Жанр: Любовные романы
История о ...
...вы подчинялись моим приказам.
О. и так это прекрасно знала, зачем же надо было обманывать себя? Потом ей
было сказано, что прежде, чем она вернется в Руаси, на ее тело будет
поставлено клеймо, и оно окончательно сделает ее рабыней сэра Стивена.
О. оцепенела, услышав это. Она хотела узнать подробнее о клейме, но сэр
Стивен счел это преждевременным. Правда, он напомнил ей, что она вправе и не
соглашаться на это, ибо никто и ничто не удерживает О. в ее добровольном
рабстве, кроме ее собственной любви и внутренней потребности в этом. Что ей
мешает уйти? Но прежде чем на нее будет наложено клеймо, и сэр Стивен начнет
регулярно пороть ее, ей будет дано время, чтобы соблазнить Жаклин.
Услышав это имя, О. вздрогнула и, подняв голову, непонимающе посмотрела на
сэра Стивена. Зачем? Почему? И если Жаклин понравилась сэру Стивену, какое
отношение к этому имеет она, О.? — По двум причинам, — сказал
сэр Стивен. — Первая и наименее важная из них заключается в том, что я
хочу увидеть, как вы ласкаете женщину. — Но послушайте, —
воскликнула О., — даже если это произойдет и Жаклин уступит мне, она,
скорее всего, не согласится на ваше присутствие. — Ну, я все-таки
надеюсь на вас, — спокойно сказал англичанин. — Вам придется
постараться, ибо я хочу, чтобы вы соблазнили девушку куда как серьезнее: вы
должны будете привезти ее в Руаси. Это вторая и главная причина.
О. чуть не вскрикнула. Она собралась поставить на стол чашку, но рука так
сильно дрожала, что чашка опрокинулась, и кофейная гуща выплеснулась прямо
на скатерть. О. завороженно смотрела, как все шире и шире расползается по
столу коричневое пятно и пыталась предсказать по нему будущее Жаклин.
Воображение рисовало ей одну картину ярче другой: Жаклин в пышном платье из
красного бархата с приподнятой корсетом и открытой грудью; Жаклин,
обнаженная, стоящая на коленях перед Пьером; ее золотистые бедра
исполосованные ударами плети; ее холодные и чистые, как лед, глаза,
наполненные слезами; ее ярко накрашенный и раскрытый в крике рот; ее
прилипшие ко лбу белокурые волосы... Нет, это совершенно немыслимо, решила
О., только не Жаклин. — Это невозможно, — произнесла О. —
Еще как возможно, — ответил сэр Стивен. — Откуда, по-вашему,
девушки в Руаси? Вы, главное, привезите ее туда, и от вас больше ничего не
требуется. Впрочем, если она захочет уехать, она сможет это сделать в любой
момент. А теперь пошли.
Он резко поднялся и, расплатившись за завтрак, направился к выходу. О.
торопливо последовала за ним. У машины она остановилась и подождала, пока
сэр Стивен откроет дверцу, потом забралась внутрь и села рядом с ним. Въехав
в Буа, сэр Стивен свернул на какую-то узкую боковую улочку, остановил машину
и, повернувшись к О., обнял ее.
АНН-МАРИ И КОЛЬЦА
О. думала — или ей так хотелось думать, — что Жаклин будет
изображать из себя неприступную добродетель. Но стоило ей только попробовать
проверить это, как она тут же убедилась, что все совсем не так. Она поняла,
что та чрезмерная стыдливость, с которой Жаклин закрывала за собой дверь
гримерной, когда шла переодеваться, собственно, предназначалась ей, О.,
чтобы завлечь ее, чтобы вызвать в ней желание открыть дверь и войти в эту
комнату. В конечном счете все так и произошло, но Жаклин так никогда и не
узнала, что это долгожданная решимость О. была вызвана не ее наивными
уловками, а совершенно иной причиной. Какое-то время О. это приятно
забавляло.
Сэр Стивен обязал О. рассказывать ему обо всем, что касалось ее отношений с
Жаклин. И иногда, помогая Жаклин привести в порядок волосы, например, после
того, как та снимала платье, в котором позировала, и одевала свой легкий
свитер с длинным узким воротником, О. думала о том, с каким огромным
удовольствием и желанием она рассказала бы сэру Стивену о Жаклин, позволь та
ей хотя бы через свитер поласкать свои маленькие, смотрящие в стороны груди,
или забраться рукой к ней под юбку, или просто раздеть ее. Когда О. целовала
ее, Жаклин замирала, будто прислушиваясь к чему-то. Целуя Жаклин, О.
