Жанр: Любовные романы
История о ...
...задников...
Справившись с крючками корсета, Жанна принялась за его шнуровку. Длинный и
очень жесткий, на китовом усе, корсет будил воспоминания о давно ушедших
временах узких талий. К тому же такая конструкция позволяла женщинам
приподнимать и поддерживать в выгодном положении грудь. По мере того, как
корсет стягивался на теле, талия сильно сужалась, от чего зад женщины
становился более заметным. Что, собственно, и требовалось. Удивительно, что
этот внешне довольно нелепый предмет женского туалета, оказывался достаточно
удобным, чтобы поддерживать тело в вертикальном положении и позвоночник
напрягался гораздо меньше.
Потом пришла очередь платья. С ним мороки было меньше, и вскоре О. смотрела
на себя в висевшее рядом с дверью в ванную комнату зеркало и видела
тоненькую, утопающую в пышных складках лазурного атласа фигурку. Она
казалась себе придворной дамой из далекого восемнадцатого века.
Жанна протянула к ней руку, чтобы расправить складку на рукаве платья, и О.
увидела, как заколыхалась грудь молодой женщины в желтых кружевах корсажа.
Ей захотелось потрогать эти небольшие красивые перси с крупными бледно-
коричневыми сосками.
Но тут к ним подошел Рене и, приказав О. смотреть внимательно, повернулся к
Жанне. — Подними платье, — сказал он.
Жанна с готовностью повиновалась, обнажив золотистый живот, матовые бедра и
черный треугольник лобка. Рене поднес к нему руку и запустил пальцы в
жесткие курчавые волосы. Другой рукой он сильно сдавил правую грудь Жанны.
— Специально, чтобы ты увидела, — сказал он, обращаясь к О.
Она и так не сводила с них глаз. Она видела красивое улыбающееся лицо
возлюбленного, ироничное выражение его глаз, следивших за движениями губ
Жанны, за тоненькой едва заметной струйкой пота, стекающей по ее
запрокинутой шее. Чем же она, О., отличается от этой молодой красивой
женщины или от любой другой?
О. прислонилась спиной к стене и безвольно опустила руки...
Рене оставил Жанну и подошел к О. Он обнял ее и принялся целовать, называя
при этом своей единственной, своей любовью, жизнью своей и повторяя, что
любит ее. Рука, которой он ласкал ее грудь и шею, была влажной и пахла
Жанной, но какое это имело значение? Он любил ее, ее одну. Прочь идиотские
сомнения! — Я люблю тебя, — прошептала она ему в ухо. — Я
люблю тебя.
Она говорила так тихо, что он едва расслышал ее слова. — Я люблю тебя, — повторила она.
Потом он ушел, убедившись, что ее лицо вновь приняло безмятежное и кроткое
выражение.
Жанна взяла О. за руку и вывела в коридор. Там, сидя на скамейке, их ждал
мужчина-слуга. Одет он был также, как и Пьер, но в остальном был полной ему
противоположностью — высокий, худой, черноволосый. Он встал и пошел
чуть впереди них. Совсем скоро они оказались в небольшом светлом помещении,
в одной из стен которого была сделана широкая дверь, закрытая сейчас толстой
стальной решеткой. Охраняли ее двое слуг. У их ног сидели белые с рыжими
подпалинами собаки. — Эта дверь ведет наружу, — совсем тихо
прошептала Жанна, но шедший впереди слуга, видимо, услышал ее и резко
обернулся. Жанна побледнела и, выпустив руку О., торопливо опустилась на
колени прямо на выложенный черной мраморной плиткой пол.
Охранники засмеялись. Один из них подошел к О. и велел ей следовать за ним.
Он открыл какую-то дверь и исчез за ней. О. поспешила следом. Она вновь
услышала у себя за спиной смех, звуки чьих-то шагов, потом дверь закрыли.
Она так никогда и не узнала, что там дальше произошло. Наказали ли Жанну, и
если да, то как, или же, бросившись на колени, ей удалось вымолить прощение
у милосердного слуги...
Потом, за время своего двухнедельного пребывания в замке, О. подметила, что
хотя правилами поведения под угрозой сурового наказания женщинам
предписывалось молчать в присутствии мужчин, они достаточно легко обходили
этот запрет. Правда, как правило, это бывало днем во время трапезы и только
тогда, когда рядом не было хозяев. В присутствии же слуг обитательницы замка
позволяли себе некоторые вольности. Слуги никогда и ничего не приказывали,
но не допускающая возражений, намеренная вежливость их просьб заставляла
женщин беспрекословно подчиняться. К тому же у слуг, видимо, было принято
наказывать нарушивших правила прямо на месте, не дожидаясь появления хозяев.
