не
менее двух лет в Лондоне. Я смогу дать тебе эти деньги, дорогая.
— Ты, мама? Но у тебя совсем нет денег! Ты сама знаешь, что у тебя их
нет. Я слышала, как ты однажды говорила кузине Мейбл, что у тебя нет никаких
доходов и что, если бы не папа, ты не могла бы даже купить марки для писем
мальчикам! У тебя ничего нет.
Усталое лицо миссис Мередит слегка зарделось. Рука ее коснулась шеи, прежде
чем она снова принялась за работу. Кротким упрямством звучал ее голос, когда
она ответила:
— У меня есть жемчуг моей матери.
Что женщина захотела, то и произошло. Через несколько дней после того, как
майор Мередит объявил строжайший приказ, чтобы
больше не слышно было об
этом проклятом капризе Риппл
, он сдался. Поразительно, но он дал свое
согласие! Возможно, его упрямство само собой ослабло. Не исключено, что,
пока он пощипывал усы и скоблил свою трубку, сердито не соглашаясь, его
тронули заплаканные глаза Риппл. Может быть, как говорил сам майор, он пал
духом, когда Минимус, его второй сын (единственный из мальчиков, которого
считали способным в школе), потерпел крупную неудачу на экзаменах. Кто
знает, не произошло ли все под влиянием произнесенных тихим голосом
решительных слов его всегда покорной жены.
— Раз она и Риппл, обе настаивают на этой нелепости, на этом
совершенном безумии, девочке, пожалуй, можно позволить поехать, скажем,
месяца на три. Отлично. Раз ее собственный дом уже нехорош для нее, пусть
едет и поселится у старой гувернантки Мейбл миссис Тремм в Хемпстеде. Она
вдова и очень некрасива. На нее оставляли Мейбл, когда дочь тетушки Бэтлшип
отпускали изредка в Лондон — побывать у зубного врача или послушать музыку в
Альберт-холле. Миссис Тремм заслуживает доверия и будет присматривать за
Риппл. Очень хорошо. Отлично.
Отец Риппл не согласился только с одним: он запретил жене говорить о продаже
ее жемчуга.
— Нет, только не это! Посмотрим, нельзя ли реализовать несколько
железнодорожных акций. Так или иначе нам грозит разорение. Тремя месяцами
раньше или позже, не все ли равно. Но жемчуг твоей матери, дорогая моя
девочка, не говори об этом! — Он несколько раз дернул себя за
подстриженные усы. — Ты слишком утомлена, расстроена. Нет, спасибо, мы
еще до этого не дошли. Только не твой жемчуг, Мэри, только не твой жемчуг.
— Хорошо, дорогой, — согласилась жена. Миссис Мередит улыбнулась.
Этого и следовало ждать от ее мужа, насколько она его знала. Она думала:
Достоинство мужчины не позволяет ему принимать от женщины ценные
приношения. Он не возьмет денег. Он примет от нее только любовь. Он будет
видеть, как она приносит в жертву его детям свою молодость, женское
самолюбие, свою красоту, здоровье, духовные запросы, свой досуг и свой сон.
Совершенно естественно, без всяких разговоров, он примирится с этим. Но ее
денег или драгоценностей он не примет. Жемчуга он не возьмет!
.
Что касается тетушки Бэтлшип, то она сказала:
— Ну, я могу только надеяться, что все обернется к лучшему для
тебя. — В ее тоне слышалась скорее угроза, чем надежда, подумала Риппл.
В один из октябрьских дней, когда дубрава сменила темно-зеленую окраску
позднего лета на теплые коричневые тона осени, а в траве, у террасы старого
дома, отцветали последние осенние цветы, мать Риппл блуждала одна по дому,
который казался странно молчаливым, непривычно пустым, настороженным и
прибранным.
