Жанр: Любовные романы
Усадьба
...роги, мальчик позволил себе еще раз обернуться
на дом, который был теперь на расстоянии двух сотен ярдов. Он стоял на
небольшом возвышении, а за ним поднимался холм. Его серые каменные стены и
покрытая лишайником крыша мягко светились в лучах теплого послеполуденного
солнца, а многочисленные окна бросали яркие блики благодаря маленьким
прямоугольным граням. Около западной веранды распустились бледные цветы
глицинии, а одна из стен фронтона была полностью заплетена зеленым плющом. В
парке, окружавшем дом, росли экзотические кедр и дикая маслина, а также
местные клен, бук, жимолость, сирень и шиповник.
Есть, думал Мартин, прекрасные дома, больше и красивее этого; здесь же, в
Южном Костуолдсе, он мог перечислить по меньшей мере с полдюжины таких, но в
Ньютон-Рейлз было что-то такое, что затрагивало его душу. Он не мог
объяснить, что это было. Не мог объяснить, что он чувствовал. Он лишь знал,
что по мере того как телега катится дальше и дом скрывается за деревьями,
его охватывает чувство утраты.
— Итак, до свидания, Рейлз, — сказал он, садясь прямо на
сиденье. — На год или два мы расстаемся, пока мистер Тэррэнт не позовет
нас опять.
— Ты можешь не прощаться, — сказал Руфус, — потому что
вернешься сюда в понедельник утром, чтобы начать заниматься в классе вместе
с мисс Джинни и мистером Хью.
— Занятия? Какие занятия? — спросил Мартин.
— Занятия, на которых ты сможешь научиться тому, что в будущем тебе,
возможно, пригодится. Эти знания помогут тебе в жизни занять свое место.
Подумай о Тэррэнтах и о том, какие они... Они всегда так уверены в себе...
Всегда у них слово наготове... Никогда не сомневаются в том, что делать...
Образование сделало их такими, и эти знания они могут передать тебе.
Нахмурившись так, что брови сошлись на переносице, Мартин пристально смотрел
вперед, его лицо с острым подбородком и высокими скулами выражало упрямство.
Перспектива возвращения в Рейлз и причина этого вызывали в нем
противоречивые чувства: сначала радостное возбуждение, потом холодный страх.
Что бы ни говорил отец, он отлично понимал, что стоит за этим предложением.
— Ты будешь платить за эти уроки?
— Конечно же, нет, — ответил Руфус.
— Тогда это любезность?
— Вот именно.
— Тогда я не знаю, хочу ли я ходить туда, — быть признательным им
за их благотворительность.
— Будь проклята признательность! — сказал Руфус. — Мы
работали более двенадцати недель, отремонтировали все конюшни, но мы не
получим ни пенни еще Бог знает сколько времени. И так всегда.
Не торопись,
Кокс, присылать мне счет за работу. Сейчас трудные времена
. Хорошо, я пойду
ему навстречу и на этот раз, но я хочу иметь что-нибудь в ответ. Так что не
говори глупостей о признательности по отношению к ним.
— Ты хочешь сказать, что нам не заплатят ни за нашу работу, ни за тот
камень, который мы доставляли, в ближайшие полгода? — В мятежные мысли
Мартина словно добавили жара. — А как же мы будем жить, если нам
придется так долго ждать?
— О, вот теперь ты задаешь разумные вопросы, мой сын! Мы будем жить
так, как сможем, будем отказывать себе во всем, жить на то, что я сумел
сэкономить до настоящего времени. И именно поэтому мы должны пользоваться
случаем, чтобы получить что-нибудь взамен.
— Будь я проклят, если я хочу учиться у них! Я бы предпочел, чтобы нам
заплатили то, что должны, и тогда мы смогли бы прилично жить, иметь
приличную пищу на столе. Да, мы могли бы жить в нормальном доме, а не в той
берлоге, где мы живем сейчас. О, когда я думаю, на что похожа наша жизнь по
сравнению с жизнью этих людей! Даже их собаки живут лучше, чем мы! И тем не
менее они просят нас подождать денег, которые мы заработали своим потом!
