Жанр: Любовные романы
Осколки судеб
...ам это называется, перевернувшую все в один
миг.
Наконец он обрел дар речи.
— Ты забываешь, что я родился в Соединенных Штатах, сражался за них в
двух войнах. — Собственные слова звоном отдались в ушах, и душа его
вдруг наполнилась светлой ностальгией; перед его мысленным взором возникло
кладбище в Новом Орлеане, где покоились его предки, жившие там еще до
образования Соединенных Штатов. И, покачав головой, он прошептал: — Я не
могу покинуть родину, Ильза. Нет, это невозможно.
Она вскинула руки.
— А я все же надеялась... Хотя должна бы знать лучше. У каждого из нас
своя история... — Она не смогла закончить.
Ее рыдания разрывали ему сердце. Всего несколько часов назад он купил ей
ожерелье, купил билеты в Испанию. Как такое могло случиться?
— Дом. Ты не знаешь, — рыдала она. — У меня никогда не было
настоящего дома. В душе я считала своим домом эту страну. Сначала мы бежали
из России от коммунистов, потом от Гитлера, но он настиг нас и в Италии. Я
поехала в Америку только потому, что англичане не пустили бы меня сюда, где
все время было мое сердце.
В комнате повисло долгое молчание. В коридоре хлопали двери, громко
переговаривались туристы, давая друг другу советы насчет багажа и расписания
рейсов. Авиабилеты, купленные Полом, камнем оттягивали ему карман.
Но, как сам сознавал, он по-особому реагировал на любые сюрпризы,
преподнесенные жизнью: старался подавить слабость, привести мысли в порядок
и не позволить эмоциям взять верх над разумом. Вот и сейчас, взяв себя в
руки, он спокойно обратился к Ильзе:
— Мне кажется, я понимаю, что произошло. Вчерашняя трагедия
подействовала на тебя, в этом все дело. Ты чувствуешь, что не можешь уехать
из этой маленькой страны, со всех сторон окруженной врагами. Тебе кажется,
что это будет предательством, я прав?
Ильза кивнула, и он продолжил:
— И ты считаешь, что твоя история, а главное — твоя профессия дают тебе
право остаться здесь, что здесь в тебе нуждаются, что твой долг — помочь
этим людям.
— Меня побуждает к этому не только долг, — прервала она, — а
желание и любовь.
— Хорошо, хорошо. Все это прекрасно. Я тоже хочу помочь. Я помогал
раньше, буду помогать и впредь. Но чтобы помочь — не обязательно жить здесь.
Одним только фактом своего пребывания здесь ты, Ильза Хиршфильд, не слишком
много сможешь изменить.
Ильза перевела взгляд на окно, за которым лежал спящий Иерусалим.
— Америка — твоя страна, я знаю. Но это — моя, я считала ее своей с
того времени, когда Марио было всего десять, и мы вместе мечтали, как когда-
нибудь будем жить здесь. Я говорила тебе об этом. Если бы все сложилось
иначе, мы были бы здесь вместе. — Она повернулась к Полу. — Меня
всегда тянуло сюда, Пол. Я не могу найти слов, чтобы объяснить тебе,
единственное, что я могу сказать: теперь, когда я здесь, я просто не в
состоянии, да, не в состоянии сесть на самолет и улететь. Поверь мне! —
Она схватила его за руку. — Тебе не кажется... может, ты сможешь жить
здесь? — снова начала умолять она.
Боль улеглась, остался только внутренний холод. Пол знал, что в ответ может
сказать ей одно:
— Нет. Я американец, и я должен жить в Америке.
— Боже мой, — прошептала она.
— Значит, мы опять наталкиваемся на каменную стену. Мне надо умолять
тебя? Я умоляю тебя. Всем сердцем... — Голос его оборвался. Схватив ее
за руки, он прижал их к своему сердцу, которое сейчас было как
камень. — Не делай этого, Ильза.
— Я не хотела так поступать, — ответила она подавленно. —
Неужели ты не понимаешь, что я не хотела этого?
Он снова призвал на помощь разум.
— Послушай, давай поговорим спокойно. На что ты собираешься жить здесь?
На одних идеях долго не протянешь.
— Как-нибудь проживу. Устроюсь на работу в больницу. Мне много не
нужно. Богатой я никогда не была.