запрокидывала ей голову и языком приоткрывала губы. При этом ей все время
казалось, что если не поддерживать Жаклин, то девушка обязательно упадет
молча, с закрытыми глазами. Но как только О. отпускала ее, Жаклин вновь
становилась этакой добродетельной светской дамой, резкой и ироничной. Тогда
она говорила: "Вы испачкали меня помадой". И, улыбаясь, вытирала губы. В
такие мгновения О. старалась запомнить все подробности -легкий румянец,
появляющийся после ее поцелуев на щеках Жаклин, слабый, отдающий шалфеем,
запах пота чтобы потом обо всем этом рассказать сэру Стивену. До сих пор
Жаклин позволяла О. только целовать ее, а сама при этом оставалась
совершенно безучастной.
Уступая О. она становилась совсем другой, не похожей на обычную, Жаклин. Все
остальное время она вела себя очень независимо и отстраненно, стараясь
никоим образом не давать никаких поводов для подозрений и сплетен. Пожалуй,
лишь появляющаяся все чаще и чаще на губах Жаклин таинственная улыбка, или
скорее даже тень, след этой улыбки, похожей на улыбку Моны Лизы —
такой же неопределенной, неуловимой, странно беспокоящей, указывала на то,
что под холодным взглядом этих зеленых бездонных глаз, возможно, скрывается
нечто похожее на смятение.
О. довольно скоро заметила, что Жаклин по-настоящему доставляли удовольствие
только две вещи: с первой все просто — это подарки, которые дарили ей
всегда и везде, со второй же несколько сложнее — ей нравилось видеть в
людях признаки того желания, что она возбуждала в них, с той лишь оговоркой,
что эти люди либо должны быть полезны ей, либо их внимание должно льстить ее
самолюбию. Так вот О. не понимала, чем же она могла быть полезна Жаклин?
Хотя, возможно, что подруга сделала для нее исключение и ей просто нравилось
вызывать в О. желание и восхищение, которых та старалась не скрывать. Да и
ухаживания женщины безопасны и не имеют последствий. Однако, О. подозревала,
что подари она Жаклин, которой, похоже, постоянно не хватало денег, чек на
десять или двадцать тысяч франков вместо перламутровых клипсов или нового
шарфа, на котором на всех языках мира было написано "Я люблю вас", девушка
стала бы сговорчивее и перестала бы избегать ее ласк. Но О. отнюдь не была
уверена в этом.
Время шло, и сэр Стивен начал проявлять определенное недовольство
медлительностью О. Она оказалась в некоторой растерянности, и тут, как
нельзя более кстати, вмешался Рене. Он часто заходил за ней в агентство и
раз пять или шесть заставал там Жаклин; тогда они втроем шли либо в "Вебер",
либо в один из находящихся по соседству английских баров. О. замечала тогда
во взгляде Рене, когда он смотрел на Жаклин, смесь интереса, самоуверенности
и похоти — примерно так он смотрел на девушек, бывших в его
распоряжении в замке Руаси. Но Жаклин находилась под защитой крепкого
сверкающего панциря своей неотразимости, и взгляды Рене ничуть не смущали
ее. Зато они задевали О. — то, что по отношению к себе она считала
естественным и нормальным, по отношению к Жаклин ей казалось совершенно
недопустимым и оскорбительным. Хотелось ли ей защитить Жаклин? Или это было
вызвано простым нежеланием делить ее с кем-либо? Впрочем, и делить-то еще
было нечего — Жаклин пока не принадлежала ей. И если, в конце концов,
это произошло, то лишь благодаря Рене. Трижды, когда Жаклин напивалась
больше чем следовало — глаза ее при этом становились колючими, а
выступающие скулы заметно розовели, — он вынужден был отвозить ее
домой.
Она жила в Пасси, в одном из тех убогих семейных пансионатов, где после
большевистской революции нашли себе пристанище многие беженцы из России.
Сделанный под цвет мореного дуба вестибюль, протертый местами до дыр зеленый
палас, покрывающий пол, и толстый слой пыли лежащий везде, куда ни кинь
взгляд. Примерно это увидел Рене с порога входной двери, когда первый раз
провожал Жаклин домой. Но ни тогда, ни потом ему так и не удалось
переступить этого порога — стоило ему только выразить желание войти,
как Жаклин всякий раз кричала: "Нет, большое спасибо!", и, выскочив из
машины, забегала в дом и резким движением захлопывала за собой дверь, так
словно за ней кто-нибудь гонится.
