Жанр: Любовные романы
Талисман любви
..., что Мартин сказал мне... а она никоим образом не
могла слышать его слов...
— Она читает по твоим глазам, понимает по выражению твоего лица, —
возразила Тобин. — Она делает это все время. Все эти особые возможности
Кайли, если тебе нравится так их называть, идут от ее тесной связи с тобой.
— Да, мы очень близки, — согласилась Мэй.
— А вам от этого никуда и не деться, — напомнила ей Тобин. —
Ты для нее и мать и отец. Она обожает тебя. Она читает твои мысли, потому
что она великолепно знает тебя.
— Я запишу это в дневнике, — сказал Мэй. — Когда мы поедем в
Торонто в июле, я расскажу докторам твою теорию.
— Хорошо.
Мэй рассмеялась:
— Моя тетрадь мало чем пополнилась за все эти дни. Я думаю, что они
могут испытать разочарование. Психическая деятельность Кайли замедлилась.
— Возможно, она не нуждается ни в каких воображаемых друзьях сейчас.
— Почему?
— Возможно, потому что ее мама стала счастливее.
Но когда она повесила трубку, Мэй вообще не чувство вала себя счастливой.
Розовые лепестки не сработали в конце концов. Мэй жалела, что Мартин не
позвонил, но не столько из-за себя, сколько из-за него: ей бы хотелось
утешить его.
Ей бы этого очень хотелось.
Глава 5
Медведи
проиграли, — прошипел Микки Агнелли прямо в лицо Кайли.
— Да уж, — сказал Эдди Драпер. — Ты же говорила, они
наверняка выиграют.
— Я не говорила наверняка, — прошептала Кайли, стоя у питьевого
фонтанчика в вестибюле начальной школы Блэк-Холла.
Она оглядывалась по сторонам в надежде увидеть кого-то из учителей или
девочек постарше. Вот она, первоклассница, окруженная мальчишками из
третьего класса, и никто, ни одна живая душа не придет ей на помощь.
— Ты болтала, что у Мартина Картье особые возможности, — сказал
Микки.
— Да уж, чтобы с треском проиграть, — вторил ему Эдди.
— И ты говорила, что Мартин Картье приедет в нашу школу, —
съехидничала Нэнси Нельсон. — Так где же он?
Кайли съежилась. Хотя Мартин не говорил ей, что он приедет в ее школу, Кайли
не сомневалась, что он так и сделает. Он был ее другом, и она была настолько
уверена, что ее желание... все их желания сбудутся. С первой мину ты, когда
она увидела его в самолете, что-то в его глазах заставило Кайли подумать,
что он нуждался в них столько же, сколько они нуждались в нем. Девочка
выбрала его, чтобы он стал ей папой, попросила его помочь им, когда наступит
время.
А теперь прошло уже четыре дня, а он даже ни разу не позвонил маме. Он выпал
из их жизни, как будто никогда и не был там. Стоило Кайли только подумать об
этом, как у нее начинал болеть живот.
— Да уж, и где же он? — вопрошал Микки.
— Не то чтобы мы так уж хотели бы видеть его, — сказал
Эдди. —
Медведям
стоило бы обменять его на Нильса Йоргенсена.
Кайли почувствовала, как ее плечи выросли, как будто она свернула внутрь
себя пару крыльев. Ей не нравилось, когда люди говорили о Мартине подобным
образом, даже если он и прекратил звонить, даже если ее желания и не
сбывались.
— Мартин Картье — неудачник, проигравший, — съязвил Микки.
— Проиграл Кубок Стэнли, — подхватил насмешку Эдди. — Это
каким же большим неудачником надо быть, чтобы у тебя из-под носа увели Кубок
Стэнли?
— Не называй его неудачником! — закричала Кайли.
— НЕУДАЧНИК! — завопил Микки.
— Большой, глупый, тупой, — добавила Нэнси.
— Глупый и тупой — это одно и то же, — повернулась к ней
Кайли. — Так, возможно, ты говоришь все это о самой себе или о своих
дружках.
— Ты тоже неудачница, — сказал Микки. — Раз все врешь про
него. Да ты вовсе не знаешь Мартина Картье, и он никогда не приедет в нашу
школу. И никогда не выиграет Кубок Стэнли. Пошли, парни, ну ее, эту
мелкотню, пускай эта первоклашка остается одна.
