Жанр: Любовные романы
Заложники
...чтобы размять ноги. Но Гэну ночь казалась волшебной: воздух, небо и мягкое
шуршание травы под ногами. Он снова вернулся в мир, и этой ночью мир стал
для него непередаваемо прекрасным. Даже имея столь ограниченный обзор, он
мог теперь поклясться: мир действительно прекрасен.
Картины этой ночи будут преследовать Гэна до конца его дней.
Картина первая, воображаемая.
Он берет Кармен за руку и ведет ее к воротам. Там тоже стоит вооруженная
охрана, но охранники спят могучим сном юности, так что Гэн с Кармен
беспрепятственно выходят на улицу и бредут по столице чужой страны. Их никто
не останавливает. Они не знаменитости, и никто не обращает на них внимания.
Они едут в аэропорт, садятся в самолет, летящий в Японию, и теперь живут
вместе, счастливо и навсегда.
Картина реальная.
Ему не пришло в голову покинуть сад, как обученной собаке не приходит в
голову покинуть свой сторожевой пост. Он просто благодарен судьбе за краткие
мгновения свободы. Кармен берет его за руку, и они вместе направляются к
тому месту, где Эсмеральда устраивала пикники для вице-президентских детей.
Стена там делала поворот, а высокая трава и кустарник образовывали некое
замкнутое пространство, откуда дома вообще не было видно. Кармен целует его,
он целует ее, и с этого момента он уже не сможет отделить ее запах от запаха
ночи. Они в густой тени стены, в надежном укрытии из травы, и Гэн не
различает вокруг ничего. Чуть позже он вспомнит, что его друг господин
Осокава находится в доме на третьем этаже, в постели с певицей. Но в тот
момент он не думает ни о чем. Кармен сбрасывает с него куртку, хотя дует
прохладный ветер. Она расстегивает его рубашку, пока он ласкает ее груди. В
темноте они как будто перестают быть самими собой. Они обретают смелость.
Они валят друг друга на землю, но опускаются на нее так медленно, что,
кажется, гравитации больше не существует. Обуви на них нет, и брюки
соскальзывают с них с большой легкостью, потому что велики им обоим. И это
упоение от первого соприкосновения обнаженных тел.
Иногда Гэн будет останавливать свои воспоминания именно на этом месте.
Ее кожа, ночь, трава. Ему нечего больше желать, потому что никогда в жизни
он не обладал столь многим. Он не может от нее оторваться и с каждым разом
прижимает ее к себе все крепче. Ее волосы растрепались по траве, по его
груди. В эту ночь он уверен, что никто в мире никогда не владел таким
богатством, как он, и только позже узнает, что, в сущности, мог попросить
еще большего. Голод оставил следы на ее теле, и он нежными движениями
пересчитывает ее ребра. Он ощущает ее зубы, ее язык. Кармен, Кармен, Кармен.
Позже он попытается насытиться звуками ее имени и не сможет.
А дом спит: террористы и заложники, сейчас между ними нет разницы. Пожилой
японец и его возлюбленная певица наверху в постели, переводчик и Кармен —
под звездами в саду, и никто их не хватился. Проснулся только Симон Тибо, а
снилась ему жена Эдит. Проснувшись окончательно и поняв, где находится, он
заплакал. Он пытался успокоиться, но она стояла перед ним как живая! Во сне
они находились в постели. Они любили друг друга, и каждый называл вслух имя
другого. Когда все кончилось, Эдит села на скомканных одеялах и, желая его
согреть, набросила свой голубой шарф на его плечи. Симон Тибо уткнулся лицом
в этот шарф, но заплакал еще безудержнее. Все попытки успокоиться ни к чему
не приводили, и через некоторое время он оставил их.