— Да, ты прав, — согласился Руфус. — Так обстоят дела в этом
мире. Таких, как мы, притесняют. Я простой каменщик, в этом все дело, я
достаточно умен, когда работаю с камнем, но у меня нет должного образования,
потому что мне все время приходилось работать. Но тебе всего лишь
пятнадцать, и у тебя есть шанс продвинуться. Поучись немного и, может быть,
твоя жизнь будет лучше моей.
— Но как это может помочь мне, если я тоже всего лишь каменщик?
— Я не знаю как именно, сынок. Многое будет зависеть только от тебя. Но
я точно знаю, что учение — это ценная штука, и теперь у тебя есть шанс
получить это.
— А как же моя работа? Мы должны начать новый коровник в понедельник,
это во-первых, и потом мы должны отремонтировать каменный дом в Бринк-энд.
— Я смогу отпускать тебя лишь по утрам. Мне, конечно, будет трудновато,
но я привык к трудностям и хочу дать тебе шанс в жизни.
— Но я еще не уверен, что хочу пойти, — проворчал Мартин, кинув
взгляд на парк, простирающийся на другой стороне.
— Ты сделаешь так, как я говорю, и хватит об этом, — отрезал
Руфус. Затем, взглянув на угрюмое лицо мальчика, он добавил: — Мне казалось,
что ты хочешь учиться. Ты всегда задавал много вопросов, и я уж не помню,
сколько раз заставал тебя за чтением одной из тех старых книжек, которые
давал тебе Парсон Талбот. Теперь тебе предоставляется возможность учиться
должным образом, с людьми, которые понимают, что к чему, и мне кажется, что
ты должен быть хоть немного благодарен мне за то, что я беспокоюсь о тебе.
— Но я не буду чувствовать себя свободно с людьми такого сорта. Да и в
их доме тоже.
— Тебе будет сначала неловко, я знаю, но чем больше ты будешь
находиться среди таких людей, тем более свободно ты будешь себя чувствовать.
Учатся не только по книгам — есть и много других премудростей. Ты многому
можешь научиться у Тэррэнтов и им подобных, просто находясь рядом с ними, и
когда-нибудь — кто знает? — может быть, из этого выйдет толк. И хватит
споров, потому что нравится тебе это или нет, все уже решено.
Покинув Ньютон-Рейлз, они повернули направо через ворота и поехали под гору
к Чардуэллу. Не доезжая до города, пересекли мост и свернули на дорогу к Ратленд-
Хилл. Через пару миль дорога разветвлялась на две тропинки, одна из которых
вела к ферме Хей-Хо, а другая в каменоломню Скарр, пробитую сбоку в горе.
Плоская открытая часть каменоломни смотрела на юг, светлая каменная пыль
сверкала в лучах солнца, а над ней волнами поднимался жар. Внутри
каменоломни каменные уступы поднимались террасами, камень в нижней части был
чистым, потому что тут недавно производились выработки, а наверху он был
темным от дождей, местами порос травой и мелким кустарником. Внизу лежало
пять или шесть огромных каменных глыб, обработанных несколько недель назад.
Они лежали в ряд, просыхая, ожидая, когда их расколют на блоки, а перед
глыбами лежали уже готовые блоки, каждый площадью в ярд. В отдалении, на
другой стороне рабочей площадки, были сложены запасы обработанного, готового
к использованию камня.
Некоторое количество камня они использовали сами, остальное продавали другим
каменщикам, которые тоже занимались строительством в Чардуэлле и его
окрестностях. В последнее время продавалось совсем мало, но Руфус тем не
менее настаивал на том, чтобы запасы все время пополнялись, поэтому каждую
свободную минуту отец и сын трудились в каменоломне, отбивая сырой камень и
превращая его в готовые блоки. Для строительства ферм и коттеджей в основном
использовался бут, но для более красивых зданий, особенно в городах,
предпочтительнее был тесаный камень, который должен был быть красиво
отделан. Этим занималась сестра Мартина. Она добивалась красоты камня,
проводя по его еще влажной поверхности прочным стальным гребнем. Мартину
было непонятно, почему они все должны были так много работать, и иногда он
ворчал по этому поводу.
— Почему мы все время должны обрабатывать камень, если не используем и
не продаем и двадцатой части его?
А Руфус, покачивая головой, повторял:
— Потому что настанет такой счастливый день, когда все переменится, и
мы должны быть готовы к этому.