Глаза Кайли заволокли слезы, она сжимала кулаки и смотрела вслед ребятам,
убегавшим из вестибюля. Они все имели отцов. Она знала, потому что видела их
на прибрежной ярмарке. Их слова причиняли ей сильную боль, и она от отчаяния
обхватила себя руками. Она захотела, что бы ее ангелы пришли к ней. Она
желала, чтобы они окружили ее своими мягкими крыльями и стали ей друзьями.
— Я не лгала, — сказала она пустому вестибюлю. — Я знаю
Мартина Картье. Я его знаю.
Мартин ушел в подполье. Он был в своем доме, в самом центре Бостона, но он
мог бы с таким же успехом находиться в какой-нибудь затерянной пещере.
Закрытые шторы, выключенный телефон, обросший, небритый. Они снова потеряли
Кубок Стэнли, и ничто не могло уже изменить свершившееся. Он проспал двое
суток кряду.
В первый день ему снилось озеро. Лед был гладким и черным; можно было видеть
рыбу, замороженную подо льдом. Форель, окунь, щука. Мартин катался на
коньках, словно дух, серебряные лезвия едва касались льда. Он был свободен,
легок, ничем не обременен. Но ему нужно было куда-то добраться; ветер дул
ему в спину, подталкивая его к человеку, которого он не мог видеть.
На второй день ему снилось, что он катается быстрее. Озеро Лак-Верт
расстилалось перед ним, змеиной тропой прорезая горы Канады. Высокие сосны
кидали тени на темный лед, и Мартин знал, что тот человек, которого он
искал, ждал его за следующим изгибом.
Кто это был? Чем ближе он подбирался к заветному месту, тем дальше
оказывался этот человек. Его мать? Его отец? Натали? Лед начал таять вокруг
его ног.
Проснулся он, запутавшись в простынях. Сердце бешено колотилось. Боже, кто
же это был? Откинувшись на спину, он взглянул правде в лицо: он снова
потерял Кубок Стэнли. Он подвел всех. Он был один на всем белом свете, даже
в своих снах. Лед таял, озеро вот-вот готово было поглотить его, если он не
сумеет добраться до нее.
— Нее? — сказал он вслух.
И тут понял.
Конечно же, это была Мэй. Она была там, это она ждала его. В этом сне он не
был звездой НХЛ, а был просто самим собой.
Это было все, что требовалось Мэй. Она была хороша и добра, и он в первую же
минуту их встречи сразу почувствовал, что между ними существует какая-то
необъяснимая связь.
Мартин почувствовал, как он начинает тонуть, лед подтаивал вокруг его
лодыжек. Мэй была совсем рядом и ждала его. Если бы только он мог добраться
до нее, воз можно, тогда он сумеет спастись. Его горло перехватило, когда он
подумал о ее маленькой девочке.
Возможно, они все могли бы спастись. Поднявшись на локте, он оглядел
затемненную спальню и подумал о том, как предстанет перед светом дня.
Май был оживленным и беспокойным месяцем для свадеб, для пар, которые
непременно хотели сочетаться браком под деревьями глицении, с букетами
свежих фиалок и ландышей, но спокойное время для свадебных консультантов:
все давно было спланировано. Мэй проводила большую часть времени в саду; для
нее вошло в привычку встречать новых немногочисленных заказчиков с
запачканными зеленой травой коленями и грязью под ногтями. Но все эти дни
сердце Мэй было далеко от работы.
Четыре дня спустя после поражения
Медведей
и последнего звонка Мартина Мэй
стояла на коленях в розарии, просеивая кофейное удобрение вокруг корней
старого белого куста розы. Каждый розовый куст имел свою историю,
рассказанную Мэй ее матерью, бабушкой и сестрой бабушки. Этот был посажен в
1946 году, когда Эмилия Дунн основала свой сарай, свое свадебное дело, свой
Брайдалбарн
. Куст чуть не погиб во время ранних заморозков в тот первый
год, но Эмилия и Энид спасли его, обернув в лоскуты от старых рубашек их
отца. Абигейл любовно подкармливала его.
— Дай ему еще кофе, — велела тетя Энид, проходя ми мо с проверкой.