Маленький Рекс был у учителя, брал последние уроки перед поступлением в
школу; братья его вернулись в свою школу. А Риппл? Она сидела, напряженная и
взволнованная, в лондонском поезде и уже должна была подъезжать к Шрисбери,
последней станции на границе Уэльса. Провожал ее сам отец, настойчиво
повторяя, что путешествие в Лондон в это время страшно неинтересно и скучно.
— Гарри думает, что к Рождеству все это ей надоест, и она вернется
домой, — размышляла миссис Мередит в пустой комнате Риппл. — Нет,
она не вернется. Прежняя Риппл уже никогда не вернется сюда и не будет жить,
как раньше, так же как не будет больше носить эти туфли.
Старые туфли Риппл стояли возле низкой пустой кровати. Маленькие туфли из
черной лакированной кожи, в которых она танцевала летом со Стивом. На одной
туфле не было ремешка, на другой оторвался каблук.
— Их никому нельзя и отдать, — решила миссис Мередит, взяв туфли в
руки. — На таком каблуке можно упасть. Лучше их сжечь. — Она
держала в руках эти маленькие, потрескавшиеся, негодные туфли, последние,
которые ее дочь носила дома. Мать не сожгла их.
Под предлогом, что сейчас ей некогда, она сунула изношенные туфли Риппл в
свою шкатулку — туда, где хранился плоский зеленый кожаный футляр с
жемчугом. Она заперла обе вещи.
Для нее наступала спокойная осень. Она закусила нижнюю губу, чтобы унять ее
дрожь, подняла голову и подумала:
Риппл свободна и может поступать, как хочет!
.
ГЛАВА IV
ПЕРВЫЕ ГОДЫ В ЛОНДОНЕ Так Риппл покончила с жизнью в долине, где прожила пятнадцать лет.
Последующие годы она жила в Лондоне и всецело отдалась изучению балетного
искусства.
Быть балериной! Как это прекрасно! Какая чудесная жизнь! Так часто говорят
те, кто знаком только с внешней стороной жизни танцовщицы, кто видит ее
блестящее выступление в театре.
Гаснут огни рампы. Блеск и краски исчезают, и весь огромный зрительный зал
превращается в тусклый, темный колодец, заполненный рядами светлых пятен —
лиц зрителей, обращенных к занавесу. Медленно-медленно скользит он вверх,
открывая пустую сцену, мягко освещенную, задрапированную, как шкатулка,
цветным бархатом. Звучит, переливаясь, только арпеджио арфы.
Затем оркестр начинает играть мелодию Шопена, пылкую, нежную и ритмичную.
Появившийся откуда-то из-за спин зрителей сноп света пронизывает темноту на
сцене. Там, где сходятся световые лучи, драпировки шкатулки раздвигаются, и
вот она — та драгоценность, которую ждут зрители! Негромкий звук
рукоплесканий сливается с музыкой, а балерина уже выпорхнула из шкатулки и
начинает свой танец.
Она исполняет три номера:
Колибри
,
Волну
и
Огонь
. Из этих трех
Танец
огня
, пожалуй, самый чарующий. Танцовщица клонится под музыку то в одну, то
в другую сторону, как пламя костра, колеблемое ветром. Она кажется сказочным
существом, и разве это не так? Подобно языкам пламени, без всякого
напряжения извиваются ее руки, ноги, гибкая шея. Они как бы струятся,
струятся, струятся; поднимаются, опускаются, поднимаются... Остроконечные
края ярко-пламенной газовой юбки, подобной венчику цветка, трепещут, как
крылья комара в солнечных лучах, вокруг ее легкого тела, которое быстро-
быстро кружится; она кажется двуликой, ее лицо видно и слева и справа, и
снова слева и справа, когда кружение ускоряется под все нарастающий
неистовый темп музыки.
Как это прекрасно и как просто — думают зрители! Как легко дается это ей,
танцовщице! Можно ли относиться к ней, как к живому существу из плоти и
крови, из костей и мускулов? Нет, нет, она, должно быть, сотворена не из
материи; законы будничной жизни, законы веса и тяготения едва ли к ней
применимы. Нельзя себе представить, например, чтобы она ела (хотя бы
шоколад, коробка которого лежит, забытая, на коленях зрителя, пока глаза его
следят, как она легко порхает, прыгает и бесшумно падает на сцене).