— Да, правда, — печально согласился он и коротко горько
рассмеялся. — Ожерелье тебе не понадобится. — Он поднял его с
кровати, куда положил раньше.
— Думаю, что нет. Может, тебе лучше вернуть его. Острая боль снова
пронзила ему грудь. Он погладил золотую цепь и блестящие камни, словно они
были живыми и тоже могли чувствовать себя отвергнутыми. — Я не возьму
его назад, Ильза. Сохрани его. Когда-нибудь ты образумишься и вернешься ко
мне.
— Дорогой, я и сейчас отдаю себе отчет в том, что делаю. Если бы это
было не так, мне не было бы так больно.
Он обнял ее, и некоторое время мужчина и женщина стояли, прижавшись друг к
другу. Затем сели и снова принялись за страшные своей безнадежностью
уговоры.
— Давай не будем спорить, — взмолилась наконец Ильза. —
Пожалуйста, Пол, давай не будем причинять друг другу еще больше боли.
Вечер сменился ночью. У них не осталось слов для объяснений, увещеваний,
просьб. В тягостном молчании они лежали рядом на кровати, отсчитывая вместе
с будильником последние часы перед разлукой.
Наконец наступил холодный рассвет, и скоро на холодном белом небе появилось
белое солнце. Уложенные и застегнутые чемоданы стояли у двери. Пол улетал в
полдень с аэродрома к северу от Тель-Авива.
— Не провожай меня, — сказал он. — Я этого не вынесу.
— Я тоже, — откликнулась Ильза.
Пол сидел у окна и, вытянув шею, смотрел на город, который, возможно, ему
больше не придется увидеть. Поднявшись в воздух, самолет сделал круг.
Маленькие прямоугольные домики, похожие сверху на детские кубики, тянулись
вдоль шоссе, мелькали то тут, то там на плоской равнине среди апельсиновых
рощ. Вдалеке маячили башни Тель-Авива, за ними возвышался ряд гостиниц,
построенных на Средиземноморском побережье. Слева волны прибоя набегали на
берег, оставляя на нем размазанные следы, а далеко направо виднелась темная
гряда Иудейских гор, которые он едва мог различить сквозь застилавшие глаза
слезы.
5
В течение первого года после возвращения в США, длинного до бесконечности,
Пол сначала медленно, потом все быстрее втягивался в своей прежний ритм
жизни. Он глубоко и болезненно переживал разлуку с Ильзой. Ильза оставила
меня — эта несказанная странная мысль постоянно возвращалась к нему, причем
не только по ночам, но и днем, когда он, например, шел на какое-нибудь
деловое совещание. Оказалось, что место для нее значит больше, чем человек,
любовник, преданный друг. В такие минуты он был уверен, что се нельзя
простить. Но бывали и другие, пока еще редкие, моменты — когда в парке таял
снег, и в сыром холодном воздухе чувствовался запах весны, заглушающий вонь
выхлопных газов, или когда в его кабинете начинали трезвонить телефоны, и
три разных человека одновременно почтительно спрашивали у него совета в том
или ином вопросе — и тогда он понимал, насколько велика может быть власть
места. Она сказала, что ее тянет в Иерусалим, точно так же его притягивали
этот город и эта жизнь. Бросить все это представлялось ему таким же
немыслимым, как полететь на Луну.
В конце концов он с болью в сердце признал, что жизнь — это чередование
приобретений и потерь. Не в первый раз приходится ему переживать потерю. Когда-
то в его жизни не было Ильзы, сейчас он снова должен привыкнуть к жизни без
нее. И он решил, что не допустит, чтобы его захлестнуло чувство горечи.
Горечь бесцельна, она лишь разъедает и опустошает душу.
Конечно, такое решение было проще принять, чем ему следовать, особенно в тот
день, когда он пошел в квартиру Ильзы, чтобы договориться о продаже ее
вещей, и некоторое время, дожидаясь прихода энергичной дамы, которой
предстояло заняться этим вопросом, стоял в одиночестве в середине знакомой
комнаты. В тот день он с трудом подавлял в себе гнев, сожаление, отказываясь
примириться со случившимся и снова и снова задаваясь вопросом: как могла
Ильза так поступить с ним? Но все же, зная, какая у нее сильная воля и
твердые принципы, как ее всегда возмущала любая несправедливость, он начинал
понимать ее.