— Столько? — спросила Мэй, показывая половину сосуда.
— В два раза больше, — сказала тетя Энид.
Ее руку сотрясал небольшой паралич, и когда она вытянула ее вперед, ей
пришлось опереться на плечо Мэй, чтобы стабилизировать себя. Бабушка Мэй
утверждала, что розы любят кофе, что они становятся выше, крупнее и ярче,
если их удобрять кофейной гущей по утрам. Запахи суглинка и французского
жаркого смешивались в теплом воздухе, заставляя Мэй тосковать без ее матери
больше, чем когда-либо. Она, должно быть, вздохнула, потому что тетя Энид
посмотрела на нее.
— Что случилось, голубушка моя?
— Ничего, тетя Энид.
— Я не верю тебе, — сказала тетушка и повернулась к подошедшей к
ним Тобин. — Может быть, ты разберешься со своей подругой?
— Я стараюсь, Энид, — сказала Тобин, обнимая старушку.
Тетя Энид когда-то была как конфетка, но возраст изогнул ее позвоночник и
уменьшил ее рост на четыре дюйма. У нее были коротко подстриженные белые
волосы и бледно-голубые глаза, одета она была в свой любимый костюм
садовника: розовый, старый полотняный жакет и высокие, до коленей, зеленые
резиновые боты, которые достались ей еще от сестры.
— Ох, голубушка, — сказала тетя Энид. — Это все из-за того
хоккеиста?
— Кого-кого? — переспросила Мэй.
— В самую точку, — отозвалась Тобин.
— Кайли сказала мне, что он звонил, а затем... — Тетя Энид
остановила себя.
— Кайли он понравился, — пробормотала Мэй.
— О, в этом-то и причина, — сказала Тобин.
Тетя Энид опустила руку в горшок со старой кофейной гущей, пропустила ее
через свои скрюченные пальцы — она делала это много раз — и затем тщательно
распределила удобрение вокруг корней старого куста белой розы.
— Тоска по кому-то — забавная штука, — сказала тетушка
Энид. — Это чувство настигает тебя, не так ли? Ты даже не можешь
вычислить, где это начинается и где это заканчивается.
— Она не может, — подтвердила Тобин, и Мэй почувствовала ее
пристальный взгляд у себя на затылке.
— Вы обе можете остановиться? — попросила Мэй. — Скоро придет
Пейдж Гринлей с матерью. Я лучше пойду помоюсь.
— Ты могла бы позвонить ему, — предложила тетушка Энид.
— Прекрасная идея, — согласилась Тобин.
Мэй посмотрела через розовый куст на свою тетушку. Предложение было ересью
для
Брайдалбарн
: Эмилия Дунн всегда считала, что мужчина больше всего
опасается быть заманенным в ловушку...
заарканенным
, как она называла это.
В ее знаменитом списке
что делать и что не делать
со звонка мужчине
начинался раздел
не делать
. Как будто прочитав мысли Мэй, тетушка Энид
продолжала:
— Мужчины тоже умеют страдать. Он проиграл первенство, — напомнила
ей тетя Энид. — Возможно, он нуждается в ком-то, с кем можно было бы
поговорить.
— На мой взгляд, звучит правильно, — сказала Тобин.
— А как там относительно мужчин, которым нужно время, чтобы зализать их
раны? — спросила Мэй.
— Достаточно убедительно.
— Он знает, что он может позвонить, — сказала Мэй.
— Я прежде никогда не думала о тебе как о гордячке. — Тетя Энид
сняла японского жука с глянцевого листа, держа его свободно на ладони руки,
чтобы выпустить в поле, где не было роз. — Но, кажется, ты ставишь свои
собственные чувства выше того, кто, может быть, действительно нуждается в
тебе, и прямо сейчас.
— Тетя Энид права, — заметила Тобин.
Мэй не ответила. Она заметила второго жука, его полосатый панцирь, мерцающий
подобно масляному пятну. Взяв его со стебля розы, она ногтем постучала по
панцирю размером с вишневую косточку. Мэй в своем собственном панцире
становилось жарко и неуютно под утренним солнцем, она думала, как долго жила
под ним и как она будет себя чувствовать, если его снять.