Кому придет в голову, что это воплощение огня может испытывать усталость,
сонливость или упадок духа, утратить свою гибкость. Немыслимо даже
предположить такое. Сколько чувств возникает при виде этого чуда красоты и
грации! О, она существо неведомой расы, иной природы, совсем особое
существо!
Это что-то стихийное! Ее стихия? Может быть, тот круг света, который
движется вместе с ней, неотступно следуя за ней как тень; этот волшебный
свет — свет сцены, которого никогда не было ни на земле, ни на воде, его
можно увидеть только в заколдованном романтическом царстве театра. Он
сопровождает ее до рампы. Проступают трепетные линии ее белых рук.
Склоняется вниз очаровательная головка, профиль застыл в классической,
непроницаемой, неизменной улыбке.
Она изображает пламя, склоняющееся под ветром. Одна стройная нога,
вытянувшаяся на носке, поддерживает ее теперь. Словно бы одетое пламенем,
тело устремилось горизонтально вперед, похожее на блестящую рыбу, ныряющую в
потоке света. Она не шевелится, и только трепещущие руки передают игру
колеблющихся языков огня. Стоя на одном носке, она напоминает сейчас
высеченного из камня летящего купидона, украшающего фонтан. Можно подумать,
что какая-то невидимая опора поддерживает ее, как поддерживает зрителя
солидное, обитое бархатом театральное кресло. Но нет, там нет ничего, есть
только тонкое тело танцовщицы с его гибкими членами и упругими мускулами,
которые движутся в ритме музыки.
Улыбаясь, уверенно стелется она у самых подмостков, и у зрителей
перехватывает дыхание. В театре не слышно ни звука. Музыка меняется,
раздаются звуки аллегро. Тогда пламя, склонившееся в одну сторону, быстро
вспыхивает и снова взметается к небу; высоко-высоко поднимаются ее
извивающиеся руки, устремляется вверх выразительное стройное тело, и
зрителям кажется, что сейчас оно оторвется от подмостков и взлетит в воздух.
Наконец музыка стихает. Балерина теперь тихо клонится вниз, опадает, как
пламя над пеплом, и наконец ее блестящая головка, прижатая к распростертым
рукам, становится только мерцающей искрой на фоне бархата. Мерцая, она
неподвижно замирает так, пока занавес не падает под шумный взрыв
аплодисментов.
Тогда в ответ на эти приветствия появляется Звезда балета. Весь театр
встает! Встает дирижер. Наклонившись над рампой, он протягивает ей букет
бронзовых и лимонных орхидей, перевязанных золотыми лентами. Балерина берет
его, приседает, благодарит. Другое подношение — розы на длинных стеблях —
она кладет на руку. Большой букет фиалок, корзина с орхидеями и визитной
карточкой, еще одна корзина, золотая, в виде огромного башмака с гиацинтами
и папоротником. Балерина приседает, приседает до самого пола. Она сама
похожа на цветок среди всех этих цветов, которые продолжают ей подносить.
Внезапно занавес скрывает ее, слишком рано! — от все еще приветствующей
публики, которая не хочет ее отпускать. О, быть балериной!
— Браво! Бис! Бис! — кричат зрители. Одни, аплодируя, уронили
коробки с шоколадом. У других соскользнули к ногам перчатки, накидки,
программки. Неизвестно, куда делись маленькие сумочки дам, которые они
теперь ищут: им нужны носовые платки, чтобы вытереть глаза.
Этот безупречный, вдохновенный танец, трогательный, как сонет Китса, красота
танцовщицы, увлекательная мелодия шопеновского вальса, всеобщий энтузиазм,
невыразимое волнение, охватившее зал, — все это вызывает у зрителей
слезы, оглушает и ослепляет их. Быть балериной, повелительницей смеха и
слез, иметь власть над толпой! Бурные вызовы продолжаются, все аплодируют до
боли в руках. Неужели она не появится снова? О, как жаль!
