Жанр: Любовные романы
История о ...
...ли. Рядом лежала ее
сумочка и черные длинные перчатки. Здесь же она увидела свое осеннее пальто
и шелковый шарфик. Но ни пояса, ни трусов не было. Она не спеша начала
одеваться. В это время в келью вошел человек. О. узнала того самого мужчину,
что знакомил ее с правилами в первый вечер ее появления в замке. Он снял с
нее браслеты и колье. Неужели она свободна? Или еще что-то ждет ее? Она не
осмелилась спросить. Ее хватило лишь на то, чтобы робко потереть затекшие
запястья. Потрогать оставшийся на шее след от колье она так и не решилась.
Мужчина открыл принесенную с собой небольшую деревянную шкатулку и предложил
ей выбрать из десятка лежащих там колец одно, которое подошло бы к среднему
пальцу ее левой руки. Кольца были весьма необычными: металлические, на
внутреннем контуре колец был ободок из золота, а на внешней части нанесен
черной эмалью и золотом рисунок — нечто напоминающее колесо,
образованное тремя закручивающимися в спирали линиями (при желании можно
было найти в нем сходство с солнечным колесом кельтов).
О. почти сразу подобрала подходящее кольцо. Оно плотно сидело на пальце, и
она рукой ощущала его тяжесть. Золото слегка поблескивало на матово-сером
фоне полированного металла.
Откуда это странное сочетание — золото и неблагородный металл? И этот
таинственный знак, значения которого она не понимала? Вопросы, вопросы... Но
было страшно расспрашивать об этом здесь и сейчас, в комнате с крашеными
стенами, где над кроватью все так же зловеще висела железная цепь, где было
пролито столько слез и куда в любое мгновение мог войти слуга в своем
нелепом опереточном костюме.
Ей все время казалось, что вот сейчас откроется дверь и войдет Пьер. Но он
так и не появился. Рене помог ей надеть пиджак и длинные перчатки. Она взяла
с кровати шарф и сумочку; пальто перекинула через руку. Они вышли в коридор.
Каблуки ее туфель звонко стучали по каменным плитам пола. Сопровождавший их
мужчина отпер входную дверь, ту самую, о которой говорила тогда Жанна
(правда сейчас перед ней не было ни слуг, ни собак), и, приподняв зеленую
бархатную портьеру, пропустил их. После чего портьера вновь опустилась и О.
услышала скрип закрываемой за ними двери. Они оказались в маленьком
коридорчике, выходившем прямо в парк. У самого крыльца стоял знакомый О.
автомобиль. Вокруг не было ни души. Они спустились к машине. Рене сел за
руль, О. пристроилась рядом, и автомобиль плавно тронулся с места.
Отъехав метров триста от ворот замка, Рене остановил машину и, повернувшись
к О., поцеловал ее. Машина стояла сейчас на обочине дороги, перед въездом в
какую-то маленькую и тихую деревушку. Через минуту они поехали дальше, но О.
успела заметить название на дорожном указателе. Это райское местечко
называлось Руаси.
СЭР СТИВЕН
О. жила на острове Сен-Луи, в старом красивом доме. Квартира ее находилась
под самой крышей. Из четырех комнат две выходили окнами на юг. Балконы были
сделаны прямо на скате крыши. Одна из этих комнат служила О. спальней, а
вторая, заставленная шкафами с книгами, была чем-то средним между салоном и
рабочим кабинетом: у стены напротив окна стоял большой диван, а слева от
камина — старинный круглый стол. Иногда здесь устраивались обеды,
поскольку маленькая столовая с окнами, выходящими во внутренний двор, не
всегда могла вместить всех приглашенных гостей. Соседнюю со столовой комнату
занимал Рене. Ванная была общей. Стены ее были выкрашены в такой же желтый
цвет, как и стены крошечной кухни. Убирать квартиру ежедневно приходила
специально нанятая для этого женщина. Полы в комнатах были выложены красной
шестиугольной плиткой, и когда О. вновь увидела ее, она на мгновение замерла
— полы в коридорах замка Руаси были точь-в-точь такими же.
О. сидела в своей комнате — шторы задернуты, кровать аккуратно
застелена и смотрела на пляшущие за каминной решеткой языки пламени. —
Я купил тебе рубашку, — сказал, входя в комнату Рене. — Такой у
тебя еще не было.