За эти годы Тобин пыталась свести ее с братом Джона, с его кузеном, с
некоторыми из сослуживцев, с которыми он общался. Барб Эллис приглашала ее
покататься на лыжах в выходные, чтобы там познакомить с ее другом из
Вермонта, который, она знала, был идеален для Мэй. Кэрол Николе устроила
слепое
свидание с парнем, которого она знала еще по колледжу, океанографом
в Вудс-Холле. Мэй покорно подчинялась им. Но ей было теперь тридцать шесть
лет, и она ни разу не чувствовала ничего даже похожего на свою тягу к
Мартину.
Очень медленно Мэй встала и выпрямилась. Она прошла в оранжерею, где на
северной стене висел телефон. Мартин не додумался дать ей свой телефонный
номер. Дозвонившись до организации
Бостон Брюинз
, она попала на
регистратора, потом ее переключили на менеджера офиса и, наконец, на пиар-
агента команды.
Когда Мэй назвала свое имя, она услышала скептицизм своего собеседника.
— Помните ту авиационную катастрофу? — спросила Мэй. — Он
спас меня и мою дочку. Он действительно сделал это. Кайли, моя дочь,
попросила его помочь нам, и он это сделал, и мы подружились. Мы с ним
поужинали, как раз перед началом финальных игр, и я дала ему... — Она
остановилась, во рту пересохло.
— Мне жаль, мэм, — сказал голос. — Но нам не позволяют давать
личные телефоны игроков.
— Но мы друзья, — заспорила Мэй. — Мы действительно... Я
уверена, многие так говорят вам, но в этом случае это истинная правда.
— Уф-ф... но даже в этом случае мне не разрешено...
Мэй опустила голову, прижавшись к прохладной стеклянной стене. Пара ласточек
разрезала воздух наверху, строя гнездо на карнизе оранжереи. Мэй
чувствовала, как ее шансы падают.
— Пожалуйста, — умоляла Мэй мужчину на том конце провода.
Внезапно она почувствовала, что она была должна добраться до Мартина. Если
бы она могла бы пролезть по проводу и вырвать у этого типа его номер, она
сделала бы это.
— Вы должны сказать мне.
Но мужчина повесил трубку. Мэй медленно вернулась в розарий и возобновила
свою работу. Тетя Энид поглядела на нее, но не спросила, что случилось.
— Тебя с ним не соединили? — спросила Тобин.
— Номер не дают.
— Проклятие, — сказала Тобин. — Может, мне попробовать? Я
могла бы...
— Не надо, — остановила ее Мэй, взявшись за совок. — Все
хорошо, давай остановимся на этом?
Ее подруга ушла.
Когда тетя Энид пошла в сарай за костной мукой, что бы добавить ее к
кофейной гуще, Мэй наклонилась и почти прижалась лицом к земле. Она
чувствовала влажную теплоту, поднимающуюся волнами, и закрыла глаза.
Я не могу поверить, что это происходит со мной
, — сказала она своим
коленям.
Мэй влюбилась. Она, кто уже была по-дурацки влюблена однажды и полностью
самозащищена от этого с тех самых пор, как имела неосторожность, почти
ничего не заметив, просто отдать свое сердце мужчине, который взял и исчез
из ее жизни. Вчера вечером, делая записи в дневнике о видениях и снах Кайли,
она была потрясена, обнаружив, что пишет о Мартине.
Приехала Пейдж Гринлей с мамой и сестрой, потом они уехали, и Мэй снова
вернулась к работе в саду. Воздух прогрелся, и пчелы роились вокруг роз.
Звук двигателя заставил ее насторожиться. Это был автомобиль на дороге, и
автомобиль этот ехал быстро. Чем громче слышался шум двигателя, тем быстрее
билось сердце Мэй. На ней была старенькая соломенная шляпа и протертый
желтый сарафан. Ее руки были снова в земле, а под ногтями кофейная гуща. И
тут она увидела, как Мартин Картье на своем
порше
двигается через поле.
Мэй глядела на поле с высокой травой. Поддавшись вперед, вскочив на ноги,
она стояла, раскинув руки. Пробовала улыбаться, но не могла, подбородок
дрожал.
Он приехал к ней. На нем была белая рубашка, заправленная в джинсы, синяя
бейсболка и теннисные тапочки. На правой щеке красовался синяк, а под его
левым глазом сияли рубцы. Подойдя ближе, он снял бейсболку.