Но О. все-таки однажды удалось побывать у Жаклин. Как уж так произошло она
не помнила, но случилось так, что Жаклин позволила ей войти в дом и даже
провела ее в свою комнату. И О. тогда сразу поняла, почему девушка так
категорически отказывается пускать сюда Рене. Что стало бы с ее образом, с
ее обаянием, с созданной ею на страницах модных иллюстрированных журналов
волшебной сказкой, узнай кто-нибудь как она живет. Незаправленная кровать,
лишь слегка прикрытая покрывалом, из-под которого торчит серая, в желтых
пятнах, простыня (О. потом узнала, что Жаклин вечером, перед сном, всегда
накладывает маску на лицо, но потом так быстро засыпает, что не успевает
снять крем); металлический карниз, с двумя болтающимися бесполезными
кольцами, на которых висели куски какого-то провода. Похоже, что совсем
крошечную ванную комнату когда-то отделяла от прочего мира лишь занавеска.
Ковер и грязные, с большими серыми и розовыми бесконечно переплетающимися
друг с другом цветами, обои выцвели и поблекли. По всей видимости, обои
давно бы уже стоило ободрать, так же, впрочем, как и выбросить ковер и
вымыть пол, но прежде следовало бы стереть разводы ржавого налета с эмали
умывальника, разобрать всю косметику, в беспорядке разбросанную на туалетном
столике, вытереть пудреницу, собрать грязные комки ваты, открыть окна и
проветрить помещение. Но Жаклин, всегда кристально чистая и свежая, пахнущая
мятой и полевыми цветами, безупречная Жаклин отказывалась даже думать об
этом и смеялась, когда ей предлагали помощь.
Жаклин не любила говорить о своих родственниках. И скорее всего именно из-за
них Жаклин, в конце концов, согласилась на предложение О. переехать к ней.
Эта идея принадлежала Рене — О. в разговоре с ним обмолвилась о той
мерзости, в которой приходится жить Жаклин, и он тут же предложил, чтобы
Жаклин пожила у О.
Вместе с девушкой жили мать, бабушка, тетка и служанка — четыре
женщины в возрасте от пятидесяти до семидесяти лет, накрашенные, суетливые и
задыхающиеся под своими черными шелковыми одеждами, громко рыдающие в четыре
часа ночи перед иконами в мареве сигаретного дыма. Жаклин раздражало и
нескончаемое чаепитие со звяканьем чайных ложечек и хрустом разгрызаемого
сахара, и вечное шушуканье и немой укор в глазах. Жаклин сходила с ума от
неизбежности подчиняться им, слушать их разговоры и постоянно видеть их.
И частенько во время трапез в комнате матери она не выдерживала этого
напряжения и, бросая все, выбегала из-за стола, оставляя в растерянности
всех четырех женщин. Она хлопала за собой дверью и слышала, как несется ей
вслед: "Шура, Шура, голубушка" (что-то подобное она читала у Толстого).
Имя Жаклин она взяла себе, когда начала работать манекенщицей — ей
хотелось забыть свое настоящее имя и вместе с ним ту омерзительно-слащавую
атмосферу царящую в ее доме. Она хотела стать настоящей француженкой и
занять достойное ее место в этом красивом и реальном мире, где существуют
мужчины, которые любят и женятся. И не бросают потом любимых женщин, подобно
ее отцу, ради каких-то таинственных экспедиций. Жаклин никогда не видела
своего отца, он был моряком и пропал где-то во льдах Балтики на пути к
вожделенному полюсу. Она говорила себе, что это от него у нее белокурые
волосы и выступающие скулы, ее золотистая кожа и немного раскосые глаза. И
если уж она была за что-то благодарна своей матери, так только за то, что
она родила ее от этого красивого сильного мужчины, в снегах нашедшего свою
смерть.
Но ее мать очень быстро забыла его (и этого Жаклин так и не простила ей) и
пошла по рукам. В результате одного из ее скоротечных романов пятнадцать лет
назад на свет появилась девочка. Назвали ее Натали. И сейчас она приезжала в
Париж только на каникулы. Отец Натали так ни разу и не появился в их доме,
но он исправно оплачивал пансион дочери и присылал ее матери деньги, на
которые довольно безбедно жила вся семья, в том числе до последнего времени
и сама Жаклин.