И действительно, он разложил на кровати с той стороны, где обычно спала О.,
белую, почти прозрачную рубашку, зауженная в талии и очень тонкую. О.
примерила ее. Сквозь тонкий материал темными кружками просвечивали соски.
Кроме штор из розово-черного кретона и двух небольших кресел, обитых тем же
материалом, все остальное в этой комнате было белым: стены, кровать,
медвежья шкура, лежащая на полу... и вот теперь еще новая шелковая рубашка
хозяйки.
Сидя на полу у зажженного камина, О. внимательно слушала своего
возлюбленного. Он говорил о свободе, точнее — о несвободе. Оставляя за
ней право в любой момент уйти, он требовал от нее полного послушания и
рабской покорности, и какой уже раз напоминал о замке Руаси и кольце на ее
пальце. И она была счастлива этим его довольно странным признанием в любви
(он постоянно искал доказательств ее безграничной преданности ему).
Рене говорил и нервно ходил по комнате. О. сидела, обхватив руками колени,
опустив глаза и не решаясь взглянуть на возлюбленного. Неожиданно Рене
попросил ее раздвинуть ноги и она, торопливо задрав рубашку, села на пятки
такую же позу принимают японки или монахини-кармелитки, и широко развела
колени. Жесткий белый мех слегка покалывал ягодицы. Потом он велел ей
приоткрыть уста. В такие мгновения О. казалось, что с ней говорит Бог.
Возлюбленный хотел от нее только одного — полной и безоговорочной
доступности. Ему недостаточно было просто ее открытости и покорности, он
искал в этом абсолюта. В ее внешности, в ее манере поведения не должно было
быть ни малейшего намека на возможность сопротивления или отказа.
А это означало следующее: во-первых — и с этим она уже знакома —
в чьем-либо присутствии она не должна класть ногу на ногу, а также должна
постоянно помнить и держать слегка приоткрытыми губы. И следовать этим двум
правилам не так просто, как ей сейчас кажется. От нее потребуется предельная
собранность и внимание. Второе касается ее одежды. Она должна будет сама
позаботиться о своем гардеробе. Завтра же ей следует пересмотреть шкафы и
ящики с бельем и вытащить оттуда все трусики и пояса. Он заберет их. То же
относится к лифчикам, чтобы ему больше не потребовалось перерезать ножом их
бретельки и к рубашкам, закрывающим грудь. Оставить можно лишь
застегивающиеся спереди блузки и платья, а также широкие свободные юбки. По
улицам ей придется теперь ходить со свободной, ничем не сдерживаемой грудью.
Недостающие вещи необходимо заказать у портнихи. Деньги на это в нижнем
ящике секретера.
Об остальном, сказал Рене, он расскажет ей несколько позже. Потом он
подложил дров в камин, зажег стоящую у изголовья кровати лампу из толстого
желтого стекла и, сказав О., что скоро придет, направился к двери. Она, все
также не поднимая головы, прошептала: — Я люблю тебя.
Рене вернулся, и последнее, что О. увидела, прежде чем она погасила свет и
вся комната погрузилась в темноту, был тусклый блеск ее загадочного
металлического кольца. В этот же миг она услышала голос возлюбленного, нежно
зовущий ее, и почувствовала у себя между ног его настойчивую руку.
Завтракала О. в одиночестве — Рене уехал рано утром и должен был
вернуться только к вечеру. Он собирался отвести ее куда-нибудь поужинать.
Неожиданно зазвонил телефон. Она вернулась в спальню и там сняла трубку. Это
был Рене. Он хотел узнать, ушла ли женщина, делавшая в квартире уборку.
— Да, — сказала О. — Она приготовила завтрак и ушла совсем
недавно. — Ты уже начала разбирать вещи? — спросил он. —
Нет, — ответила О. — Я только что встала. — Ты одета?
— Только ночная рубашка и халат. — Положи трубку и сними их.
Она разделась. Ее почему-то охватило сильное волнение, и телефон задетый
неловким движением руки вдруг соскользнул с кровати и упал на ковер. О.
непроизвольно вскрикнула, испугавшись, что прервалась связь, но напрасно.
Подняв трубку, она услышала голос возлюбленного: — Ты еще не потеряла
кольцо? — Нет, — ответила она.
Потом он велел ей ждать его и к его приезду приготовить чемодан с ненужной
одеждой. После этого он повесил трубку.