О. трижды сама видела — один раз в коридоре, ведущем из библиотеки, и
два раза в столовой — как пойманные за разговором девушки были
немедленно брошены на пол и безжалостно избиты. После этого она поняла, что,
вопреки сказанному ей в самый первый вечер, можно оказаться выпоротой и
средь бела дня.
Днем опереточные костюмы слуг придавали им какой-то зловещий, угрожающий
вид. Некоторые из мужчин предпочитали носить черные чулки и одевать вместо
белого жабо и красной куртки алую шелковую рубашку с широкими, схваченными
на запястьях рукавами.
Как-то, на восьмой день пребывания О. в замке, в полдень, когда все женщины
собрались в столовой, к сидевшей рядом с ней пышной блондинке с крупной
грудью и нежно-розовой шеей, подошел слуга. Похоже, он заметил как Мадлен,
так звали девушку, наклонилась к О. и прошептала ей что-то на ухо. Слуга
заставил Мадлен подняться и готов уже был преподать ей урок на глазах у
остальных, но не успел... Она упала перед ним на колени, и ее проворные руки
раздвинули складки черного шелка и извлекли на свет божий его, пока еще
дремлющий, пенис. Провинившаяся женщина осторожно высвободила его и
приблизила к нему свои приоткрытые губы...
На этот раз ей удалось избежать наказания. Мужчина, отдавшись ласке, закрыл
глаза, и поскольку в тот день он был единственным надзирателем в столовой,
девушкам удалось вдоволь наговориться друг с другом.
Таким образом, всегда оставалась возможность подкупить того или иного слугу.
Но зачем это О.? Единственное, что по-настоящему было для нее здесь в
тягость — это запрет смотреть в лицо мужчинам. Запрет не
предусматривал различий между хозяевами и слугами, и поэтому О. постоянно
ощущала опасность, так как, всячески стараясь сдержать мучившее ее желание,
иногда все же позволяла себе мельком взглянуть на их лица. Несколько раз О.
была поймана за этим занятием, но наказывали ее не всегда. Слуги нередко
сами нарушали инструкции, и потом им, видимо, доставляло удовольствие то
гипнотическое воздействие, что их лица оказывали на нее. Они не собирались
лишать себя этих торопливых волнующих взглядов и потому не строго карали ее.
Что же касается вынужденного молчания, то с этим было значительно проще. О.
быстро привыкла к нему, и даже когда кто-нибудь из девушек, воспользовавшись
отсутствием поблизости надзирателей или их занятостью, заговаривала с ней,
она отвечала знаками или жестами. Лишь в присутствии возлюбленного это
становилось почти невыносимым. Ей хотелось рассказать ему о своей любви.
Обедали девушки в большой, с черными высокими стенами, комнате. На
выложенном каменными плитами полу стоял длинный, из толстого стекла, стол и
вокруг него — обтянутые черной кожей круглые табуретки. Садится на них
разрешалось, лишь подняв предварительно юбки. Каждый раз, чувствуя голыми
бедрами холодное прикосновение гладкой кожи табурета, О. вспоминала тот
вечер, когда возлюбленный заставил ее снять трусики и чулки и усадил голыми
ягодицами на сиденье автомобиля. И потом, позже, уже покинув замок и
вернувшись к обычной жизни, она всегда должна была оставаться под платьем
или костюмом голой и, прежде чем сесть рядом со своим возлюбленным, или с
кем-нибудь другим на стул где-нибудь в кафе или на сиденье машины, она
должна была сначала поднимать рубашку и юбку. Тогда ей вспоминался замок,
шелковые корсеты, вздымающиеся груди, полуоткрытые рты и эта гулкая
тревожная тишина.
Но как ни странно, именно вынужденное молчание и железные цепи, сковывающие
ее, были для О. настоящим благом. Они как бы освобождали ее от самой себя.
Возлюбленный отдавал ее другим и, стоя рядом, спокойно смотрел, как ее
унижают и мучают. Что бы она сделала, будь у нее развязаны руки? Что бы
сказала, если бы ей предоставили возможность говорить? Она не знала. А так,
под этими похотливыми взглядами, под этими наглыми руками, под этой грубой
мужской плотью, так откровенно пользующейся ее, под ударами хлыста и плетей
она словно и не жила вовсе, а растворялась целиком в сладостном ощущении
своего небытия. Она была никем, вещью, забавой, доступной для каждого, кто
пожелал, или пожелает воспользоваться ею.