Себе он не захотел взять ничего из этой милой квартирки, в которой они
провели столько счастливых часов, кроме фотографии Ильзы.
Итак, жизнь продолжалась. Он возобновил отношения со старыми друзьями и
немногими родственниками. Время от времени ездил навестить Мег, по вечерам
частенько заходил в гости к Лии с Биллом и всякий раз, оказываясь по делам в
той части города, где был салон Лии, водил ее на ланч.
Они с Лией всегда были откровенны друг с другом, и именно ей он рассказал
про Тима в одну из таких встреч. Но ее больше интересовала Ильза, и она
прямо спросила, нет ли его вины в том, что они расстались; возможно, одна из
его давнишних навязчивых идей заставила Ильзу принять такое решение.
— Клянусь тебе, что нет, — негодующе ответил он. — Бог мой,
да я умолял се вернуться со мной. В ночь накануне отъезда мы не сомкнули
глаз, я все пытался уговорить се... У тебя такой вид, будто ты мне не
веришь.
— Нет, нет, я знаю, ты говоришь правду. Просто я задаю себе вопрос, не
было ли ее решение продиктовано чем-то, что таилось в закоулках ее сознания,
и о чем она до поры до времени и сама не подозревала.
— О чем ты, черт побери, говоришь, Лия?
— Не сердись. Я имею в виду, что ты был на том обеде, и ей, возможно,
пришло в голову...
— Господи, Лия, я ходил туда, чтобы увидеть Айрис, да и в любом случае
— со времени этого обеда до нашего отъезда прошло более трех лет.
Лия, наливавшая молоко себе в кофе, ничего не ответила, но вид у нее был
задумчивый. Неужели моя ситуация действительно сыграла какую-то роль,
мелькнула у Пола мысль. Неужели это послужило причиной? Нет, не может быть.
Собственное прошлое и мечты об Израиле толкнули ее на этот шаг. Это и ничего
больше.
— В конце концов, не мог же я силой заставить ее остаться со
мной, — проговорил он и замолчал, подумав, что в жизни он по-настоящему
любил лишь двух женщин, и обе его отвергли. Какая ирония! — он слегка
улыбнулся.
— Чему ты улыбаешься? — спросила Лия.
— Ничему особенному. Ильза была... Ильза — замечательная женщина.
Чудесная женщина. Всю оставшуюся жизнь мне будет не хватать ее.
— Она тебе пишет?
— Да, конечно. Даже описывает своих больных.
И он снова улыбнулся, вспомнив их совместные ужины здесь, в Нью-Йорке, за
которыми Ильза рассказывала ему, как прошел день, с какими смешными,
трагическими или неординарными случаями ей пришлось столкнуться. Она была
прекрасной рассказчицей, умеющей без лишних слов передать самую суть того
или иного эпизода, и ему никогда не надоедало ее слушать.
Читать ее письма было все равно, что слушать ее рассказы. Он с нетерпением
ждал этих писем и, возвращаясь домой, первым делом смотрел на столик в холле
— нет ли на нем толстого конверта. Однажды она прислала несколько фотографий
своей квартиры, которую ей удалось снять несмотря на то, что положение с
жильем в городе было плачевным. В квартире было великое множество книг и
комнатных растений, и от этого она показалась Полу знакомой. В другой раз в
письмо была вложена фотография самой Ильзы в белом халате с парой близнецов
на руках.
Вот этих детишек мне удалось спасти; их отца убили в Ливане, а
мать тяжело больна и не может за ними ухаживать
, — писала она. И с
юмором описывала, как учится налаживать отношения с домовладельцами, делать
покупки, объясняясь на незнакомом языке. Иногда она писала о своей тоске,
сожалениях, любви, воспоминаниях и о своей неумирающей надежде на то, что он
передумает и приедет к ней.
Это всегда вызывало у Пола некоторое раздражение.
Ни слова о том, чтобы
самой передумать
, — ворчал он про себя.
— Судя по всему, — продолжал он сейчас, потому что Лия явно хотела
услышать больше, — она как всегда очень занята, успела завести много
новых друзей.
— Не удивительно, Ильза везде найдет себе друзей.
— Я знаю. Она не делает разницы между женой привратника и членом
кабинета. Они для нее просто люди.