День выдался тихим и погожим. Лучи тусклого осеннего солнца желтым пятном
падали на ковер. О. подобрала брошенные в спешке белую рубашку и бледно-
зеленый, цвета незрелого миндаля, махровый халат и направилась в ванную,
чтобы убрать их. Проходя мимо висевшего на стене зеркала, О. остановилась.
Она вспомнила Руаси. Правда, теперь на ней не было ни кожаного колье, ни
браслетов, и никто не унижал ее, но, однако, никогда прежде она не
испытывала столь сильной зависимости от некой внешней силы и чужой воли.
Никогда прежде она не чувствовала себя настолько рабыней, чем сейчас, стоя
перед зеркалом в своей собственной квартире, и никогда прежде это ощущение
не приносило ей большего счастья. Когда она наклонилась, что бы открыть
бельевой ящик, перси ее мягко качнулись.
На разборку белья О. потратила около двух часов. Меньше всего мороки было с
трусами; она их просто бросила в одну кучу и все. С лифчиками тоже не
пришлось долго возиться: они все застегивались либо на спине либо сбоку, и
она отказалась от них. Перебирая пояса, а правильнее было бы сказать, просто
откидывая их в сторону, она задумалась только раз, когда взяла в руки
вышитый золотом пояс-корсет из розового атласа; он зашнуровывался на спине и
был очень похож на тот корсет, что ей приходилось носить в Руаси. Она решила
пока оставить его. Придет Рене, пусть разбирается сам. Она также не знала
что делать с многочисленными свитерами и с некоторыми платьями из своего
обширного гардероба. Последней из бельевого шкафа О. вытащила нижнюю юбку из
черного шелка, украшенную плиссированным воланом и пышными кружевами. Она
подумала при этом, что теперь ей будут нужны другие нижние юбки, короткие и
светлые, и от прямых строгих платьев, по-видимому, придется отказаться тоже.
Потом она вдруг задалась вопросом: в чем же ей придется ходить зимой, когда
настанут холода.
Наконец с этим было покончено. Из всего гардероба она оставила лишь
застегивающиеся спереди блузки, свою любимую черную юбку, пальто и тот
костюм, что был на ней, когда они возвращались из Руаси.
Она прошла на кухню, чтобы приготовить чай. Женщина, приходившая делать
уборку, забыла, видимо наполнить дровами корзину, которую они ставили перед
камином в салоне, и О. сделала это сама. Потом она отнесла корзину в салон,
разожгла камин и, устраиваясь в глубоком мягком кресле, стала ждать Рене.
Сегодня, в отличии от прочих вечеров, она была голой.
Первые неприятности ждали О. на работе. Хотя, неприятности — это,
наверное, слишком сильно сказано, скорее — непредвиденные осложнения.
О. работала в одном из рекламных фотоагентств. Стояла середина осени. Сезон
уже давно начался, и все были неприятно удивлены и недовольны столь поздним
ее возвращением из отпуска. Но если бы только это. Все были буквально
потрясены той переменой, что произошла с ней за время ее отсутствия. Причем,
на первый взгляд, совершенно невозможно было определить, в чем, собственно,
заключалась эта перемена. Но что перемена в ней произошла, никто не
сомневался. У О. изменились осанка, походка; взгляд стал открытым и ясным, в
глазах появилась глубина, но более всего поражала какая-то удивительная
законченность, завершенность всех ее движений и поз, их неброское изящество
и совершенство. Одевалась она без особого лоска, считая, что к этому
обязывает ее работа, и все же, несмотря на всю ту тщательность, с которой
подбирались ею костюмы, девушкам-манекенщицам, работающими в агентстве,
удалось подметить нечто такое, что в любом другом месте прошло бы абсолютно
незамеченным (как-никак их работа и призвание были непосредственно связаны с
одеждой и украшениями) — все эти свитера, надеваемые прямо на голое
тело (Рене после долгих раздумий позволил ей носить их), и плиссированные
юбки, взлетающие от малейшего движения, наводили на мысль о некой униформе,
настолько часто О. носила их. — Что ж, неплохо, — сказала ей как-
то одна из манекенщиц, блондинка с зелеными глазами, скуластым славянским
лицом и золотисто-коричневой нежной кожей, звали ее Жаклин. — Но зачем
эти резинки? — немного погодя спросила она. — Вы же испортите
себе ноги.