На следующий день после ее появления в замке О. после обеда отвели в
библиотеку. Ей надлежало подавать кофе и поддерживать огонь в камине. Туда
же привели Жанну и еще одну девушку — Монику. Кроме них и
присматривающего за ними слуги, в зале никого не было. Огромные окна
библиотеки выходили на запад, и лучи неяркого осеннего солнца, пробиваясь
сквозь дымку облаков, световой дорожкой ложились на комод и высвечивали
стоявший на нем букет прекрасных хризантем. Пахло сухими листьями и прелой
землей. Слуга в задумчивости стоял перед колонной к которой накануне
привязывали О. — Пьер был у вас вчера? — спросил он у нее.
О. утвердительно кивнула. — Тогда он должен был оставить вам кое-что
на память о своем посещении. Поднимите, пожалуйста, платье.
Он подождал пока О. откинет сзади платье. Жанна помогла ей поясом закрепить
его. Взору мужчины открылась очаровательная картинка: крупные ягодицы, бедра
и тонкие ноги девушки, обрамленные большими ниспадающими складками лазурного
шелка и белого тонкого батиста. На бледной коже отчетливо выделялись пять
темных рубцов.
Слуга попросил О. разжечь камин. Все уже было готово и ей оставалось лишь
поднести спичку к лежащей под сухими яблоневыми ветками соломе. Вскоре
занялись и толстые дубовые поленья, заплясали язычки пламени, почти
невидимые при солнечном свете, и воздух библиотеки наполнился приятным, чуть
горьковатым запахом. Вошел еще один слуга. Поставив на стоявший у стены
столик большой поднос с кофейником и чашками, он удалился. О. подошла к
столику. Моника и Жанна остались у камина.
Наконец, в библиотеку вошли двое мужчин. Они увлеченно о чем-то говорили, и
О. показалось, что она по голосу узнала одного из них. Это был тот самый
человек, что вчера ночью здесь, в библиотеке, овладел ею столь
неестественным способом и потребовал потом, чтобы ей расширили анальный
проход. Пока она разливала кофе по маленьким, черным чашечкам с золотистым
ободком, ей удалось мельком взглянуть на него. Обладателем голоса оказался
худощавый молодой человек, совсем еще юноша, белокурый, с чертами лица,
выдававшими в нем англичанина. Пришедший с ним мужчина тоже был блондин,
широкоскулый и коренастый. Они расположились в глубоких кожаных креслах и,
вытянув поближе к огню ноги, лениво курили, читали газеты и не обращали на
женщин никакого внимания. Лишь потрескивание дров в камине, да шорох газет
нарушали установившуюся в зале тишину. О., подобрав юбки, сидела на подушке,
лежащей на полу, возле корзины с дровами и время от времени подкидывала в
огонь сухие поленья. Моника и Жанна устроились напротив. Их юбки пышными
складками касались друг друга.
Так прошло около часа. Наконец, белокурый юноша отбросил газету и подозвал к
себе Жанну и Монику. Он велел им принести пуф — тот самый, на котором
О. раскладывали накануне. Моника, не дожидаясь дальнейших приказов,
опустилась на колени и, схватившись руками за углы сиденья, резко
наклонилась вперед, грудь ее при этом соблазнительно легла на меховую
поверхность пуфа. Молодой человек приказал Жанне задрать на девушке юбку.
Потом в очень грубых и непристойных выражениях он заставил Жанну расстегнуть
на нем брюки и взять в руки его, походящий на небольшую трость с
набалдашником, символ мужской власти. О. увидела, как тонкие изящные руки
Жанны раздвигают бедра Моники и в образовавшуюся между ними ложбину начинает
погружаться сначала медленно, потом все быстрее и быстрее его толстый, с
красной блестящей головкой, пенис. Моника часто и громко стонала.
Второй мужчина, какое-то время молча следивший за происходящим, знаком
подозвал О. Не сводя глаз с Моники и своего приятеля, он резко перекинул ее
через подлокотник кресла и рукой грубо схватил между ног, благо поднятый
подол ее юбки позволял это сделать.
Минутой позже в библиотеку вошел Рене. — Пожалуйста, продолжайте,
— сказал он, усаживаясь на пол у камина на то же место, где только что
сидела О. — И не обращайте на меня внимания.