— Тем не менее она завязывала полезные знакомства. В своем последнем
письме она упоминала о сотрудниках разведки и высокопоставленных военных.
Интересно... впрочем, не важно.
— Да нет, договаривай. Что тебе интересно? Лия подняла брови.
— Я думала о мужчинах. О мужчине, вернее сказать.
— Она написала бы мне, если бы нашла кого-то, — спокойно ответил
Пол.
Лия посмотрела ему в глаза.
— Да, дурацкий вопрос с моей стороны. Вы никогда не лгали друг другу.
— Она хочет, чтобы я приехал.
— И ты поедешь?
— Может быть... Впрочем, нет, не думаю.
Зачем? Чтобы заново привыкнуть друг к другу, а потом пережить еще одно
расставание? Нет, он да и она, пожалуй, слишком стары для таких болезненных
эмоциональных всплесков.
— Нет, — повторил он, — не думаю.
— Ну, торопиться с окончательным решением тебе нечего, — сказала
Лия. — Времени у тебя предостаточно.
Она посмотрела на него с любовью, и оба рассмеялись. Предостаточно времени?
Оба знали, что это не так. Их время истекало.
В конце сентября, спустя почти два года после возвращения из Израиля, Пола
пригласили провести уикенд на Лонг-Айленде. Там-то, во время катания на
водных лыжах, он вновь повредил плечо, запутавшись в канате и ударившись при
падении о лыжу.
— Выглядит довольно скверно, — сказал хозяин, прикладывая к
кровоточащей ране марлевый тампон. — Сейчас же отвезу тебя в город к
врачу.
— Да это просто царапина, — возразил Пол, испытывая неловкость от
того, что доставляет столько хлопот. — Представляешь, этому проклятому
плечу все время не везет. Пулевая рана во Франции, порез в Израиле и теперь
это. Смех да и только.
Но его все-таки отвезли к врачу несмотря на его возражения. Это был врач
общей практики, и он оказал Полу первую помощь, обработав рану антибиотиками
и наложив повязку. В конце приема он посоветовал Полу обратиться к
специалисту в области пластических операций.
— Мне не хочется никого критиковать, но этот ужасный рубец не следовало
оставлять в таком состоянии.
— В Париже в те дни врачам нужно было беспокоиться о больных с куда
более серьезными ранами, которым требовалось больше внимания.
— Да, понимаю. Но все эти годы плечо должно было давать знать о себе.
— Время от времени. Если я случайно ударюсь обо что-нибудь.
— Все равно вам следует обратить внимание на плечо. Хотите, я дам вам
фамилию специалиста? Первоклассный хирург.
— Ну, если вы так считаете.
— Да, я так считаю. Я назову вам двух-трех хороших врачей, а вы уж
выбирайте.
Вернувшись домой, Пол решил повременить с визитом к хирургу еще пару
месяцев, но спустя некоторое время плечо стало побаливать просто от
соприкосновения с одеждой, а однажды ночью, повернувшись, он почувствовал,
что идет кровь. Тогда он понял, что его упрямство — глупость и ничего
больше, и что ему действительно следует принять меры.
Первоклассный специалист
, сказал тот врач. Но его плечо — не слишком
сложный случай. Может, он вообще будет выглядеть дураком, обратившись по
такому поводу к хирургу-специалисту по пластическим операциям? Но, с другой
стороны, это ведь врач сказал, что ему нужен такой хирург.
Слова
пластическая хирургия
вертелись у него в голове, и в одну из его
бессонных ночей Пола осенила идея. Нелепая идея, сразу же подумал он.
Нелепая и опасная. Хождение по канату, игра с огнем, вот что это такое. И
Ильза сказала бы то же самое.
Но может же мужчина иной раз рискнуть и поиграть с огнем, пренебрегая
опасностью. Да и опасность можно свести к минимуму, если все продумать. Он
не мог выбросить из головы пришедшую ему мысль. Искушение было слишком
велико. Обратиться к мужу дочери! Пусть ему удастся узнать два самых
малюсеньких фактика о ее жизни, все равно затея будет стоит того. Ради
нескольких случайно оброненных слов о семье, что может случиться даже при
общении с врачом, стоит пойти на это.
В темноте тикал будильник. Да, слышалось Полу в его тиканье, да. Нет, вдруг
явственно прозвучал в мозгу голос Ильзы. Забудь об этом, выкинь это из
головы. Но ее нет рядом, печально подумал Пол, и некому вразумить меня.