В какой-то момент О., позабыв об осторожности, села на ручку большого
кожаного кресла. Сделала это она так резко, что юбка широком веером
взметнулась вверх. Жаклин успела увидеть голое бедро и резинку, удерживающую
чулок. Она улыбнулась. О., заметив ее улыбку, несколько смутилась, и,
наклонившись, чтобы подтянуть чулки, сказала: — Это удобно. —
Чем? — спросила Жаклин. — Не люблю носить пояса, —
ответила О.
Но Жаклин уже не слушала ее. Она, не отрываясь смотрела на массивное кольцо
на пальце О.
За несколько дней О. сделала больше пятидесяти снимков Жаклин. Никогда
прежде она не получала такого удовольствия от своей работы, как сейчас. Хотя
справедливости ради надо заметить, что и подобной модели у нее никогда еще
не было. О. удалось подсмотреть у девушки и передать в своих фотографиях ту,
столь редко встречаемую в людях, гармонию души человека и его тела. Казалось
бы, манекенщица нужна лишь для того, чтобы более выгодно показать богатство
и красоту меха, изящество тканей, блеск украшений. Но в случае с Жаклин это
было не совсем так — она сама являлась произведением искусства,
творением, которым природа может гордиться. В простой рубашке, она выглядела
столь же эффектно, как и в самом роскошном норковом манто. У Жаклин были
слегка вьющиеся белокурые волосы, короткие и очень густые. При разговоре,
она обычно наклоняла голову немного влево и, если при этом на ней была одета
шуба, то щекой она чуть касалась ее поднятого воротника.
О. удалось однажды сфотографировать ее такой, улыбающейся, нежной, щекой
прижавшейся к воротнику голубой норковой шубы (скорее, правда, не голубой, а
голубовато-серой, цвета древесного пепла), с взлохмаченными ветром волосами.
Она нажала на кнопку фотоаппарата в тот момент, когда Жаклин на мгновение
замерла, чуть приоткрыв губы и томно прикрыв глаза. Печатая этот снимок, О.
с интересом наблюдала как под действием проявителя, из небытия, появляется
лицо Жаклин. Спокойное и удивительно бледное, оно напомнило ей лица
утопленниц. Делая пробные фотографии, она намеренно осветлила их.
Но еще больше О. поразила другая фотография сделанная ею с Жаклин. На ней
девушка стояла против света, с оголенными плечами, в пышном вышитым золотом
платье из алого толстого шелка; на голове — черная вуаль с крупными
ячейками сетки и венчиком из тончайших кружев. На ногах — красные
туфли на очень высоком каблуке. Платье было длинным до самого пола. Оно
колоколом расходилось на бедрах и, сужаясь в талии, волнующе подчеркивало
форму груди. Сейчас такие платья уже никто не носил, но когда-то, в средние
века, — это было свадебным нарядом невест. И все то время, пока Жаклин
стояла перед ней в этом необычном наряде, О. мысленно изменяла образ своей
модели: сделать немного уже талию, побольше открыть грудь — и
получится точная копия того платья, что она видела в замке на Жанне; такой
же точно шелк, толстый и гладкий, такой же покрой, те же линии... Шею
девушки плотно обхватывало золотое колье, на запястьях блестели золотые
браслеты. О. вдруг подумала, что в кожаных колье и браслетах Жаклин была бы
еще прекраснее.
Но вот Жаклин, приподняв платье, сошла с помоста, служившего сценой, и
направилась в гримерную, где переодевались и гримировались приходящие в
студию манекенщицы. О. обычно не заходившая туда, на сей раз направилась
следом. Она стояла в дверях, прислонившись к косяку и не сводила глаз с
зеркала, перед которым за туалетным столиком сидела Жаклин. Зеркало было
просто огромным и занимая большую часть стены, позволяло О. видеть и Жаклин,
и саму себя, и костюмершу, суетившуюся вокруг манекенщицы. Блондинка сама
сняла колье; ее поднятые обнаженные руки были походили на ручки старинной
благородной амфоры. Под мышками было гладко выбрито, и на бледной коже
поблескивали мелкие капельки пота. Потом Жаклин сняла браслеты и положила их
на столик. О. показалось, что звякнула железная цепь. Светлые, почти белые,
волосы и смуглая, цвета влажного морского песка, кожа... О. почувствовала
тонкий запах духов и, сама не понимая почему, вдруг подумала, что алый цвет
шелка на снимках, почти наверняка, превратится в черный...