— Привет, — произнесла Мэй.
— Я катался, — сказал Мартин.
— Так далеко? — спросила она.
— Я люблю соленый воздух, — объяснил он ей. — Здесь, в Блэк-
Холле.
Мэй взглянула на ноги Мартина, но почувствовала его руки у себя на плечах.
Неожиданно для себя она внимательно посмотрела ему в глаза. На мгновение он
показался смущенным. Он зачем-то возился со своей бейсболкой, потом уронил
ее на землю.
Поцелуй перехватил дыхание Мэй. Мартин крепко обнял ее, и она прижалась к
нему. Воздух был полон ароматов, и день явно грозил стать жарким, их
окружали запахи высокой травы и белых роз. Мэй никогда больше не сможет
вдыхать весну без того, чтобы не думать о Мартине.
— Я не рассчитывала увидеть тебя снова, — сказала Мэй.
— Честно? — спросил он.
— Не знаю. — Она пожала плечами, отступая назад.
— Я проиграл, — сказал он ей.
— Это не имело значение для меня.
— Я напортачил. Я все испортил...
— Ты был замечателен. Совсем как тигр там, на льду. Я никогда не
предполагала, что человек может кататься столь быстро, а потом выходить
прямо на уязвимое место...
Мэй не знала, что она говорила, как описывала свои впечатления от его игры,
но она продолжала и чувствовала, как скованность оставляет его тело. Он
ничего не отвечал, но, посмотрев в его глаза, она поняла, как внимательно он
слушает ее.
— Я видела твое лицо, — сказала она. — Камера показывала всех
вас очень близко. Я чувствовала, словно я рядом с тобой.
— Я рад, что тебя там не было... и ты не видела моего поражения.
— Но вы же почти победили.
Мартин чуть отодвинулся. По всему его телу виднелись фиолетово-желтые
синяки.
— Почти — не считается в хоккее.
Мэй не знала, что на это ответить.
— Я задушил чистый бросок, и я отдал его. Передал пас Рэю... Рэю
Гарднеру. Мои мысли неслись вскачь. Это был Кубок Стэнли, возможно, мой
последний шанс. Я думал о своем отце. Он... — Лицо Мартина искривилось.
— Ты не хотел подвести его? — предположила Мэй.
Она читала газеты. Она знала, что его отец был в тюрьме.
Мартин фыркнул:
— Я всего лишь не хотел, чтобы он увидел, как я проиграл. Вопрос
подвести его был бы не по существу.
Мэй хмурилась, слушая.
— Он стар, — продолжал Мартин. — Я говорил тебе — мы чужие.
Мы не видели друг друга целую вечность.
— Он — все еще твой отец.
— Я отличаюсь от тебя, — сказал Мартин. — Нет ничего
сентиментального или хорошего относительно меня и моего отца.
Его акцент стал явственнее слышен. Он чувствовал себя неловко, говоря об
отце, о проигрыше.
Мэй вспомнила прошедшие четыре дня. Интересно, где он их провел?
— Я приехал к тебе вовсе не для того, чтобы говорить о моем
отце, — сказал Мартин, взяв ее за руку.
— Нет? — спросила Мэй.
— Наша первая стычка, — усмехнулся Мартин, он казался таким
безоружным, что Мэй начала улыбаться. — Простишь меня?
Она кивнула, смеясь.
— В кармане у меня лежали твои розовые лепестки, — сказал
Мартин. — И в ушах звучали слова:
... как ты ведешь игру
.
— Ты думал об этом во время игры? — спросила Мэй, рассмеявшись от
своих слов.
— Да. — Мартин рассмеялся в ответ. — Это не помогло.
— Розовые лепестки — вовсе не волшебство.
— Но они творили его некоторое время. — Он погладил ее
руку. — Да, да, так оно и было.
Мэй посмотрела на их руки. Она не могла рассказать ему, как много невест
принимали ее розовые лепестки в надежде на благословенный союз со своими
любимыми, надеясь всегда жить в любви, никогда не ссориться и не
расходиться. Она не хотела говорить ему, что некоторые из тех невест уже
развелись и ненавидели мужчин, которых они когда-то любили больше, чем луну
и звезды, и уже успели повыходить замуж совсем за других.