Вокруг внешнего края каменоломни, где склон спускался вниз, годами
скапливались отходы: каменная пыль, бесполезные осколки, которые выметались
с центральной части, старые чайники и кастрюли, проеденные ржавчиной, зола,
сажа, очистки овощей. Руфус и его двое детей жили в самой каменоломне, в
коттедже, построенном из грубого камня сбоку горы. Руфус построил эту хижину
сам более тридцати лет назад, когда он впервые пришел в каменоломню молодым
двадцатидвухлетним человеком. Тогда он был еще холостяком, построил хижину
наскоро, что соответствовало его простым холостяцким потребностям. Она
состояла из одной низенькой комнаты, которая на ночь разделялась занавеской.
Пища готовилась на открытом очаге. Когда Руфус женился, — тогда ему
было тридцать четыре года, — он пристроил еще маленькую кухню. Это было
единственное усовершенствование, которое он посчитал необходимым.
Летом в коттедже было жарко — в иные времена непереносимо жарко, — а в
сырую погоду совсем наоборот, вода струилась по поверхности скалы, которая
была внутренней стеной хижины, и на каменном полу собирались лужи. Зимой в
доме тоже было сыро, огонь в очаге не мог просушить его. Даже в летние
месяцы, когда были открыты окна и дверь, в доме пахло сырым камнем и землей
и в воздухе висела сырость.
Как будто мы живем в пещере
, — говорил иногда Мартин своей сестре.
В чудесные жаркие летние дни Нэн выносила на воздух все постельное белье и
развешивала его проветриваться. Она раскладывала на солнце одеяла, подушки,
матрацы, переворачивала их снова и снова. Но даже высушенные и проветренные,
они все равно источали запах сырости, казались влажными на ощупь, когда их
вновь заносили в дом.
— И так будет всегда, — говорил Мартин, — пока мы будем жить
в этой норе. — Хижина вызывала у него отвращение. — Если бы не
ты, — говорил он Нэн, — если бы ты не проветривала ее, нас бы всех
уже разбил паралич или мы бы умерли от чахотки, как наша мать.
— Ах, Мартин, не говори так. — Темные глаза Нэн наполнялись
страхом. — Какой ужасной смертью умерла наша бедная мама! Столько
страданий, столько боли! Я часто думаю об этом, когда остаюсь одна. Иногда я
просто не могу выбросить эти мысли из головы.
— Знаю, знаю, — отвечал Мартин. Внутренне он корил себя за то, что
говорил так жестоко. — Я не имел в виду то, что сказал. Мы намного
сильнее нашей мамы. Мы пошли в отца. Мы тверды, как дуб.
— Да, я думаю, что это так, — соглашалась Нэн. — Мы все
достаточно здоровы, все трое. Но эта старая хижина... — Она
вздохнула. — Чего бы я только ни отдала, чтобы жить в доме, где чисто,
сухо и хорошо пахнет. У холма в Фордовере, или, возможно, в самом Чардуэлле.
Вот этого мне хочется больше всего — коттедж в самом Чардуэлле, где вокруг
есть соседи, где все время что-то происходит.
— У тебя на примете есть что-то определенное?
— Да, — виновато ответила Нэн. — Один из коттеджей недалеко
от старой церкви... с небольшим садиком... Я всегда останавливаюсь и смотрю
на них, когда хожу на могилу мамы. Вот где я хотела бы жить, если бы на то
была моя воля.
— Чтобы бой церковных часов будил тебя по ночам?
— И грачи кричали в вязах.
— Коробейники и лоточники подходили к дверям...
— И оттуда недалеко... Ах, только подумать, что там можно было бы жить!
— А как насчет запаха от ручьев, когда туда спускают отходы фабрики?
— О, я совсем не возражаю против этого! Я просто закрою окна и двери и
подожду, пока все это не развеет ветер. — Нэн робко рассмеялась. —
Ах, Мартин, — страстно сказала она. — Ты думаешь, что это
возможно? Отец говорит, что когда-нибудь так и будет. Он говорит, что мы
должны быть терпеливы и должны доверять ему, и когда-нибудь мы будем жить
так, что даже и представить себе сейчас не можем.