То, что она получала сейчас, работая манекенщицей или, как говорят
американцы, моделью, Жаклин старалась как можно быстрее потратить на покупку
всевозможной косметики, белья, обуви, костюмов — от самых известных
фирм и модельеров — поскольку в противном случае все это тут же
отбиралось в семейный бюджет и бесследно исчезало. Правда, у нее всегда
оставалась возможность стать содержанкой какого-нибудь состоятельного
мужчины, благо что таких предложений она получала больше чем достаточно. В
свое время у нее было два любовника, очень богатых, один из которых, сделав
ей предложение переехать к нему жить, подарил ей дорогой красивый перстень с
розовой жемчужиной, который она сейчас носила на левой руке. Но поскольку он
при этом наотрез отказался жениться на ней, она без особого сожаления
бросила его.
Жаклин окружала себя мужчинами не столько потому, что они нравились ей,
сколько ради постоянного доказательства себе самой, что она способна
вызывать в них желание и любовь. Но жить с любовником — это совсем
иное. Это значит потерять себя, потерять всякие шансы на будущее: на семью,
на карьеру, и в конечном итоге, жить так, как ее мать жила с отцом Натали
— и вот это уже было совершенно немыслимо для Жаклин.
Что же касается предложения О., то тут Жаклин говорила себе, что все можно
представить так, будто она просто договаривается со своей подружкой, и они
на двоих (хотя бы руководствуясь материальными соображениями) снимают одну
квартиру. При этом О. отводилось две роли: первая — содержащего ее
любовника, любящего ее и помогающего ей жить, и вторая — роль некоего
морального гаранта (главными образом в глазах ее семьи). Довольно редкие
появления Рене, вряд ли смогли бы скомпрометировать Жаклин.
И все-таки кто бы мог сказать, что заставило Жаклин принять предложение О.,
и не был ли Рене истинной причиной тому?
С матерью Жаклин предстояло разговаривать О. и никогда в жизни она не
чувствовала себя так неловко, как, когда стояла перед этой стареющей
женщиной, благодарившей ее за внимательное и доброе отношение к дочери.
Правда, в глубине души, О. не признавала себя предательницей или посланцем
некоего мафиозного клана, и говорила себе, что у нее хватит воли
воспротивиться сэру Стивену и она не позволит ему вовлечь Жаклин ни во что
дурное. Во всяком случае, так ей тогда казалось.
Но жизнь распорядилась по-своему, и не успела еще Жаклин переехать к ней
(девушке была отдана комната Рене, благо, что он почти не пользовался ею,
предпочитая одиночеству широкую и теплую постель О.), как О., никак не
ожидая от себя подобного, вдруг с удивлением поняла, что она страстно хочет
обладать Жаклин и готова добиваться этого любой ценой, вплоть до выдачи ее
сэру Стивену. При этом она успокаивала себя тем, что Жаклин своей красотой
сама (и лучше чем кто-либо другой) способна защитить себя, и если уж с
девушкой и произойдет нечто подобное тому, что произошло с ней, с О., так
разве это так уж и плохо? И О., временами все же не желая признаваться себе
в этом, с трепетным, сладострастным замиранием сердца ждала когда она сможет
увидеть рядом с собой обнаженную и подобную себе Жаклин.
Вот уже неделю, получив, в конце концов, разрешение матери, Жаклин жила у О.
Рене все это время был чрезвычайно предупредителен и внимателен. Он водил их
в ресторан обедать, а вечерами приглашал в кино, выбирая при этом совершенно
невозможные фильмы, то про каких-то торговцев наркотиками, то про тяжелую
жизнь парижских сутенеров. Когда они рассаживались в зале, он занимал кресло
между ними, потом брал их обоих за руки и, не произнося ни слова, смотрел на
экран. Иногда, когда там возникали сцены насилия, он поворачивался к Жаклин
и внимательно следил за ее лицом, стараясь подсмотреть в темноте, как
меняется его выражение, чтобы понять, какие при этом чувства испытывает
девушка. Но, как правило, лицо Жаклин не выражало ничего, разве что, иногда
на нем появлялся след легкого отвращения, и тогда уголки ее рта немного
опускались вниз. После фильма Рене на своей открытой машине вез их домой,
теплый ночной ветер развевал густые волосы Жаклин, и она, чтобы они не
хлестали ее по лицу, пыталась придерживать их руками.