Он внимательно смотрел, как мужчина рукой насилует ее, как его грубые
длинные пальцы с силой входят в нее, как она тяжело поводит под ним задом.
Он слышал рвущиеся из нее стоны и улыбался.
Моника была уже на ногах. За камином присматривала Жанна. Она же принесла
Рене виски. Он поцеловал ее руку и, не отрывая взгляда от О., выпил. Немного
погодя мужчина, все еще не отпуская О., спросил: — Ваша? — Моя,
— ответил Рене. — Жак прав, у нее слишком узкий проход. Его не
мешало бы растянуть. — Но только не сильно, — вставил Жак.
— Вам виднее, — сказал, поднимаясь, Рене. — Вы в этом
лучше разбираетесь.
И он нажал на кнопку вызова слуги.
Явившемуся на звонок слуге Рене велел принести из смежной комнаты большую
перламутровую шкатулку. В шкатулке было два равных отделения, в одном из
которых лежали разнообразные цепочки и пояса, а в другом — великое
множество разного рода эбонитовых стержней, от очень тонких до чудовищно
толстых, имеющих форму фаллоса. Все стержни расширялись к основанию, и это
служило гарантией того, что они не застрянут в прямой кишке и будут
постоянно давить на стенки сфинктера, растягивая его.
С этой самой минуты и в течении восьми дней О. должна была большую часть
суток — когда не прислуживала в библиотеке — носить такой
стержень в заднем проходе. Чтобы непроизвольные сокращения мышцы не
вытолкнули его оттуда, он крепился тремя цепочками к одевавшемуся на бедра
кожаному поясу. Эта конструкция нисколько не мешала обладать девушкой более
традиционным способом. Каждый день стержни заменялись на все более толстые.
Жак сам выбирал их. О. становилась на колени, высоко поднимая зад, и кто-
нибудь из девушек, оказавшихся в этот момент в зале, вставляли ей выбранный
Жаком стержень. Видя цепочки и пояса, окружающие понимали, что с нею.
Вынимать стержень имел право только Пьер, и то только ночью, приходя, чтобы
привязать ее цепью к кольцу или чтобы отвести в библиотеку. Почти каждую
ночь находился желающий воспользоваться этим, расширяющимся с каждой
минутой, проходом.
Прошла неделя, и никаких приспособлений больше не требовалось.
Возлюбленный сказал О., что теперь она открыта с обоих сторон и он искренне
рад этому. Тогда же он сообщил ей, что уезжает, но через неделю вернется, и
увезет ее отсюда в Париж. — Помни, что я люблю тебя, — сказал
он, уже уходя. — Люблю.
Могла ли она когда забыть об этом? Он был рукой, завязавшей ей глаза и
плетью Пьера, исполосовавшей ее тело, он был цепью и кольцом над ее кроватью
и незнакомым мужчиной, кусавшим ее грудь... И голоса, отдающие ей приказы,
были его голосом. Что же происходит с ней? Что творится в ее душе? Насилие и
унижение, ласки и нежность... Казалось, она должна бы уже привыкнуть к
этому. Пресыщение болью и сладострастием — это почти всегда потеря
остроты чувств, а потом — безразличие и сон. Но с О. все было
наоборот. Корсет, стягивая тело, заставлял ее все время держаться прямо,
цепи постоянно напоминали о покорности, плеть — о послушании, молчание
стало ее последним убежищем. Ежедневно, словно по давно установившемуся
ритуалу, оскверняемая потом, слюной, спермой, она ощущала себя самим
вместилищем этой скверны, мерзким сосудом, мировыми стоком, о котором
говорится в священном Писании. Но, удивительным образом те части ее тела,
что подвергались самому грубому насилию становились в конце концов еще более
чувствительными и, как казалось О., более красивыми и притягательными: ее
губы, принимавшие грубую мужскую плоть; истерзанные безжалостными руками
груди и искусанные соски; измученное лоно, отданное, подобно лону уличной
девки во всеобщее пользование. Она вдруг обнаружила в себе незнакомое ей
доселе достоинство, изнутри ее словно залил какой-то неведомый свет, походка
стала спокойной и уверенной, в глазах появилась загадочная глубина и
ясность, на губах — едва видимая таинственная улыбка.