— Да, но он никогда не говорит, когда это будет и каким образом. Но у
тебя когда-нибудь должен быть приличный дом! У чардуэлльской церкви, если ты
захочешь. Если этого не сделает отец, то это сделаю я сам.
— Как ты это сделаешь?
— Я не знаю. Я думаю, что в этом я похож на отца. Но как-нибудь я этого
добьюсь, могу поклясться на Библии, если ты хочешь.
Мартин и его сестра были очень близки; им всегда было о чем поговорить и они
всегда были согласны друг с другом; они черпали утешение друг в друге, и это
скрашивало их жизнь. Хотя Мартин был на два года моложе Нэн, он чувствовал
себя покровительственно по отношению к ней, потому что его жизнь не была
такой однообразной и скучной. Он понимал, что по сравнению с ней ему
повезло, потому что, работая, ему приходилось бывать в разных местах, в
городках, расположенных в долине, или в окрестных деревнях. Единственным
развлечением Нэн была прогулка по пятницам в Чардуэлл за продуктами. Не
считая этого, она редко покидала каменоломню, и когда ее отец и брат
отсутствовали, она не видела ни единой живой души с раннего утра, когда они
уходили на работу, и до позднего вечера, когда они возвращались, а в летние
месяцы они, как правило, возвращались около десяти часов вечера. И нет
ничего удивительного в том, что она с таким восторгом слушала все, что они
могли ей рассказать, но поскольку Руфус не терпел пустой болтовни, то на
долю Мартина выпадало рассказывать ей все, что они видели днем.
Но этим теплым летним вечером Руфус, вернувшись из Ньютон-Рейлз, сам был
расположен поговорить, поскольку он был доволен сделкой, которую заключил с
Джоном Тэррэнтом.
— Это может помочь твоему брату, — сказал он. — Он умный
мальчик, такого не каждый день встретишь, но ему нужен шанс, чтобы занять в
этом мире подобающее место. Это было мудро с моей стороны заговорить об этом
таким образом, и мистер Тэррэнт понял все с полуслова.
Мартин ничего не говорил, но Нэн видела, что у него есть сомнения насчет
этого; позже, когда они остались одни, она спросила его:
— Ты не хочешь ходить в Рейлз учиться?
— Нет, не хочу.
— Но ты ведь часто повторял, что хотел бы ходить в школу.
— В школу — да, — сказал Мартин, — но не к ним, не в Рейлз.
— Но ведь тебе же нравилась эта семья, правда? Ты всегда говорил, что
нравилась.
— Да, может оно и так. Но после того, как отец сказал мне сегодня, что
мистер Тэррэнт не заплатит нам еще месяца три, а то и больше, я уже не
уверен в этом. Почему эти люди заставляют нас так много работать, а потом
еще требуют, чтобы мы ждали наших же денег?
— Я не знаю. Но всегда было так. Отец повторял это много раз.
— Это несправедливо. Мы и так живем в доме, который годится разве что
для свиней.
— О, Мартин, не говори так! Тебе выпадает такое счастье. Если бы это
случилось со мной, я была бы на седьмом небе.
— Да. — Он молча посмотрел на нее, тронутый тем, что его сестра,
даже слегка завидуя ему, все равно так рада за него. — Жаль, что ты не
можешь пойти туда вместо меня.
— Все, что ты узнаешь в Рейлз, — продолжала Нэн, — ты сможешь
рассказать мне.
— Да. Я об этом как-то не подумал.
— Какие они, дети мистера Тэррэнта? Они разговаривали с папой или с
тобой?
— Мисс Кэтрин разговаривала с нами несколько раз о работе, которую мы
делали, и мистер Хью тоже. Но еще одна, ее зовут мисс Джинни, никогда не
разговаривала с нами. Она лишь проходила мимо с высоко поднятым носом.
— А дом? Он хорош?
— Он не просто хорош, он великолепен. И потом в нем есть еще что-то
такое... Это трудно объяснить словами... Какое-то особенное чувство.
— Ощущение счастья?
— Да, правильно. А как ты догадалась?
— Потому что, когда ты рассказывал о нем, мне передавалось это
ощущение. Покоя и счастья. Света и простора летом, тепла и уюта зимой.
Ощущение безопасности и доверия... Ты чувствуешь то же самое?