Живя у О., Жаклин вполне терпимо относилась к некоторым вольностям, которые
Рене позволял себе по отношению к ней. Он, например, мог совершенно спокойно
зайти в ее комнату под предлогом, что забыл здесь какие-то бумаги (что было
откровенной ложью, и О. это отлично знала) и, якобы не обращая внимания на
то, что Жаклин в этот момент неодета или переодевается, начать рыться в
ящиках большого, украшенного деревянной инкрустацией секретера.
Комната Рене была немного темной — окна выходили на север, во двор
— и, со своими серыми, стального цвета стенами и холодным полом,
представляла собой разительный контраст светлым солнечным комнатам,
расположенным со стороны набережной. К тому же она была довольно бедно
обставлена, и этот секретер со старинной тяжеловатой элегантностью был,
пожалуй, единственным ее украшением. Думая обо всем этом, О. не без
основания полагала, что вскоре Жаклин согласится перебраться к ней, в ее
светлые комнаты. И тогда они будут не только пользоваться одной ванной и
делить с ней еду и косметику, о чем они договорились в первый же день, но и
разделять нечто куда большее. В общем так оно все и произошло, правда,
Жаклин, делая это, руководствовалась совсем иными соображениями, нежели
думала О. Она нисколько не тяготилась отведенной ей комнатой — ее мало
интересовал уют, и если, в конце концов, она и пришла к О., и стала спать с
ней, так это произошло не от того, что ей не нравилась ее комната —
нет, этого не было (хотя О. приписывала ей это чувство и в душе радовалась,
что может при случае воспользоваться им) — она просто любила
сексуальное удовольствие и находила безопасным получать его от женщины.
Случилось это на шестой день. Они пообедали в ресторане, потом Рене привез
их домой и десяти часам вечера уехал, оставив их наедине. И вот как-то
буднично и просто Жаклин, голая и еще влажная после ванны, появилась на
пороге комнаты О. Она спросила: — Вы уверены, что он не вернется?
— и, не дожидаясь ответа, легла на большую уже расстеленную, словно в
ожидании, кровать.
Закрыв глаза, она позволила О. целовать и ласкать себя, сама при этом никак
не отвечая на ее ласки. В какой-то момент Жаклин начала едва слышно стонать,
потом все громче и громче и, в конце концов, закричала. Заснула она почти
сразу, прямо при ярком свете, лежа поперек кровати, распластавшись и свесив
с нее разведенные в стороны ноги. Прежде чем прикрыть девушку одеялом и
погасить свет, О. какое-то время смотрела на поблескивающие в ложбинке ее
груди крошечные капельки пота.
Когда часа через два, уже в темноте, О. снова начала ласкать ее, девушка не
сопротивлялась. Повернувшись так, чтобы О. было удобнее гладить ее, она, по-
прежнему не открывая глаз, прошептала: — Только, пожалуйста, не очень
долго: мне завтра рано вставать.
Как раз тогда Жаклин пригласили сниматься в каком-то фильме. Роль была
эпизодическая, но она согласилась. Гордится ли она этим или нет понять было
довольно трудно. И ее отношение к этому новому для нее занятию тоже
оставалось неясным: то ли она принимала эту работу как первый шаг на пути к
достижению желаемой известности, то ли просто как развлечение. Как бы то ни
было, каждое утро она резко вскакивала с кровати — и в этом было
больше злости, чем предвкушения, — спешила в душ, торопливо красилась,
причесывалась и, ограничивая свой завтрак большой приготовленной О. кружкой
черного кофе, выбегала за дверь, позволяя однако перед этим О. поцеловать ей
руку.
Жаклин уходила в полной уверенности, что О., такая теплая и домашняя в своем
белом шерстяном халате, проводив ее, обязательно вернется в постель и поспит
еще часик-другой. Но она ошибалась. В те дни, когда она отправлялась ранним
утром в Булонь на студию, где проходили съемки фильма, О. дождавшись ее
ухода, быстро собиралась и вскоре уже находилась на рю де Пуатье, в доме
сэра Стивена.
Там обычно в это время заканчивалась уборка. Служанка — пожилая
мулатка по имени Нора вела О. в гостиную, где та раздевалась (одежда
укладывалась в стенной шкаф), надевала лакированные туфли на высоких
каблуках, которые громко стучали при ходьбе, и обнаженная следовала за
пожилой женщиной. Их путь лежал к кабинету сэра Стивена. У самой двери они
останавливались и Нора, открыв ее, отступала в сторону, пропуская О. вперед.