— Бис! Бис! Бис! — Эти голоса доносятся из ложи у самой сцены. Там
сидят очень молодые люди, вероятно, студенты, которые явились с какого-
нибудь спортивного состязания. Чувствуют они себя после него очень хорошо и
теперь чрезвычайно довольны таким удачным вечером. Видны только их свежие
лица и белые рубашки на фоне темных костюмов у барьера ложи. Как они стучат!
Молодые люди бьют о край барьера свернутыми программками, коробками папирос,
шляпами! Они снова кричат:
— Бис! Бис! Поднимите занавес, пусть она опять выйдет! Пусть выйдет
опять! — И аплодисменты, которые под конец стали было затихать, грянули
снова. — А, вот она выходит!
Воздушная фигурка, которая кажется такой детски легкой на фоне массивного
волнующегося малинового занавеса, низко склоняется направо и налево,
улыбается, глядя прямо перед собой, непроницаемо и нежно, всему театру. Ее
ярко-красные губы шевелятся и благодарят. Она поднимает набеленную маску
своего личика вверх, к верхним рядам, к галерее.
— Бис! Еще раз! Еще раз!
Держа наготове свою палочку, вопросительно смотрит дирижер.
Продолжая улыбаться, танцовщица склоняет гибкое тело в последнем глубоком,
благодарном поклоне. Легким жестом сожаления и мольбы она разводит руками,
качает головой. Повторения не будет. Тяжелый занавес быстро ее скрывает.
— А! Она не хочет! Она не будет больше танцевать, — звучат
разочарованные голоса в зале. На миг загораются огни. Руки нащупывают
свалившийся мех и бинокли. Музыканты оркестра кладут новые ноты на пюпитры.
Слышны разговоры в зале:
— Что у нас будет дальше? Номер девятый. О, японские жонглеры! Почему
не выступает больше эта балерина? Очень жаль. Она выступила всего в трех
коротких танцах. Да, мне хотелось бы еще увидеть
Танец огня
. Это так
изящно! Я могла бы весь вечер смотреть только на нее. Мне кажется, все эти
чудесные движения даются им так же легко, как дыхание. Как, вы думаете, они
проводят время? Балерины? О, я уверена, они разъезжают в роскошных
автомобилях; интересная жизнь, наверное. Подумайте только: быть балериной!
Такова одна картина. Это совершенное исполнение — конечный результат
огромного труда. Теперь для тех, кто убежден, что карьера балерины состоит
из одних только радостей, букетов и романов, я позволю себе слегка
обрисовать картину того, что предшествует такому взлету, делает его
возможным.
Балетная школа, где в течение трех лет училась Риппл Мередит, находилась за
пределами фешенебельной северной части Лондона. Идя вдоль улицы Виктории,
откуда открывается вид на грязные воды и барки канала, следует дойти до
высокой белой оштукатуренной виллы. Войдя за ограду заброшенного сада, нужно
пройти по дорожке, мимо куч опавших листьев, над которыми чирикают воробьи,
к большому высокому зданию. Открытая дверь прямо ведет в маленькую комнату,
производящую впечатление какого-то склада второпях брошенной одежды. Повсюду
шляпы, пальто, башмаки, шерстяные шарфы; везде лежат ручные чемоданчики, из
которых, как из рога изобилия, вываливаются наружу фрукты, щетки и гребенки,
начатое вязанье, дешевые книжки романов, ленты для волос и балетные туфли.
Миновав веселую девичью уборную, где царит такой хаос, можно заметить вторую
дверь. Это вход в высокую продолговатую комнату, где помещается студия
балетной школы.
Здесь нет никакого беспорядка. Вошедший увидит строгий, холодный, пустой зал
с натертым полом и двумя огромными зеркалами в белых рамах в глубине.
Обстановка состоит из пианино, узкой с
...Закладка в соц.сетях
