Жанр: Любовные романы
Осколки судеб
...болела. Ее... мы просто нашли ее
утром.
То, что он чувствовал в эту минуту, Пол не смог бы описать, потому что боль
неописуема. Это было то, что врачи называют
инсульт
, независимо от того,
нанесен ли этот удар по сердцу, легким или еще какому-нибудь органу.
Невольно у него вырвались горькие слова:
— Почему вы ничего мне об этом не сообщили? Вы писали обо всем,
кроме... — Он чуть было не сказал
кроме самого важного
, но вовремя
остановился.
— Простите. Мне следовало бы вам сказать, но я все откладывал. Думаю,
мне не хотелось вас огорчать.
Пол не ответил.
— Это была легкая смерть, хорошая смерть.
— Да.
В комнате не было слышно ни звука, кроме скрипа вращающегося стула Тео.
Наконец он сказал:
— Странно, но Анне, в отличие от других, всегда удавалось найти подход
к Стиву. Не знаю почему. Может, это особый строй души, эмоциональный склад
характера, чем мы всегда и пытаемся объяснить, почему люди влюбляются или,
наоборот, не влюбляются друг в друга. Непонятно.
— Да.
— Думаю, если даже нам когда-нибудь и удастся отыскать Стива, мы с ним
все равно останемся далекими друг другу. Айрис, бедная мать, никак не может
с этим смириться.
Слова словно повисли в воздухе:
Айрис, бедная мать
...
Не Айрис и не Стив занимали в эту минуту все мысли Пола. Молча он спрашивал
себя: что ты предполагал? Что она будет жить вечно? Всегда где-то будет,
недосягаемая, недоступная, но будет? Словно воочию он увидел, как Анна
стояла тогда в желтом платье рядом с усыпанным белоснежными цветами кустом,
подняв в прощальном жесте руку.
С усилием прогнав от себя это видение, Пол резко поднялся.
— Мне пора. Я уже опаздываю. Я вам позвоню. Тео тоже встал.
— Простите, Пол. Я вас расстроил. Ведите машину осторожнее. Я вам тоже
позвоню.
Уже подъезжая к парку, Пол вдруг резко развернул автомобиль. В нем внезапно
вспыхнуло неодолимое, не поддающееся какому-либо разумному объяснению
желание увидеть дом Анны. Это был небольшой крюк, в полмили, не больше, но
он, вероятно, отправился бы и на край света в эту минуту, только бы
взглянуть на него еще раз. Он видел его однажды, когда собирался поехать в
Италию, и ему вспомнилось вспыхнувшее в нем тогда удивление и то, как он тут
же подумал: дом ей вполне подходит.
Он остановил машину и устремил взгляд на дом. Мало кто в эти дни предпочитал
жить в таком старом деревянном доме конца прошлого века. Большой, крепко
сколоченный, с верандой, предназначенной для того, чтобы сидеть на ней
вечерами всей семьей в ожидании прохожего, который бы развеял ненадолго
скуку. Толстый стебель глицинии обвивал колонны веранды и свисал, словно
бахрома, с ее крыши. Огромный вяз, выше, чем сам дом, бросал густую
прохладную тень на одну половину переднего дворика. Вероятно, она весьма
дорожила этим вязом, мелькнула у него мысль. Удивительно, как это он до сих
пор помнил, что она любила деревья.
Так он и сидел в своем автомобиле, не сводя глаз с дома. Нетрудно было
представить, каким он был внутри; слева от холла столовая, за которой
располагались кухня и кладовая для провизии — довольно большая, как обычно
бывает в таких домах; справа гостиная, состоящая из двух комнат,
соединенных, скорее всего раздвижной дверью, и за нею солярий. Остекленный
выступ над колоннами был, судя по всему, окном просторной комнаты, очевидно,
спальни хозяев.
Спальня хозяев была сердцем дома, потому что сердце — в спальне, всегда.
Всегда.
— Я хочу этого, — произнес Пол вслух какое-то время спустя. —
Как бы ни было это поздно, чудовищно поздно, я этого хочу. Солидного
законного брака. У меня такого никогда не было. То, что соединяло меня с
бедной Мариан, было, Бог свидетель, законным, но это не было браком. Я не
знаю, что чувствовала Анна в той комнате наверху, да и откуда мне это знать?