— Да. И я не знаю, отчего это происходит. Я нигде больше не чувствовал
себя так, как там. Я даже ни разу не был внутри дома — только на кухне. Но я
каким-то образом знаю каждую комнату... Не знаю, почему. Я не могу понять
этого.
— Тогда тебе должны понравиться занятия там. Ведь правда?
— Но интересно, к чему это может привести? И что из этого выйдет в
конце концов? Этого я не могу себе представить — что у папы на уме.
— Я уверена, что уж куда-нибудь тебя это приведет.
— Да, но куда?
— Для начала, прочь из этой хижины, я надеюсь.
— О, если бы это было так... — Его глаза блеснули. — Если это
поможет нам выбраться отсюда... если у нас будет лучшая жизнь... тогда я,
наверно, должен туда ходить и постараться извлечь из этих занятий как можно
больше.
Он вышел из хижины и прошел через каменоломню туда, где его отец уже
работал, обтесывая большую сырую глыбу камня. Мартин взял свой топор и начал
обрабатывать следующую глыбу, откалывая от нее все лишнее, пока одна из ее
сторон не стала ровной. Эта была простая механическая работа, его ум был
свободен, и он мог помечтать, и, поскольку Нэн вселила в него оптимизм, его
мысли были уже не такими мрачными.
В понедельник незадолго до половины девятого Мартин прибыл в Ньютон-Рейлз.
Он пришел на несколько минут раньше, надеясь застать Кэтрин одну перед
уроками.
— Мисс Кэтрин сейчас занята, — сказала горничная и провела его
наверх в классную комнату. — Она придет, как только сможет.
Так что Мартин, войдя в комнату, застал близнецов сидящими за столом у окна
и разговаривающими по-французски; перед ними лежала карта Франции. Они
замолчали, когда он вошел, но Джинни, оглядев его с головы до ног, сделала
какое-то замечание на французском языке, о смысле которого нетрудно было
догадаться. Он был одет в свой лучший воскресный костюм из коричневой саржи,
который был ему слишком мал, и новые ботинки, которые были ему велики; он
стоял в проеме двери, мешая горничной закрыть ее. Он внезапно увидел себя их
глазами: неуклюжая фигура, невеселая и грубая, у которой из рукавов пиджака
слишком сильно вылезали запястья. Он снял шляпу, и его густые каштановые
волосы, хотя Нэн и привела их в порядок, упали ему на брови.
— Заходи, Мартин, — сказал Хью. — Повесь свою шляпу на крючок
и садись рядом с нами. Моя сестра Кэт еще не пришла. Она занимается
хозяйством: там какие-то непредвиденные осложнения.
— Он не знает, что такое осложнения, — сказала Джинни, и хотя она
притворилась, что говорит тихо, было очевидно, что она хотела, чтобы Мартин
расслышал ее слова.
— Он это узнает, — сказал Хью, — возможно, он это запомнит,
как первое новое слово, которое он выучил в этой комнате.
Потом, когда Мартин сел за стол, он продолжил:
— Сейчас мы изучаем Французскую революцию, и обсуждали судьбу короля
Людовика. Моя сестра не испытывает к революционерам и к тому, что они
делали, ничего, кроме отвращения, а я спорю с ней, доказывая, что Бурбоны
сами навлекли на себя все это. Интересно, а какое твое мнение?
— А кто такие Бурбоны?
— Монархи.
— Тогда я думаю, что ты прав.
— Почему ты так думаешь? — спросила Джинни.
— Потому что они жестоко обращались с крестьянами долгие годы.
— А как они обошлись с королем Людовиком? На цареубийство ты смотришь
сквозь пальцы?
— Я не знаю, что такое цареубийство. Я лишь знаю, что они отрубили ему
голову.
Брат и сестра рассмеялись, но смех Хью, как обычно, был совершенно
беззлобным. Мартин сразу же понял это, поэтому заговорил о своем промахе с
Хью совершенно свободно.
— Кажется, я сейчас выучил еще одно новое слово, а ведь мои занятия еще
не начинались.
— Полагаю, ты думаешь, — сказала Джинни, — что если ты
выучишь достаточное количество новых слов, ты станешь от этого джентльменом?
Мартин ничего не ответил, но выпрямился на своем стуле с высокой спинкой.
Через мгновение она опять заговорила.