О. никак не могла привыкнуть к этому ритуальному шествию, а раздеваться и
стоять голой перед этой суровой молчаливой женщиной, ей было не менее
страшно, чем перед слугами в Руаси. В своих мягких войлочных тапках мулатка,
точно монахиня, бесшумно двигалась по комнатам и коридорам дома. И О. все то
время, пока она шла за ней не могла оторвать взгляда от торчащих вверх
завязок ее белого чепчика. Но наряду со страхом, причины которого ускользали
от ее понимания, внушаемым ей этой женщиной, с худыми кожистыми, словно
ветви старого дерева, руками, О. чувствовала и нечто совершенно
противоположное, а именно, какое-то подобие гордости за себя от того, что
эта мулатка — служанка сэра Стивена, оказывалась свидетельницей тех
знаков внимания, которыми удостаивал ее, О., ее хозяин. Впрочем — и О.
отдавала себе в этом отчет возможно, что подобного удостаивалась не одна
она. Но О. хотелось верить, что сэр Стивен любит ее, и она почти убедила
себя в этом. Она ждала, что вот-вот он вновь скажет ей об этом, но по мере
того, как крепли его любовь и желание, сам он становился лишь более нуден,
медлителен и педантичен. Иногда он по полдня заставлял ее ласкать себя,
оставаясь при этом совершенно безучастным. О. с радостью выполняла все его
требования, и чем грубее и резче были его приказы, тем с большей
признательностью принимала она их, будучи абсолютно счастлива тем, что он
допускает ее до себя и терпит ее ласки. Его приказы были для нее манной
небесной.
Кабинет сэра Стивена располагался прямо над серо-желтым салоном и был
значительно меньше его. Здесь не было ни дивана, ни канапе, зато стояла пара
старинных кресел, накрытых ковровыми с вытканными цветочными узорами
покрывалами. О. иногда сидела в одном из них, но чаще сэр Стивен
предпочитал, чтобы она стояла рядом, на расстоянии вытянутой руки, с тем
чтобы он всегда смог достать до нее. Когда англичанин хотел поласкать ее, он
позволял ей присесть на стоящий слева от его кресла и упирающийся торцом в
стену большой письменный стол. Тут же стоял и книжный стеллаж, приютивший на
своих полках несколько словарей и телефонных справочников, и О., сидя на
столе, могла боком опираться на этот стеллаж. Телефон находился за ее
спиной, и когда он начинал звонить, она всякий раз вздрагивала от
неожиданности. Поднимая трубку, она спрашивала "Кто там?", потом повторяла
услышанное сэру Стивену и в зависимости от того хотел ли он разговаривать
или нет, она, либо передавала ему трубку, либо, вежливо извинившись,
опускала трубку на рычаг аппарата.
Если к сэру Стивену приходил посетитель, Нора, объявив его, уводила О. в
соседнюю с кабинетом комнату, потом, когда гость уходил, она возвращалась за
ней. Обычно, за то время, пока О. находилась в кабинете, мулатка несколько
раз заходила в него. Она то приносила корреспонденцию сэру Стивену, то кофе,
то открывала жалюзи, то закрывала их, то вытряхивала пепельницу. Ей
единственной было позволено входить в его кабинет, причем приказано было
делать это без стука, и она охотно пользовалась данным правом. Переступив
порог, она всегда молча ждала, пока хозяин заметит ее и сам спросит, что она
хочет. Однажды она вошла как раз в тот момент, когда О., согнувшись, стояла,
опираясь локтями на кожаную поверхность стола и готовилась принять сэра
Стивена между своими раскрытыми ягодицами.
О. заметила ее и подняла голову. Их взгляды встретились. Черные блестящие
глаза Норы бесстрастно смотрели в глаза О. На неподвижном лице мулатки,
словно выточенном их темного мрамора, не отражалось никаких эмоций. Холодный
взгляд служанки так смутил О., что она непроизвольно попыталась выпрямиться.
Но сэр Стивен удержал ее и, прижав одной рукой к столу, другой постарался
пошире раскрыть ее. О., всегда старавшаяся сделать все возможное для
удобства сэра Стивена, сейчас чувствовала себя скованной и зажатой, и ему
пришлось применить силу, чтобы войти в нее. Сделав
...Закладка в соц.сетях