Была уже совсем ночь. О., обнаженная — лишь колье на шее, да браслеты
на запястьях — сидела на кровати и ждала, когда за ней придут и
отведут в столовую. Рене одетый в свой обычный твидовый костюм, стоял рядом.
Когда он обнял ее, лацканы его пиджака неприятно царапнули ей грудь. Он
уложил ее, нежно поцеловал и, забравшись следом на кровать, любовно овладел
ею, проникая по очереди то в одно, то в другое отверстие с готовностью
принимавшие его. Потом он поднес свой член к ее устам и секундой позже излил
в него семя. После чего с нежностью поцеловал ее в губы. — Прежде чем
уехать, я хотел бы попросить слугу выпороть тебя, — сказал он. —
На этот раз я хочу спросить твоего согласия. Ответь мне: да или нет? —
Да, — тихо произнесла она. — Тогда зови Пьера, — сказал он
и немного погодя добавил: — Я безумно люблю тебя.
О. позвонила. Пьер не заставил себя долго ждать. Войдя в келью, он подошел к
девушке и, сцепив ей над головой руки, цепью привязал ее к торчащему из
стены кольцу. Рене еще раз поцеловал О. — Я люблю тебя, — снова
повторил он и, оставив девушку, сделал знак Пьеру.
Потом он долго и завороженно смотрел, как бьется она, привязанная цепью, в
тщетных попытках увернуться от жалящих ударов плети, и слушал ее стоны,
постоянно переходящие в крик.
Увидев слезы на ее щеках, Рене остановил Пьера и жестом отослал его. Он
поцеловал ее влажные глаза, ее дергающийся рот, потом развязал О., уложил на
кровать, накрыл одеялом и молча вышел.
Потянулись томительные дни ожидания. Это было почти невыносимо для нее.
Молодая печальная женщина с нежной бледной кожей, мягко очерченным ртом и
опущенными вниз глазами — подобные женские образы можно не раз
встретить на картинах старых мастеров. Она разжигала камин, ухаживала за
цветами, прислуживала за столом. Словно молоденькая девушка, работающая в
родительском салоне, она наливала и разносила кофе и виски, зажигала
сигареты, раскладывала газеты и прочую корреспонденцию. Ее чистота и
внутреннее достоинство, подчеркиваемые соблазнительно приоткрывающим грудь
платьем и символами ее безграничной покорности — браслетами и колье,
делали ее лакомым кусочком в глазах похотливых ненасытных мужчин. Наверное,
поэтому ее и мучили гораздо больше других. В ней ли самой было дело или
отъезд ее возлюбленного окончательно развязал им руки? Она не знала.
Но как бы там не было, в один из ненастных дней, когда она рассматривала
себя в зеркало, в келью вошел Пьер. До ужина еще оставалось два часа. Он
сказал ей, что ужинать она сегодня не будет и, указав на стоящий в углу
ванной турецкий унитаз велел ей оправиться и привести себя в порядок. О.
послушно присела на корточки, вспоминая слова Жанны об извращенном
любопытстве Пьера. Ее тело отражалось в зеркальных плитах пола и О. видела
тоненькую струйку вытекающей урины. Слуга все это время молча стоял рядом и
не сводил с нее глаз. Он подождал, пока она примет ванну и накрасит глаза и
губы. Когда же она направилась к шкафу, чтобы взять оттуда свои туфли и
плащ, он остановил ее и, связывая за спиной руки, сказал, что одежда ей
сегодня не понадобится. После чего он велел ей немного подождать.
Она присела на краешек кровати. За окном бушевала настоящая буря. Ветер
немилосердно гнул одинокий тополь, и мокрые от проливного дождя жухлые
тополиные листья время от времени липли к оконному стеклу. Еще не было семи,
но за стенами замка уже совсем стемнело. Осень неумолимо вступала в свои
права.
Вернулся Пьер. В руках он держал длинную толстую цепь, похожую на ту, что
висела у нее над кроватью. При каждом его шаге цепь издавала глухой
прерывистый звон. О. показалось, что Пьер находится в некотором
замешательстве и никак не может решить, что же надеть на нее прежде: цепь
или повязку. Самой О. это было абсолютно безразлично. Она с грустью смотрела
на дождь за окном и думала только о том, что Рене обещал ей вернуться.
Осталось всего пять дней, но как ей прожить их? Она не знала, где он сейчас,
с кем, но верила, что он обязательно вернется.