9
Утром все было как обычно. В окна светило яркое солнце, по коврам прыгали
солнечные зайчики. В саду заливались птицы. Двое парней, Хесус и Серхио,
обошли сад, топая по траве тяжелыми от росы башмаками и держа винтовки
наперевес. Дома они наверняка не отказали бы себе в удовольствии подстрелить
пару птичек, но здесь стрельба
без крайней необходимости была
абсолютно запрещена. Птички беспечно шмыгали у них под носом,
едва не задевая их крыльями. Они заглянули в кухонное окно и увидели там
Беатрис и Кармен, которые вместе разворачивали большие пластиковые пакеты и
одновременно варили на плите яйца. Девушки переглянулись, Кармен слегка
улыбнулась, а Беатрис сделала вид, что ее улыбки не замечает. Кармен решила,
что это хороший знак или, по крайней мере, достаточно хороший. В комнате
пахло крепким кофе. Кармен исчезла в посудной кладовке и появилась оттуда со
стопкой голубых тарелок с золотым ободком и надписью
Веджвуд
на донышке.
Потому что какой смысл в существовании этих тарелок, если никогда ими не
пользоваться?
Все шло точно так же, как и во все другие дни. Только Роксана Косс все не
спускалась. Като ее ждал. Через некоторое время он встал с табурета, чтобы
размять ноги. Потом он наклонился и вытащил из стопки нот Шумана, желая
скоротать время. Он играл, почти не глядя в ноты. Он словно разговаривал с
самим собой и как будто вовсе не интересовался тем, слушают его или нет.
Роксана продолжала спать. Кармен даже не принесла ей завтрак. Ну что ж, в
этом нет ничего страшного. Она и так поет каждый день, неужели она не
заслуживает отдыха?
Но разве не удивительно было то, что господин Осокава тоже спал? Вокруг него
все копошились и громко разговаривали, а он продолжал лежать на диване, губы
раскрыты, сложенные очки лежат на груди. Раньше его никто не видел спящим.
Он всегда вставал по утрам первым. Может, он заболел? Двое парней,
дежурившие утром по дому, Гвадалупе и Умберто, перегнулись через спинку
дивана и посмотрели, дышит ли он. Он дышал, и они оставили его в покое.
Четверть девятого. Беатрис знала это точно, потому что у нее на руке были
часы. Перетрахались, подумала она, но ничего не сказала Кармен. Она
позволила ей думать, что забыла о ночном происшествии, но это было отнюдь не
так. Просто она еще не знала, как получше воспользоваться полученной
информацией, но уже наслаждалась ею, как нерастраченным богатством. Перед
ней открывалось столько возможностей!
Люди быстро привыкают к ежедневной рутине. По утрам заложники чистили зубы,
пили кофе, а потом шли в гостиную слушать пение Роксаны Косс. Так проходило
утро. А сейчас они недоуменно смотрели друг на друга. Где же она? Если она
не больна, то уже давно должна быть внизу. Неужели пунктуальность — это так
много? Неужели их глубокое уважение к ней не заслуживает взаимного уважения?
Они смотрели на Като, который напоминал сейчас человека, встречавшего поезд:
поезд прибыл, все пассажиры давно вышли, а он все стоит и ждет. Человек,
которого он ждал, давно уже ускользнул от него незамеченным. Не
присаживаясь, он снова небрежно пробежал пальцами по клавишам. Он не
понимал, в какой именно момент может позволить себе сесть и заиграть без нее
по-настоящему. В первый раз Като пришлось задать себе вопрос: кто он такой
без нее? Что будет, когда все это кончится и ему больше не придется целые
дни проводить за пианино, а ночи за чтением нот? Теперь он стал пианистом.
Свидетельством были крепкие голубые сухожилия, выступившие у него на
пальцах. Сможет ли он снова вернуться к той жизни, в которой ему приходилось
вставать в четыре утра, чтобы украдкой поиграть час перед выходом на работу?
Как он будет жить, когда его восстановят в должности старшего вице-
президента корпорации
Нансей
и он снова превратится в человека команды, в
человека, оторванного от певицы? Он вспомнил о судьбе первого
аккомпаниатора, о том, что он предпочел умереть, только бы не выходить на
свободу одному. Леденящая пустота будущего заставила Като вздрогнуть, его
пальцы напряглись и скользнули с клавиш без звука.