Это могло быть для нее тайной пыткой, а может, она со временем смирилась,
или это что-то среднее? Но что бы это ни было, это было не со мной. И я хочу
испытать, наконец, что это такое, хотя я уже и стар.
Он завел машину и поехал домой. Когда он вошел, Ильза читала. На столике
перед ней стояла чашка с кофе, и собака лежала у ее ног. При виде этой
домашней сцены он сразу почувствовал, как на него снисходит покой. И снова
спросил себя: сколько видов любви может испытать человек? Вероятно, столько
же, сколько существует в мире мужчин и женщин, а может, и больше, так как
любовь одного и того же мужчины к разным женщинам будет различной.
Он продолжал стоять у двери, не сводя с нее глаз.
Ильза подняла голову.
— Что новенького?
— Новенького ничего. Просто я люблю тебя, Ильза, и думаю, что мы с
тобой должны пожениться.
— Пожениться? Это действительно что-то новенькое.
— Неправда. Разве ты забыла, как я просил тебя стать моей женой еще до
того, как ты решила остаться в Израиле?
— Ах, да, правда, ты говорил мне об этом! — Называемые почему-то
морщинами, тонкие, как паутинка, лужки в углах бездонных черных глаз
придавали ее лицу лукавое выражение. — Но почему именно сейчас? Разве
нам не хорошо и так?
Он подошел к ней и положил ей руки на плечи.
— Недостаточно хорошо. Слишком долго все это находится в подвешенном
состоянии. Мне хочется чего-то конкретного, определенного. Я хочу... —
он попытался отыскать верные слова, — я хочу, наконец, упорядочить свою
жизнь, сделать ее такой, какой она должна быть.
— Конкретного, определенного? Как подарок ко дню рождения, в блестящей
красивой обертке и с бантиком сверху?
— Если тебе так хочется. Но почему нет? Это и будет настоящим подарком.
Мы отправимся к рабби с двумя свидетелями, выбирай сама, кого хочешь. —
Мысль его работала четко, целенаправленно; он уже планировал, как все лучше
устроить. — Только не Мег. Она сейчас у Тома в госпитале на
Тихоокеанском побережье. Может, Лия с Биллом? В общем-то, мне все равно кого
ты выберешь. А потом мы все это отпразднуем, устроим ланч или обед в каком-
нибудь ресторанчике. Только мы вдвоем...
Смеясь, она прервала его:
— И ты не пригласишь свидетелей? Истинный джентльмен, каким тебя все
считают? Ты подумал, как это будет выглядеть?
— Это будет выглядеть ужасно. Ты абсолютно права. Ладно, мы пообедаем
вчетвером. А потом мы с тобой вернемся сюда и выставим всех за дверь, кроме
Кейти.
— А Лу? — Она смеялась.
— Лу может тоже остаться. Ильза, я хочу этого! Она встала, обняла его и
положила голову ему на плечо.
— О, мой дорогой, разумеется все будет так, как ты хочешь. Все...
Билл и Лия, к которым они обратились с просьбой быть свидетелями у них на
свадьбе, пришли в настоящий восторг.
— Давно пора, — шепнула Лия на ухо Полу.
— Только никаких подарков, — сказала Ильза. — Я говорю
абсолютно серьезно. В этой квартире столько фарфора, серебра и разных
антикварных безделушек, чрезвычайно красивых, должна признать, что ими можно
заполнить два магазина.
— Присоединяюсь, — поддакнул Пол.
— Хорошо, ловлю вас на слове, — ухмыльнулась Лия. — Но тогда
за мной наряд для невесты, и если вы его не примете, то мы не придем. Вот
так-то.
Итак, в назначенный день Ильза вышла из дома в самом, как она клялась,
красивом костюме, какой ей когда-либо приходилось носить. Бледно-голубого
шелка с отделкой из шелка цвета нефрита и такого же цвета нижней юбкой. В
вырезе блузы сверкало золотое колье.
— Какое чудо! — воскликнула Лия, знавшая всех ювелиров от Тиффани
и Ван Клифа на Пятьдесят седьмой улице до Гарри Уинсона и Картье на Пятой
авеню, не считая множества других, не столь известных.
— Из Вены через Израиль, — только и сказал на это Пол.
Церемония была краткой и, как всегда, необычайно волнующей. После
благословения рабби вся четверка на такси отправилась в ресторанчик
Таверна
на лоне природы
. Так решила Ильза, по словам которой, был
слишком
прекрасный летний день, чтобы сидеть в помещении
. Миновал полдень, а они
все еще сидели и ели омаров, запивая их вином, к чему Лия, приятно всех
удивив, добавила в качестве десерта испеченный ею свадебный пирог.