В этот момент девушка подняла глаза, и их взгляды встретились. Жаклин не
мигая и открыто смотрела на нее, и О., не в силах отвести глаз от зеркала,
почувствовала что краснеет. — Прошу меня простить, — сказала
Жаклин, — но мне нужно переодеться. — Извините, —
пробормотала О. и, отступив назад, закрыла за собой дверь.
На следующий день пробные фотографии были готовы. Вечером О. должна была
пойти с Рене в ресторан и она, не зная еще стоит ли ей показывать эти снимки
возлюбленному, решила все-таки взять их домой. И вот теперь, сидя перед
зеркалом в своей спальне и наводя тени на веки, она время от времени
останавливалась с тем, чтобы посмотреть на разложенные перед ней фотографии
и коснуться пальцем твердой глянцевой бумаги. Тонкие линии бровей,
улыбающиеся губы, груди... Услышав звук ключа, поворачиваемого в замке
входной двери, она, проворно собрав фотографии, спрятала их в верхний ящик
стола.
Прошло вот уже две недели со времени того, первого разговора с Рене. О.
поменяла гардероб, но привыкнуть к своему новому состоянию пока еще не
могла. Как-то вечером, вернувшись из агентства, она обнаружила на столике
записку, в которой Рене просил ее закончить все свои дела и быть готовой к
восьми часам, — он пришлет за ней машину и они поедут вместе ужинать,
с ними, правда, будет один из его друзей. В конце он уточнял, что она должна
одеться во все черное ("во все" было подчеркнуто двойной линией) и не забыть
взять с собой свою меховую накидку.
Было уже шесть вечера. На все приготовления у нее оставалось два часа. На
календаре — середина декабря. За окном — холод. О. решила, что
наденет черные шелковые чулки, плиссированную юбку и к ней либо толстый
черный свитер с блестками, либо жакет из черного фая. После недолгих
раздумий она выбрала второе. Со стеганой ватной подкладкой, с золочеными
пряжками от пояса до воротника, жакет был стилизацией под строгие мужские
камзолы шестнадцатого века. Он был хорошо подогнан и, благодаря вшитому под
накидку лифчику, красиво подчеркивал грудь. Золоченые пряжки-крючки, похожие
на застежки детских меховых сапожек, придавали камзолу особое изящество.
О., разобравшись с одеждой, приняла ванную и теперь, сидя перед зеркалом в
ванной комнате, подкрашивала себе глаза и губы, стараясь добиться того же
эффекта, что она производила в Руаси (в записке Рене также попросил ее об
этом). Она чувствовала, как какое-то странное волнение охватывает ее. Тени и
краски, которыми она теперь располагала, ненамного отличались от тех, что
она использовала в замке. В ящике туалетного столика О. нашла ярко-красные
румяна и подвела ими кончики грудей. Поначалу это было почти незаметно, но
немного погодя краска резко потемнела, и О., увидев это, подумала, что она,
пожалуй, немного переусердствовала. Обмакнув клочок ваты в спирт, она
принялась энергично водить им по соскам, стараясь снять румяна. После долгих
мучений, это, наконец-то, удалось ей, и она снова, теперь уже более
осторожно, начала накладывать косметику. Минутой позже на ее груди
распустились два больших розовых цветка. Она пыталась подкрасить румянами и
те губы, что спрятаны под подушечкой густых мягких волос, но напрасно -
краска не оставляла на них следа. Потом она тщательно расчесалась,
припудрила лицо и взяла с полочки флакончик с духами — подарок Рене.
На горлышке флакончика был надет колпачок пульверизатора, который
выбрасывал, если нажать на его крышечку, струйку густого терпкого тумана.
Названия духов О. не знала. Пахли они сухим деревом и какими-то болотными
растениями. Она побрызгала ими под мышками и между ног. В Руаси ее научили
степенности и неторопливости, и она трижды проделала это, каждый раз давая
высохнуть на себе мельчайшим капелькам душистой жидкости. Потом она
принялась одеваться: сначала чулки, затем нижняя юбка, за ней большая
плиссированная юбка и, наконец, жакет. Застегнув пряжки жакета, О. натянула
перчатки и взяла с кровати сумочку в которой лежали губная помада,
пудреница, гребень, ключи и около тысячи франков. Уже в перчатках, она
вытащила из шкафа свою норковую шубу и, присев на краешек кровати, положила
ее к себе на колени. Было без четверти восемь. Она приготовилась ждать.