— Именно поэтому ты пришел сюда — чтобы немного пообтесаться? Мне
кажется это бесполезным занятием, и я не завидую своей сестре. Но чего ты
пытаешься добиться этим?
Поскольку Мартин упрямо молчал, она повернулась к брату.
— Он никогда не станет джентльменом, не правда ли, даже если будет
учиться вместе с нами?
— Это зависит от того, — заметил Хью, — что ты имеешь в виду под словом
джентльмен
.
— Иногда ты бываешь утомительным. Каждый знает, что такое джентльмен.
— Кто же это, в таком случае?
— Без сомнения, это тот, кто не похож на него, который работает, чтобы
прожить, — сказала Джинни. — Это тот, у кого нет таких грубых,
красных рук и грязных поломанных ногтей, кто не носит такой нелепой одежды и
не говорит с таким грубым глостерширским акцентом.
Хью посмотрел на лицо Мартина и увидел, как оно потемнело.
— Не принимай близко к сердцу то, что говорит Джинни. Она просто
рисуется, вот и все. — Потом он сказал в своей ленивой манере: — А что
ты думаешь: кто такой джентльмен? У тебя есть идеи на этот счет?
— О да, есть идеи.
— Поделись тогда ими. Я весь внимание.
— Джентльмен, — произнес Мартин с нажимом, — это человек,
который может себе позволить не оплачивать свои счета.
Хью рассмеялся, закинув голову, но его сестра была возмущена.
— Какие ужасные вещи он говорит! Только потому, что наш папа должен им
за работу, которую они сделали! А что бы случилось с такими людьми, как вы,
если бы такие, как мы, не давали им работы? Вы бы голодали! Прийти сюда,
просить об уроках, а потом говорить такое! Это просто наглость...
— Я не просил об уроках.
— Это сделал твой отец за тебя.
— Возможно, но не я. Я никогда бы не попросил. Ни за что. Лучше
проглотить мыло.
— Ты в любой момент можешь уйти отсюда. Никто тебя не держит.
— Я так и сделаю через минуту, если ты желаешь. — В минуте
шестьдесят секунд, я начинаю считать...
— Джинни, прекрати, — вмешался Хью. — Папа вряд ли будет
доволен, если ты выгонишь Мартина.
В это мгновение вошла Кэтрин, держа в руках стопку бумаги и книги.
— Доброе утро, Мартин. Прошу прощения, что опоздала. Ты мог подумать,
что я невежлива. — Она стояла у стола и смотрела на него, сразу же
заметив тень на его лице и то, что его губы были крепко сжаты. — Можно
спросить, что здесь произошло?
Мартин, избегая ее взгляда, что-то пробормотал в ответ. Вместо него ответил
Хью.
— У нас был спор. Нет необходимости говорить, что его начала Джинни, а
Мартин, не зная ее, позволил себя спровоцировать.
— Если бы ты слышала, что он сказал... — начала было Джинни.
— Лучше я не буду слушать это, — остановила ее Кэтрин. —
Перебранка в классной комнате, какова бы ни была ее причина, должна быть
прекращена, когда начинаются уроки. Мы и так задержались...
— Это не наша вина, — сказала Джинни. — Мы здесь уже почти
полчаса.
— Именно поэтому я не намерена больше терять время, — ответила
Кэтрин. Она взяла два листка бумаги и положила по одному перед каждым из
близнецов. — Это вопросы, которые вам следует изучить, о последствиях
революции, о том, как она повлияла на Европу. Мы с вами обсудим это немного
позже. А тем временем мы с Мартином пройдем в музыкальную комнату и обсудим
программу его обучения.
— Получишь удовольствие, в этом я уверена!
— Займись своей работой, — сказала Кэтрин.
Музыкальная комната была смежной с классной. Они соединялись двухстворчатой
дверью. Обставлена она была так же просто, но здесь стояли фортепиано,
виолончель, арфа и два пюпитра. Стол перед окном был покрыт темно-зеленой
бархатной скатертью, на нем стояла высокая ваза с папоротником и белыми
маргаритками. Кэтрин отодвинула вазу в сторону и села у стола. Она
пригласила Мартина сесть напротив, и после того, как он неловко сел, они
некоторое время молча смотрели друг на
...Закладка в соц.сетях