— Мы знаем друг друга уже много лет, — проговорила она; глядя с
нежностью на Пола и Ильзу повлажневшими глазами, — и это один из лучших
дней, какие у нас когда-либо были.
Ильза послала ей через стол воздушный поцелуй. Затем они все пошли пешком
через парк к Пятой авеню и дому. По дорожкам на роликовых коньках катались
дети, какой-то длинноволосый юнец играл на гитаре, и день был необычайно
теплым и тихим. Ильза то и дело вытягивала перед собой руку, чтобы взглянуть
на обручальное кольцо. Глядя на эту умиротворяющую картину и край неба, где
голубой цвет незаметно переходил в нежно-зеленый, Пол почувствовал, что она
навечно запечатлелась у него в мозгу; никогда он не был так счастлив. И он
сказал это вслух:
— Я никогда не был так счастлив.
21
Эта идея пришла к Полу в голову после того, как они вместе с Ильзой
навестили Мег. Здесь, как и в кабинете Тео, атмосфера резко изменилась.
Причиной была война. Мег была в полном отчаянии из-за изуродованного лица
Тома, и к этому чувству примешивались стыд и гнев на Тима.
— Никогда не думала, да и как я могла такое даже предположить, —
повторяла она вновь и вновь, — что мой сын будет в списке лиц,
разыскиваемых ФБР! Как я рада, что мои родители не дожили до этого часа!
— Всегда мы возвращаемся к нашим родителям, — проговорил Пол со
вздохом, когда они ехали назад. — Гордость соединяет семью воедино, а
когда этого нет, семья рушится.
Ильза задумчиво заметила:
— Тим — настоящий пророк, хотя и не похож на заросшего волосами
пустынника с безумными глазами. Такие люди несут или добро, или разрушение.
Пол позволил ей и дальше размышлять вслух, едва вслушиваясь в высказываемые
ею предположения. Весь этот день он был обращен мыслями в себя — настроение,
по его мнению, совершенно ему не свойственное, хотя Ильза и уверяла его не
раз в обратном, говоря, что в этом он ошибается, что только его воспитание и
привычка заставляют его держать свои эмоции глубоко внутри, спрятанными от
всех. Во всяком случае, в этот день все его чувства необычайно обострились.
Запахи казались сильнее, звуки громче и краски ярче. Он словно весь дрожал
внутри.
Но в этот вечер он ничего не сказал. И только утром на следующий день, после
завтрака, он сделал свое заявление. Какое-то время он задумчиво наблюдал за
Ильзой, расчесывающей перед туалетным столиком волосы, машинально следя за
сверканием, в такт движениям руки с расческой, бриллиантового обручального
кольца, затем неожиданно сказал:
— Я хочу попытаться найти сына Айрис. Расческа, стукнувшись о край
столика, упала на пол.
— Пол! Что ты, черт возьми, хочешь этим сказать? Ее тон, предвещавший в
следующую минуту целый град возражений — он понимал, что все они будут
разумны — лишь укрепил его решимость. Он твердо ответил:
— Именно то, что сказал.
— О Господи! — вскричала она. — Но это же полнейшее безумие!
Ты что, не понимаешь этого? Я могу привести тебе сотни доводов, почему...
Он поднял руку, не дав ей договорить.
— Я знаю все, что ты мне скажешь. Это не мое дело. Это все равно, что
иск иголку в стоге сена... Ты права, это, конечно, безумие. И все же я
собираюсь попытаться это сделать.
Тон Ильзы изменился, она заговорила с ним как с непослушным ребенком:
— Ты ведь уже не молод. Ты не можешь позволить себе подобные нагрузки,
гоняясь за ним по всей стране. Я знаю, каким ты становишься, когда в голову
тебе приходит какая-нибудь идея.
— Я же не собираюсь прыгать с парашютом или участвовать в забеге на
двадцать миль.
— Ты все время меня прерываешь! Я хочу сказать только то, что
эмоциональное возбуждение, которое тебя всегда охватывает, когда ты берешься
за какое-то дело, может принести вред не меньший, а больший, чем забег на
двадцать миль. О, Пол! — В голосе ее зазвучало откровенное
отчаяние. — Может, ты мне расскажешь, где ты собираешься его искать?