Но вот часы пробили восемь; О. встала и направилась к входной двери. В
коридоре, проходя мимо висевшего на стене зеркала, она увидела в нем свой
спокойный взгляд, в котором можно было прочесть и покорность, и дерзость.
Машина остановилась возле маленького итальянского ресторанчика. О., толкнув
дверь, вошла внутрь, и первым, кого она увидела в зале, был Рене. Он сидел
за стойкой бара и потягивал из бокала какую-то темно-красную жидкость.
Заметив О., он ласково улыбнулся и поманил ее пальцем. Когда она подошла, он
взял ее за руку и, повернувшись к сидевшему рядом спортивного вида мужчине с
седеющими волосами, по-английски представил его: сэр Стивен Г. Мужчина
кивнул. Они предложили О. сесть на стоявший между ними табурет, при этом
Рене тихонько напомнил ей, чтобы она садилась аккуратно и не мяла юбку.
Прикосновение холодной кожи сиденья к голым ногам было довольно неприятным,
да к тому же О. чувствовала у себя между бедер выступающий металлический
ободок табурета. Испугавшись, что по привычке может незаметно для самой себя
положить ногу на ногу, О. решила примоститься на самом краешке сиденья. Юбка
широким кругом раскинулась вокруг нее. Поставив правую ногу на поперечину
табурета, она носком левой туфли упиралась в пол.
Англичанин, не проронивший до сих пор ни слова, с интересом рассматривал ее.
Она чувствовала его пристальный взгляд, скользящий по ее коленям, рукам,
груди, и ей казалось, что глаза мужчины словно оценивают ее на пригодность,
как какую-нибудь вещь или инструмент. Она, впрочем, и считала себя вещью.
Будто повинуясь этому взгляду, она сняла перчатки. Руки ее были скорее
руками мальчика, нежели молодой женщины, и О. была уверена, что заметив это,
англичанин обязательно что-нибудь скажет, да к тому же на среднем пальце ее
левой руки, постоянным напоминанием о Руаси тускло блестело кольцо с тремя
золотыми спиралями. Но она ошиблась. Он промолчал, хотя кольцо безусловно
увидев — этом О. не сомневалась.
Рене пил мартини. Сэр Стивен — виски. Для О. возлюбленный заказал
стакан грейпфрутового сока. Потом англичанин предложил перейти в другой зал,
поменьше, где в более спокойной обстановке, они могли бы хорошо поужинать.
Он спросил О., как она относится к этому. — О, я согласна, —
сказала О., подхватив со стойки свою сумочку и перчатки. — Отлично,
— сказал сэр Стивен и, протянув к ней правую руку, помог О. сойти с
табурета. При этом, сжимая в своей огромной ладони ее маленькую руку, он
заметил, что ее руки словно специально созданы для того, чтобы носить
железо; говорил он по-английски и в его словах была определенная
двусмысленность — то ли речь шла о металле, то ли о цепях.
Они спустились в небольшой, с выбеленными известью стенами, подвальчик. В
зале стояло всего четыре столика. Было очень чисто и уютно. Один из
столиков, правда, оказался занят, но там, похоже, уже собирались уходить. На
стене, слева от двери, была нарисована огромная туристическая карта Италии.
Ее цветовые пятна напомнили О. разноцветное мороженое — малиновое,
ванильное, вишневое, и она подумала, что к концу ужина, надо будет заказать
мороженое и обязательно со сливками и тертым миндалем. О. чувствовала сейчас
в себе какую-то удивительную легкость, счастье переполняло ее. Рене коленом
касался ее бедра под столом, и она знала, что сейчас все произносимые им
слова, предназначены только ей. Рене тоже, в свою очередь, не сводил с нее
глаз. Они заказали ей мороженое. Потом сэр Стивен пригласил О. и Рене к себе
домой на чашку кофе. Приглашение было сразу принято. Ужин был довольно
легким, и О. обратила внимание на то, что мужчины выпили не много (ей они
наливали совсем мало): на троих было выпито всего полграфина кьянти. Когда
они выходили из ресторана, было еще только девять часов. — Мне очень
жаль, но я отпустил своего шофера, — сказал сэр Стивен, — и
поэтому не могли бы вы, Рене, сесть за руль? Лучше всего будет, если мы
прямо сейчас поедем ко мне.
Рене расположился на месте шофера. О. пристроилась рядом. В большом "Бьюике
...Закладка в соц.сетях