И тут произошло нечто необыкновенное.
Кто-то запел, чистый голос донесся из дальнего конца комнаты, голос нежный и
знакомый. В первую минуту все были ошеломлены, затем юные террористы один за
другим начали смеяться Умберто и Хесус, Серхио, Франсиско и Хильберто и
другие, сбежавшиеся в комнату, смеялись могучим утробным смехом, хватали
друг друга за руки, за плечи, только чтобы устоять на ногах и не упасть от
смеха. Но Сесар не обращал на это внимания и продолжал петь:
Vissi d'arte,
vissi d'amore, non feci mai
— из
Тоски
. Это было забавно, потому что он
мастерски копировал Роксану Косс. Как будто, пока все спали, он
перевоплотился в нее, он повторял жест, который она делала, произнося
Пламенно веруя, я возлагала цветы к алтарю
. Это было сверхъестественно,
потому что внешне Сесар совершенно не походил на оперную диву. Долговязый
парень с не очень чистой кожей и едва пробивающимися тонкими черными
усиками, он вдруг настолько стал похож на нее, что даже голову наклонял и
закрывал глаза в тех же местах, что и она. Казалось, он не слышит смеха. Его
взгляд был отсутствующим. Он не пел ни для кого конкретно. Он не пародировал
ее, просто пытался заполнить пустоту, образовавшуюся в ее отсутствие. Его
можно было бы счесть пересмешником, если бы он воспроизводил только ее
жесты, но это было не так. Он воспроизводил ее голос. Легендарный голос
Роксаны Косс. Он не фальшивил и держал ноты подолгу. Из глубины своих легких
он извлекал ту силу, ту мощь, ту полноту, которую подавлял в себе, когда пел
в одиночестве вполголоса. А теперь он пел, как хотел. Добравшись до слишком
высокой для себя ноты, он напрягся, но все-таки почти взял ее. Он понятия не
имел о том, что произносит, но точно знал, что произносит это правильно. Он
слишком долго упражнялся, он не мог теперь ошибиться. Он оттачивал
произношение всех слов, бесконечно и на разные лады тренировал свое мягкое
небо. Конечно, у него было не сопрано. И он не владел итальянским. И тем не
менее он сумел создать иллюзию, что владеет и тем и другим, и присутствующие
в это поверили. Постепенно смех мальчишек захлебнулся, потом смолк совсем.
Все — и заложники, и боевики, и командиры — теперь смотрели только на
Сесара. Кармен и Беатрис высунули головы из кухни и навострили уши, еще не
совсем понимая, как следует оценивать происходящее: хорошо или плохо.
Господин Осокава, разбиравшийся в музыке гораздо лучше, чем все остальные,
проснулся, думая, что его разбудило ее пение, и отметил, что ее голос звучит
сегодня как-то странно. Впрочем, она, наверное, очень устала, если принять
во внимание, что он тоже спит сегодня так долго. При этом он не сомневался,
что поет она.
Пьеса была не очень длинной, но, когда она закончилась, Сесар с трудом
переводил дыхание. Он решился запеть, думая, что, быть может, это его
единственный шанс. Вернее, такой отчетливой мысли у него не было, но, когда
он увидел, что она вовремя не спустилась и что все ее ждут, звуки
захлестнули его, как волны, и он уже ничего не мог с собой поделать, чтобы
их повернуть обратно, вниз. Как это замечательно — петь! Как прекрасно
слышать свой собственный голос! Он, конечно, мог петь только любимые куски
Роксаны Косс, которые она исполняла по многу раз. И из них он выбрал те
фрагменты, где был полностью уверен в словах, потому что считал, что если он
напутает слова, произнесет их пусть похоже, но неправильно, то все увидят,
что он просто обманщик. Сесар не знал, что из находящихся в доме по-
итальянски говорят только четверо. Конечно, гораздо легче было бы спеть
вещь, которую она не исполняла, ведь невозможно выдержать сравнения с ней.