Главная улица — США, дом номер 1?
— У меня возникло несколько идей. Но сначала я повидаюсь с Мег. У меня
такое чувство, что она догадывается, где может находиться Тим.
— Даже если у нее и есть какие-либо догадки, в чем я сомневаюсь,
неужели ты действительно думаешь, что она тебе что-то скажет? Сделал бы ты
это, если бы он был твоим сыном? — Ильза на мгновение замолчала и
окинула взглядом Пола с ног до головы, от сверкающих кончиков ботинок до его
волнистой шевелюры. — Хотя, нет, ты не такой. Ты вполне мог бы донести
властям па своего сына ради блага нации. И ради его собственного, добавил бы
ты при этом. Бог свидетель, я не собираюсь тебе здесь что-либо доказывать,
но молю тебя, пожалуйста, не лезь ты в это дело, останься в стороне, а?
Он почувствовал, как им овладевает печаль. И, неожиданно устав от всей этой
дискуссии, спокойно положил ей конец.
— Ильза, дорогая, ты помнишь — конечно, ты должна это помнить — ту
дождливую ночь в Иерусалиме, когда ты, рыдая, сказала мне, что должна
остаться, что иначе поступить ты просто не можешь? Так вот, со мной сейчас
происходит нечто подобное. Я должен это сделать. Не могу тебе даже объяснить
толком, почему.
Я и сам этого до конца не понимаю. Знаю только, что я должен это сделать.
Просидев вместе с Мег и ее мужем около часа, Пол окончательно понял, что здесь он ничего не узнает.
— Полагаю, — начал он без обиняков, когда вошел, — о Тиме
ничего нового не слышно?
— Если бы было иначе, разве бы я тебе не сказала? — ответила ему
вопросом на вопрос Мег.
— Могу только на это надеяться.
— Чего ты от меня хочешь?
— Коротко, дело заключается в следующем. Есть некий молодой человек,
сын очень близких моих друзей, которые в полном отчаянии, так как он пропал.
Он был студентом Тима, обожал его. Я хочу отыскать этого молодого человека,
никак... — он повысил голос, — никак не повредив при этом Тиму. Я
подумал, что ты... в общем, я надеялся, что ты сможешь мне чем-нибудь
помочь. Я хочу лишь найти этого молодого человека, ничего больше.
— Понимаю. Но никто из нас ничего не знает, Пол. Мы в полном шоке. Даже
Том в армейском госпитале, даже он, самый законопослушный человек на свете и
полная противоположность своему брату, совершенно ошеломлен. И Агнес,
которая его так любит, ты ведь помнишь, как близки были эти двое — Тим и
Агнес — еще когда они были детьми?.. — Спазм сжал горло Мег, и она
умолкла.
Нет, решил Пол, она ничего не знает. Как и говорила Ильза, ему ничего не
удалось узнать у Мег.
Но всю дорогу назад, в город, ее слова продолжали звучать в мозгу:
Как
близки были эти двое
.
Он не виделся с Агнес несколько лет и, вероятно, не увидит еще столько же,
если только чья-нибудь смерть или свадьба не приведут ее сюда из Нью-
Мексико.
И все то время, пока он, умело лавируя в потоке машин, ехал через
Линкольновский тоннель в Манхэттен, эта мысль, мысль о близости Тима и
Агнес, не давала ему покоя. Дурацкая затея, погоня за химерами... Ему
казалось, что он слышит голос Ильзы. Как с теми лебедями на озере Гарда. Ну
хорошо, он узнал, кто такой был Джордан, и что это ему дало? Еще один
бессмысленный факт, чтобы присоединить его к тысяче других таких же
бессмысленных фактов. И однако... И все же...
Ладно, пусть они все считают его полным идиотом, гоняющимся за химерами! Это
было написано на всех лицах. Это явственно прозвучало и в вежливом удивлении
Тео, когда он попросил у него несколько фотографий Стива, с бородой и без, и
в его осторожных расспросах насчет здоровья. Моего душевного здоровья, с
иронией подумал Пол. Он, верно, решил, что я спятил, или что я всегда был
своего рода богатым эксцентриком, как те богачи, о которых иногда читаешь в
газетах, бросающие в толпу деньги, словно это конфетти.
— Могу я спросить, с чего вы думаете начать? — задал вопрос Тео.
— Спросить вы можете, но я не могу вам ответить.