Отказавшись от попыток заснуть, он встал, зажег свет и открыл лежавший на
тумбочке телефонный справочник. Вот. Доктор Теодор Штерн. Его нью-йоркская
контора находится совсем недалеко от дома Пола, можно дойти пешком. Впрочем,
какое это имеет значение. Он снова лег и пролежал до утра без сна, ведя спор
с самим собой.
К утру, однако, решение было принято, и Пол записался на прием к доктору
Штерну.
— Нацистский снайпер в Париже подстрелил меня, — объяснил
Пол. — Прошло почти двадцать лет.
Осмотр был почти закончен; Пол сидел в приемной и через стол смотрел на
доктора Штерна. Он-то и интересовал его в первую очередь, плечо отошло на
второй план. Держится с достоинством, подумал Пол. Производит впечатление.
Человека, добившегося успеха на каком-то поприще, не важно на каком, можно
распознать с первого взгляда. Приветлив, но не фамильярен. Вдумчивый, но не
разъедаемый постоянными сомнениями.
— И с тех пор вы и живете с таким плечом? Должен заметить, что это крайне неаккуратная работа.
— Вот уже второй врач говорит мне это. Но ведь тогда врачи спешили,
войска двигались к Германии.
Штерн посмотрел на него с любопытством.
— Простите меня, но ваш возраст... Разве вы могли быть в армии?
— Вы правы, не мог. Меня включили в состав президентской комиссии по
расследованию. Мы находились с теми нашими частями, которые первыми
пересекли пролив и с боями дошли до Парижа. Предполагалось, что я дойду с
ними и до Германии.
Пол говорил почти механически. Внимание его было сосредоточено на обстановке
приемной. Ореховая с наплывами мебель, кожаные кресла, неяркие льняные
занавеси. На всем лежала печать твердого достатка.
Отметив про себя все эти детали, он незаметно перевел взгляд на фотографию,
висевшую над головой Штерна: Айрис с тремя сыновьями и маленькой девочкой
стоит в непринужденной позе перед цветущими кустами. Азалии, подумал он.
Волосы малышки, казалось, излучали свет. Должно быть, она унаследовала цвет
волос Анны; Штерн, как и Айрис, был брюнетом. Пол хотел запечатлеть в памяти
каждую черточку дышащего радостью лица молодой матери. На ней был свитер с
белым воротником, одной рукой она обнимала самого младшего из сыновей.
— Видимо, вы так и не попали в Германию, — услышал он голос
Штерна.
— Мне очень хотелось войти в Германию, но из-за плеча меня отправили
домой. Проклятое плечо! — воскликнул он, испугавшись вдруг, что
любопытство, с которым он осматривал все вокруг, покажется доктору странным.
— А я попал в Европу в составе английских войск, — сказал
Штерн. — Я тоже рвался в Германию, хотел уничтожить нацистов, и мне это
удалось.
Наступило молчание. Оба вернулись мысленно в то ужасное время, которое им
довелось пережить.
— Да, это было страшное время, — сказал наконец Пол и, желая
прогнать мрачные призраки прошлого, добавил: — Но разве не поразительно, как
быстро Европа сумела оправиться. Конечно, план Маршалла сыграл свою роль, но
главным было стремление людей заново отстроить свой дом, преодолев любые
трудности. Да, это просто удивительно.
— С тех пор я ни разу не был в Европе, — сказал Штерн, — и
вряд ли когда поеду, особенно в Германию или Австрию. Не хочу даже
вспоминать о них. Я больше не говорю по-немецки, хотя это мой родной язык. Я
заставляю себя забыть его. Само его звучание мне противно.
Это из-за жены, подумал Пол. Помнится, тот старик в Иерусалиме говорил что-
то про жену Штерна,
хорошенькую блондинку
, и его сына. Пол вспомнил слова
Ильзы, сказавшей однажды о немецком языке почти то же, что Штерн.
Если бы
мой сын не погиб в концентрационном лагере, — сказала она, — я,
может быть, помнила, что немецкий — это язык Гете и Шиллера
.
— Понимаю, — ответил он.