Но у него не было выбора, не было иного материала для пения. Он понятия не
имел о том, что существуют вещи для мужчин и для женщин, что разные
произведения создаются применительно к возможностям разных голосов. Все то,
что он слышал, было создано для сопрано, но почему же он не может их
исполнить? Он не пытался сравниваться с ней. Здесь не могло быть сравнения.
Она — певица, а он — всего лишь мальчишка, влюбленный в нее за ее пение.
Или, может быть, он влюблен в ее пение? Теперь он уже в этом не мог
разобраться. Он был слишком погружен в самого себя. Он закрыл глаза и весь
отдался пению. Где-то вдалеке он услышал аккомпанирующее ему фортепиано,
потом это фортепиано его захватило, потом повело за собой. Конец арии был
очень высоким, и он не знал, справится ли он. Это похоже на падение, или
нет, на ныряние, когда приходится из последних сил пробиваться к воздуху,
без всякой уверенности, что удастся вынырнуть на поверхность.
Господин Осокава вскочил на ноги и подошел к роялю, все еще не совсем
освободившись от власти сна, волосы его были растрепаны, края рубашки не
заправлены в брюки. Он не знал, что делать. Часть его существа требовала
немедленно остановить мальчишку, если он проявляет неуважение к Роксане, но
его пение было так прекрасно! В манере Сесара в точности, как Роксана,
прикладывать руки к сердцу было что-то умиляющее. Это, конечно, было не ее
пение, но настолько похожее, что его можно было принять за плохую пластинку
Роксаны Косс. Господин Осокава закрыл глаза. Да, разница значительная.
Теперь ошибиться уже невозможно, и тем не менее этот парень каким-то
непостижимым образом ухитрялся передавать тревожное состояние любви.
Господин Осокава любил Роксану Косс. А может быть, парень вовсе и не пел.
Может быть, это его любовь заставила его услышать в самых обычных звуках ее
голос?
Роксана Косс тоже стояла в толпе слушателей. Как получилось, что никто не
заметил, как она спустилась? Она не стала даже одеваться, на ней была белая
шелковая пижама и синий халат жены вице-президента, теплый не по сезону. Она
была босиком, распущенные волосы свободно падали на плечи. После стольких
месяцев заточения волосы у нее отросли, и теперь было видно, что в них тут и
там блистает серебро, а истинный их оттенок является жалким подобием того
чарующего светло-каштанового цвета, который приводил всех в восхищение.
Сесар продолжал петь. Его пение просто выдернуло ее из глубокого сна. Будь
ее воля, она бы проспала еще несколько часов, но это пение ее подняло на
ноги, и она поспешила вниз в состоянии полного замешательства. Пластинка?
Диск? Но тут она увидела его, Сесара, парня, который до сегодняшнего дня
ничем не выделялся среди остальных. Когда он успел научиться петь? Она
лихорадочно соображала. Он очень хорош. Просто прекрасен. Если бы такой
самобытный талант появился в Нью-Йорке или в Милане, то он в одну минуту
оказался бы в консерватории. Он должен стать звездой, потому что теперь он
ничто! Ни одной минуты обучения — и уже такая глубина тона! Посмотрите на
эту мощь, которая заставляет сотрясаться его узкие плечи! Он несется к
финалу, к заключительному верхнему
до
с такой отвагой, что наверняка
должен был к этому заранее подготовиться. Она знала эту музыку так же
хорошо, как собственное дыхание, и поэтому бросилась к нему, как будто он
был ее ребенком или вообще ребенком, брошенным на дороге, а финальное
до
—
мчащейся на полной скорости машиной. Она схватила его за руку:
— Detengase! Basta! — Испанского она не знала, но эти два слова
слышала здесь каждый день:
остановись
,
довольно
.