— Понимаю. — Голос Тео звучал все так же мягко и вежливо, словно
он думал про себя:
Господи, сжалься над ним, у него добрые намерения, у
этого совсем выжившего из ума бедняги; он пытается сделать это ради дочери.
Да-да, его стоит пожалеть
.
Они распрощались, и Пол ушел, унося в бумажнике фотографии Стива.
— Как долго ты собираешься отсутствовать? — спросила Ильза.
— Если в течение месяца ничего не добьюсь, то вернусь домой.
— Ради Бога, береги себя, — взмолилась она и тут же, со
свойственным ей веселым лукавством добавила: я все-таки новобрачная, не
делай из меня, пожалуйста, вдовы так скоро после свадьбы, хорошо?
— Не волнуйся. Я никогда не чувствовал себя так хорошо, как сейчас.
Самолет, направлявшийся на запад, оставил внизу Миссисипи, которая, грохоча
и извиваясь, несла свои свинцовые воды в Мексиканский залив, пролетел над
Миссури, где поля напоминали собой спину черепахи в зеленых и коричневых
пятнах, и повернул на юг — земля там была кирпично-красного теплого цвета.
Когда самолет начал спуск, Пол увидел перед собой огромные пустынные
пространства, где стояли одни лишь голые месы. И само одиночество этой земли
вызвало вдруг перемену в его настроении.
Это ни к чему не приведет, уныло подумал он, обращаясь к здравому смыслу,
словно пытаясь таким образом смягчить удар, который неизбежно предстоит
испытать, когда его постигнет неудача.
— Это ни к чему не приведет, — прошептал он вслух, так что
сидевший рядом пассажир удивленно к нему повернулся.
И все же, когда самолет сел в Альбукерке, его вновь охватило радостное
возбуждение. И оно росло по мере того, как шаг за шагом он претворял в жизнь
намеченный им план: взять напрокат машину, доехать до Санта-Фе, куда он
должен был добраться с наступлением сумерек, заночевать там, и на следующее
утро отправиться в Таос. Там он обойдет все выставки картин и наверняка у
кого-нибудь из художников выяснит, где живет Агнес Пауэрс.
Сам он знал только, что это было где-то в горах за Таосом. Что-то, он даже
толком не мог объяснить себе что, подсказало ему не просить ее адреса у Мег.
У него было ощущение, что лучше нагрянуть к Агнес неожиданно, без всякого
предупреждения. Все же, устроившись в отеле в Санта-Фе, Пол решил ей
позвонить, но все попытки узнать номер ее телефона через телефонную компанию
оказались безуспешными. Очевидно, сказал он себе, у нее вообще нет телефона,
но, зная Агнес, этому не приходится удивляться.
Но как-то, он пока еще не знал, как, он все равно ее разыщет. Вероятно,
подумал он, внутренне усмехнувшись, не унаследуй я банковского бизнеса, из
меня бы вышел неплохой сыщик.
Было раннее утро, когда Пол выехал из Санта-Фе. Индейские женщины из пуэбло
уже расстилали на тротуаре перед древним дворцом губернатора яркие коврики,
раскладывая на них свои изделия из бирюзы и серебра. Воздух был
необыкновенно чистым и бодрящим, небо — глубокого синего цвета, и когда,
повернув, он поехал на север, справа засияли касавшиеся облаков белые пики
гор Сангре де Кристо.
Простор! Бескрайний, безграничный простор! Как можно даже думать о том,
чтобы что-то найти в такой беспредельности?
И, однако... и, однако, такое бывало.
Прибыв в Таос, где, казалось, в каждом доме была картинная галерея, он
отправился бродить по переулкам и внутренним дворикам, расспрашивая всех и
каждого об Агнес Пауэрс.
— Да, конечно, — сказали ему, — она приносит время от времени
свои картины.
Но она жила отшельницей, видели ее редко, и ее дом был в пятнадцати милях
или около того к северу от города. Он, вероятней всего, было сказано,
никогда его не отыщет.
Тем не менее, получив в руки клочок бумаги с приблизительным планом, Пол
двинулся в путь. По обе стороны дороги, среди бескрайнего пустынного
пространства, поросшего кактусом и мелким кустарником, возвышались кирпично-
красные утесы с ровными, как крышка стола, вершинами. Иногда, когда дорога
поворачивала, прямо перед ним вырастали крутые горные склоны, густо поросшие
зеленью. Время от времени он останавливался и выходил из машины, чтобы
полюбоваться этим безбрежным простором, где не было и следа человека.