Пьер положил цепь на кровать и стараясь не отвлекать О. от ее мыслей, надел
ей на глаза черную бархатную повязку. Материал плотно прилегал к голове и
невозможно было не то что выглянуть наружу, но и просто поднять веки. О, эта
благостная ночь, подобная той, что воцарилась в ее душе, о, эти
благословенные цепи, дарующие ей свободу от самой себя — никогда еще
О. не принимала их с такой радостью! Цепь дернулась, потянув ее вперед. О.
поднялась. Почувствовав босыми ногами холод каменного пола, она поняла, что
ее ведут по коридору, связывающему две половины замка. Потом пол стал менее
ровным — на ощупь это было похоже на гранит или песчаник.
Дважды слуга останавливал ее, и она слышала звук поворачиваемого в замке
ключа и скрип открываемых дверей. — Осторожно, ступеньки, —
сказал Пьер и они начали спускаться по крутой лестнице. В какой-то момент,
споткнувшись, она едва не упала. Пьер подхватил ее и, крепко прижав к себе,
остановился, словно в нерешительности. Прежде он никогда не прикасался к
ней, разве что, когда связывал ее руки. Он осторожно положил ее на холодные
выщербленные ступеньки и рукой дотронулся до ее груди. Потом он начал
целовать ей соски, и О. почувствовала, прижатая под его весом к скользкому
сырому камню, как твердеет под его одеждой пенис...
Наконец он отпустил ее. Она дрожала от холода, тело ее покрылось испариной.
Они спустились еще на несколько ступенек, лестница кончилась, и О. услышала,
как открылась дверь. Пьер заставил ее сделать еще несколько шагов под ногами
она теперь чувствовала мягкий ворс ковра — и лишь потом снял с нее
повязку. Они находились в совсем крошечной комнате с круглыми каменными
стенами и низким сводчатым потолком. Пьер пропустил связывающую О. цепь
через большое, торчащее из стены примерно в метре от пола, кольцо и затянул
эту цепь, практически лишая тем самым О. какой-либо возможности
передвижения.
В комнате не было ни кровати, ни чего-либо другого, что могло бы хоть как-то
заменить ее. Не было даже простой подстилки.
В маленькой нише слева от нее, откуда проникал в комнату слабый свет, на
низком столике стоял деревянный поднос с водой, хлебом и фруктами. Исходящее
от встроенных в стены радиаторов тепло не прогревало комнату, и воздух
темницы был пропитан запахом сырости и плесени — классический запах
пыточных застенков древних тюрем и старинных замков.
В кромешной тишине и вечном полумраке О. очень быстро потеряла всякое
представление о времени. Постоянно горел свет, и невозможно было сказать
день сейчас или ночь. Когда кончалась пища, Пьер или кто-нибудь еще из слуг,
приносил следующую порцию на большом деревянном подносе. Иногда ей позволяли
принимать ванну, которая была устроена в соседней комнате. Она не видела
мужчин, что навещали ее — всякий раз перед их приходом появлялся слуга
и надевал ей на глаза повязку. Она давно потеряла им счет. Сколько их было?
Какие? Это больше не занимало ее. Иногда их было сразу несколько, но чаще
— по одному. Они приходили, слуга ставил ее на колени, повернув лицом
к стене, и плетью начинал пороть ее. Чтобы не расцарапать о каменную кладку
лицо, она сильно наклоняла голову и упиралась ладонями в стену. Но колени и
грудь уберечь от царапин ей не удавалось. Рвущиеся из нее стоны и крики
глохли под низким сводчатым потолком. Она жила ожиданием и надеждой.
Но вот пришел день (или ночь), когда остановившееся было время, вновь
напомнило ей о себе. Ей в очередной (какой уж по счету?) раз завязали глаза,
но вместо громких мужских голосов, она услышала лязгающий звук отвязываемой
от кольца цепи и почувствовала, как чьи-то руки заботливо укутывают ее в
мягкую теплую ткань. Потом кто-то взял ее на руки, осторожно подхватив под
колени, и вынес из темницы. Вскоре она уже была в своей келье.
Пробило полдень. О. лежала, укрытая меховым одеялом, повязка с глаз была
снята, руки свободны. Рядом на кровати сидел Рене и гладил ее волосы.
— Одевайся, — сказал он. — Мы уезжаем.
Она приняла ванну. Он расчесал ей волосы, потом принес пудреницу и губную
помаду. Вернувшись в комнату, она нашла там аккуратно разложенные на кровати
свою блузку, рубашку, велюровый костюм, свои чулки и туф
...Закладка в соц.сетях