Вместо этого она сказала ему:
— Кайли обрадуется, что ты вернулся.
— Правда?
— Да, — сказала Мэй. — Она со вчерашнего вечера у лимонадного
киоска, там, правее, за забором. Она встречала всех невест, приезжавших к
нам, но я-то знаю, что она надеялась встретить тебя первой. Она тосковала
без тебя.
Она не стала говорить ему, что к Кайли вернулись кошмары, о том, что девочка
вскрикивала во сне вчера ночью и что-то бормотала об ангелочке с самолета,
которая никак не скажет ей что-то важное.
— А ее мать? — спросил Мартин, ступая ближе.
— Я тоже тосковала без тебя.
— Я хочу жениться на тебе.
— Мартин, — прошептала Мэй, ее лицо зарделось.
— Мэй, — сказал он мягко.
— Мы только встретились, всего несколько недель назад.
— Я говорил тебе — этому суждено было случиться.
— Суждено было... что это означает?
Кровь бешено застучала у Мэй в висках, но ее мысли остались трезвы. Они были
такими разными. У нее была дочка; он все время в пути. Чувства Мэй
претерпели множество изменений в течение последних четырех дней без известия
от него. Она пристально смотрела ему в глаза.
— Я польщена, вне всяких слов, правда. Такого никогда не случалось со
мной прежде, — сказала она. — Но у меня же дочка. Ты очень
романтичен, и моя мама, и бабушка должны были бы трубить сейчас во все
фанфары, но честно, я не могу позволить себе любовную интрижку.
— Любовную интрижку? — спросил он, нахмурясь.
— Ну да.
— Ты думаешь, я мог бы вот так позабавиться?
— Ты, возможно, так не думаешь, — ответил она. — Но ты не
знаешь меня... очень хорошо. Ты внезапно получил бы готовую семью, да притом
одну из самых необычных.
— Необычных — в чем?
— Хорошо, я жила одна достаточно долгое время, почти всю свою жизнь. А
Кайли очень... — она искала правильное слово, — необычная девочка.
Сверхъестественная.
— Неужели ты думаешь, я этого не понял? — спросил он, внезапно
усмехнувшись, как будто все проблемы наш ли свое решение. — Она во всем
походит на свою мать. Розовые лепестки в бутылочке... Это разве не необычно.
Это ты вдохновляешь ее.
— Спасибо, — сказала Мэй.
— Бьенсюр (конечно). Ты самая колдовская женщина в мире.
— Жаль, ты не встречался с моей мамой и бабушкой, — сказала она,
смеясь.
— Но ты расскажешь мне о них, правда ведь? Я встречусь с ними через
тебя. Я уже знаю, насколько они важны для тебя, Мэй. Я слышу это в том, как
ты говоришь о них. Твоя семья станет моей семьей.
— Я всегда хотела этого, — прошептала она.
— Пусть это будет у тебя со мной, — попросил он. — Зачем нам
откладывать? Чего нам ждать?
— Чтобы узнать друг друга!
— Я думаю, что мы уже узнали друг друга. — Он улыбнулся, взяв ее
лицо в свои ладони. — Все самое важное, разве не так? Вот тут. —
Он коснулся своего сердца.
Внезапно Мэй подумала о невестах. О достойных и правильных девушках Блэк-
Холла, с их рассказами о долгих ухаживаниях, которые выходили замуж за
мальчиков, с которыми ходили еще в подготовительную школу, за мужчин, с
которыми знакомились через своих соседок по комнатам в колледжах или во
время путешествий или по бизнесу. Она думала о невестах, которые поступали
по-книжному, правильно и надлежащим образом и от этого неизменно невыносимо
скучно, и Мэй начала улыбаться.
— Скажи мне, — потребовал он.
— Я, должно быть, сумасшедшая, — сказала она ему.
— Да, вероятно, — подтвердил он, чем рассмешил обоих. — Но и
я — тоже. Ужасно, если учесть, как я мыслю. Ты — все, о чем я мог думать на
протяжении всех этих решающих игр.
— Какое это слово?
— Мною владела, меня преследовала одна только мысль о тебе. Но в
хорошем смысле.
— По-хорошему завладела?&nbs
...Закладка в соц.сетях