Невольно у него мелькнула мысль, что никогда еще ему не доводилось слышать
такой абсолютной тишины.
Через какое-то время показалась деревушка, кучка серых глинобитных хижин. В
ответ на его расспросы индеец с суровым лицом сказал, что, да, он знает эту
даму-художницу. Она покупает иногда у них в магазинчике продукты.
Следуя указаниям индейца, Пол Вернер продолжил путь. День уже клонился к
вечеру, когда он, по изрытой колеями дороге, поднялся меж двух огромных гор
к небольшому глинобитному домику, который, ничем не отличаясь от них по
цвету, совершенно терялся на их фоне. Он открыл калитку и вошел во дворик,
полный цветов. Двустворчатая дверь темно-коричневого дерева с резным
индейским орнаментом была открыта.
Можно прожить здесь сколько угодно времени и даже умереть, и об этом никто
не узнает, подумал Пол. Если кому-то требовалось укрыться...
— Пол! — услышал он голос Агнес. — Пол! Я не верю своим
глазам!
Она стояла на пороге, босая, в индейском одеянии — черной кофте и юбке,
схваченной на талии усыпанным бирюзой кожаным поясом, глядя на него в полном
изумлении. Ее заплетенные в косу волосы густо посеребрила седина, хотя ей не
было еще и сорока лет.
Вслед за ней он вошел в большую комнату, где на стенах висели индейские
коврики, корзины и картины. В углу, рядом с небольшим камином, стоял
мольберт, за которым она, очевидно, работала.
— Я все еще не могу поверить, — повторила она, когда они
сели. — Что привело тебя в эти места?
Не готовый еще сообщить о цели своего приезда, он сказал лишь, что не был на
Юго-Западе уже много лет и у него возникло желание побывать здесь снова.
— А как твои дела, Агнес? Тебе, наверное, здесь очень нравится?
— Конечно. Для меня это — вершина красоты. Я много работаю и гуляю. И у
меня есть здесь несколько друзей, живущих в домах, подобных этому. Они стоят
в таких местах, где ты их никогда не отыщешь.
— Сегодня я только и слышал, что никогда не отыщу тебя, — заметил
Пол. Он все еще не знал, как приступить к своему делу. — Не покажешь
мне свои работы? Мне хотелось бы взглянуть на них, раз уж я здесь.
— Разумеется.
Она повела его по комнате, показывая картины, расставленные в большинстве
своем вдоль стен. Это были преимущественно пейзажи Юго-Запада: красные утесы
и крупные, словно дышащие жаром, яркие подсолнухи.
— Я знаю, что я не Джорджия О'Кифф, — проговорила Агнес с полной
искренностью, — но я не собираюсь на этом останавливаться и со
временем, думаю, сумею кое-чего достичь.
— Здорово! — В голосе Пола тоже звучала искренность, хотя, в общем-
то, его не слишком интересовали подобные сюжеты. Неожиданно на заляпанном
краской столе он заметил небольшую акварель, написанную в совершенно иной
манере. Это было изображение золотой рыбки в чаше с водорослями, увиденной
под каким-то странным углом.
— Мне это нравится, — сказал он. — Она продается?
— Не тебе. Тебе это подарок.
— Ну, нет. Заработал — получи. — И он выписал чек на сумму,
которая вызвала у нее протест, полностью им проигнорированный. —
Отправь ее мне домой, хорошо? И не спорь. Я сказал тебе, что она мне
понравилась. Это бизнес.
— Ну хорошо. Тогда иди присядь где-нибудь, пока я соображу что-нибудь
на ужин. Я собиралась потушить в печи цыпленка, долго, медленно. Ты просто
пальчики оближешь.
Он встревожился.
— Агнес, я не могу задерживаться. Я никогда отсюда не выберусь в
темноте.
— А кто об этом говорит? Разумеется, ты останешься здесь на ночь, или
на столько ночей, сколько захочешь, если тебя устроит раскладушка в задней
комнате, вместе с моими картинами. Несмотря на некоторый беспорядок, уверяю
тебя, там чисто.
— Ну хорошо, я согласен. Остаюсь до утра.
Во время ужина они говорили обо всем: об искусстве, Италии и даже войне во
Вьетна
...Закладка в соц.сетях