Сесар остановился как вкопанный, даже не закрыв рта. Его губы все еще
сохраняли форму последнего пропетого им слова. И поскольку она не сказала:
Начни еще раз сначала!
, — то губы его затряслись, голова упала на
грудь, а все вдохновение мгновенно испарилось.
Роксана Косс тормошила его за руку. Она говорила ему что-то очень быстро, но
он не понимал ни слова. Он смотрел на нее беспомощно и безучастно, но видел
только одно: что она взволнована, даже испугана. И чем сильнее был ее испуг,
тем быстрее и горячее становилась ее речь, но, когда наконец ей стало ясно,
что он ее не понимает, она крикнула отчаянно:
— Гэн!
Но они стояли на виду у всей комнаты, и это было ужасно. Теперь Сесар дрожал
всем телом, и хотя Роксана стояла рядом с ним и касалась его рукой, он
повернулся и выбежал из комнаты. Слушатели пребывали в полном
замешательстве, как будто с убежавшего парня внезапно исчезла вся одежда.
Като первый поднял руки и зааплодировал. За ним последовали итальянцы,
Джанни Давансате и Пьетро Дженовезе, которые закричали:
Браво!
, после чего
присутствующие принялись бешено аплодировать и вызывать парня на бис, но он
уже исчез — выскользнул через черный ход и забрался на дерево, где он
частенько сидел, наблюдая за внешним миром. Он их слышал, этакое монотонное
жужжание из дома, но кто мог поручиться, что они там над ним не насмехаются?
Вполне возможно, что она сейчас изображает его попытки воспроизвести ее
пение.
— Гэн! — Роксана в отчаянии схватила Гэна за руку. — Бегите
за ним! Скажите кому-нибудь, чтобы его догнали!
Но когда Гэн повернулся, чтобы выполнить ее просьбу, то увидел перед собой
Кармен. Везде и всюду он видел перед собой Кармен, ее темные сияющие глаза,
обращенные к нему, Кармен, всегда готовую прийти на помощь, как будто он
спас ей жизнь. Ему не надо было даже просить: они понимали друг друга без
слов. Она молча повернулась и вышла из дома.
Прожив столько времени бок о бок, они все прекрасно изучили привычки друг
друга. Ишмаэль, к примеру, бегал за вице-президентом, как собачонка. Если
кому-то нужен был Ишмаэль, ему следовало лишь отыскать вице-президента, и в
большинстве случаев оказывалось, что парень сидит у его ног. Беатрис всегда
можно было обнаружить перед телевизором, если только она не получала четкого
распоряжения быть где-нибудь в другом месте. Хильберто был без ума от ванны,
особенно той, которая находилась рядом с мастерскими и в которой, если
повернуть кран, начинала бешено бурлить вода (разве это не восторг, такой
рев и рычание?). А Сесар больше всего любил дерево, старый мощный дуб,
склонившийся над стеной. У него были низкие и крепкие ветки, по которым
можно было легко забраться наверх, а потом удобно устроиться. Другие бойцы
считали Сесара либо тупым, либо бессмысленно храбрым, ведь порой он
забирался так высоко, что оказывался над стеной, и любой военный с улицы мог
его подстрелить, как белку. Иногда командиры сами просили его заглянуть за
стену и доложить, что происходит в городе. Так что для Кармен его
местонахождение не представляло ни малейшей загадки. Она сразу же
направилась в сад. После этой ночи он казался ей совершенно другим. Она
пошла кружным путем, чтобы пройти мимо их давешнего убежища: вот, трава все
еще повторяет форму ее спины. Кровь снова прилила к ее голове, ей пришлось
схватиться рукой за стену, чтобы не упасть в обморок. Святой боже, а вдруг
это кто-нибудь увидит? Может быть, ей стоит привести все в порядок,
расправить траву? Но разве примятая трава поднимется снова? К тому же Кармен
сознавала, что в самом ближайшем времени снова примнет ее, что ее
единственное и пламенное желание — примять всю траву в саду своим телом,
истоптать босыми ногами. Будь ее воля, и она бы увлекла Гэна туда и сюда,
крепко обвивалась бы вокруг его ног, забиралась на него, как на дерево. Кто
бы мог подумать, что такой человек захочет с ней заниматься любовью? Она
была настолько поглощена своими переживаниями, что на минуту совершенно
забыла, зачем вышла в сад и кого ей надо искать. Потом она увидела башмак,
свисающий с дуба, как огромный, отвратительный плод, и мир снова принял для
нее свои обычные очертания. Кармен подошла к дубу, схватилась за самую
удобную ветку и залезла наверх.