— Ну что ж, это будет не слишком трудно, мистер Вернер, — вернулся
Штерн в настоящее. — Вы пробудете в больнице пару-тройку дней, не
больше. Наверное, вы предпочтете нью-йоркскую больницу. Я хочу сказать, что
оперирую еще и по месту жительства, в Вестчестере.
— Нью-йоркскую, если можно.
— Прекрасно. Моя сестра назначит вам день операции, примерно через две
недели. — Штерн посмотрел на Пола, будто что-то в его облике вдруг
привлекло внимание. — Кстати, мы с вами не встречались раньше? У меня
такое впечатление, что я вас где-то видел, вот только не вспомню где.
Пол улыбнулся.
— Встречались. Несколько лет назад, на банкете по случаю открытия дома
для престарелых. Я член попечительского совета, вернее, был им в то время,
сейчас мой срок кончился.
— Ну конечно. Теперь я вспомнил. Вы банкир, мы с вами разговаривали о
том, куда лучше вкладывать деньги. Я ведь до сих пор так ничего и не
предпринял в этом отношении. По-моему, моя жена тоже вас знает? Вроде бы она
встречала вас еще ребенком.
— Много лет назад. Я был знаком с ее матерью.
— Вот как? Но вы же обратились ко мне не потому, что однажды видели на
банкете.
— Нет, нет. Дело в вашей репутации, доктор. — И Пол задал обычный
в таких случаях вопрос, стремясь, чтобы его поведение выглядело нормальным и
естественным: — Сколько примерно будет стоить операция?
Услышав ответ Штерна, он удивился:
— Так мало? Не подумайте, что я жалуюсь, — добавил он, решив, что
маленькая шутка также придаст ситуации больше естественности.
Штерн ответил с полной серьезностью:
— Я стал врачом не ради материальных выгод.
— В наши дни такое услышишь не часто.
Но этот кабинет обошелся ему в немалую сумму. На полу лежал прекрасный
персидский ковер, на который Пол только что обратил внимание. Если доктор
Штерн действительно не ставил во главу угла материальную выгоду и если он не
унаследовал крупного состояния, что было маловероятно, то тогда он должен
проживать все, что зарабатывает.
И все же Полу понравился ответ. Он почему-то сразу поверил в искренность
Штерна, хотя в устах большинства подобная фраза прозвучала бы лицемерно.
Он поднялся.
— Скажите, как скоро я смогу играть в теннис? Теннис — моя страсть.
— Вот как? Я и сам обожаю теннис. Ну, несколько недель вам все-таки
придется подождать.
— Что ж, это обнадеживающая перспектива.
Пол шел по улице, испытывая смешанное чувство радостного возбуждения и
жгучего любопытства, будто он прочел только одну главу интересной книги,
которую пришлось отдать, или попал в театр на последний акт увлекательной
пьесы. Фотография Айрис с детьми. Его внуками. Это было возбуждение,
вызванное соприкосновением с запретным; он понимал это так же хорошо, как
если бы рядом находились Ильза или Лия, втолковывая ему, что он делает
недопустимые вещи. Он понимал это, но сейчас поздно что-либо менять.
Сделанного не воротишь.
В своем возбуждении он невольно ускорил шаг. Человек радуется предстоящей
операции — сказать такое кому, не поверят. Да, мне нравится Штерн, подумал
он. Будь я отцом Айрис в полном смысле этого слова, я бы не пожелал ей
лучшего мужа.
Над ним голубело ненадолго подобревшее осеннее небо, последние хризантемы
радовали глаз своими золотистыми и красновато-коричневыми цветами, а в лицо
дул теплый ветер. Он с трудом удержался от того, чтобы не начать
насвистывать какую-нибудь веселую мелодию.
Пола окружили такой заботой, что ему даже было стыдно. Он пробыл в больнице
всего три дня, и каждый день его навещали Лия и Люси, а по утрам звонила
Мег. Сослуживцы прислали столько цветов, что их некуда было ставить. Его
буквально завалили книгами, фруктами, конфетами, которые он по большей части
раздавал кому попало.
Сейчас в палату как раз вошла Лия; она принесла огромный сэндвич с
консервированной говядиной и маринованными огурчиками.
— Как ты догадалась, что я мечтал именно о таком сэндвиче?
— Еще бы мне не догадаться. Как-никак я знаю тебя не сосчитать сколько
лет
...Закладка в соц.сетях