Там сидел Сесар, дрожащий и плачущий. Любого, кто посмел бы забраться на его
дерево, он бы сбросил вниз в два счета. Он бы врезал ему хорошенько по
подбородку и с превеликим удовольствием посмотрел бы, как он летит на землю.
Но тут перед ним возникла голова Кармен, а Кармен ему нравилась. Он подумал,
что она его понимает, потому что тоже любит Роксану Косс. Ей вообще повезло
больше всех: она носит певице завтрак, спит возле ее двери. (Но поскольку
Кармен была очень осторожна, он понятия не имел о том, что она спит иногда в
ее постели, что расчесывает ей волосы, что прошлой ночью привела к ней в
комнату любовника, став, таким образом, ее поверенной. Узнай он об этом, его
бы разорвало от ревности.) И хотя никто никогда не видел его плачущим, он
был, по сути, еще ребенком, и сейчас ему было легче оттого, что его слезы
видит именно Кармен. Ведь перед тем, как он влюбился в Роксану Косс, вернее,
еще перед тем, как они пришли в этот город, он мечтал о поцелуе Кармен, и
даже не только о поцелуе, но и кое о чем еще, однако после сурового внушения
командира Гектора совершенно оставил эту идею. Подобное среди членов отряда
было категорически запрещено.
— Ты так прекрасно пел! — сказала она.
Сесар отвернулся. Его щеку оцарапала тонкая веточка.
— Я идиот, — сказал он, обращаясь к листьям.
Кармен перебралась на другую ветку, напротив него, и крепко обхватила ее
ногами.
— Никакой ты не идиот! Ты должен был это сделать! У тебя не оставалось
другого выбора!
С такой вышины то самое заветное место на траве открывалось во всей красе. С
этого наблюдательного пункта примятость казалась круглой, как будто они
катались по траве, и, возможно, так оно и было. Ее волосы пропахли травой.
Любовь — это действие. Она сама к тебе приходит. У тебя никогда не бывает
выбора.
Но Сесар на нее не смотрел. Если слегка подтянуться, то можно заглянуть за
стену. Но она не стала этого делать.
— Роксана Косс послала меня за тобой, — сказала она. Это почти
соответствовало истине. — Она хочет с тобой поговорить о твоем пении.
Она считает, что ты поешь очень хорошо. — Она имеет право так говорить,
потому что сама так считает, и наверняка Роксана Косс скажет ему то же
самое. Конечно, она слишком мало знает английский язык, чтобы понять все,
что говорилось в гостиной, но она уже наловчилась додумывать непонятое.
— Ты не можешь этого знать!
— Я могу это знать! Там был переводчик.
— Она сказала:
Стоп!
Она сказала:
Хватит!
Я прекрасно понял, что
она сказала! — Мимо них пролетела птичка: она собиралась сесть на
ветку, но потом передумала.
— Она хочет с тобой поговорить! Что она могла тебе сказать? Попроси
Гэна, чтобы он помог. Он единственный, кто может установить между вами
прямую связь.
Сесар фыркнул, вытер глаза обшлагом. По-настоящему к нему на дерево должна
была прийти не Кармен. Сюда должна была забраться сама Роксана Косс. Она бы
дотронулась до него рукой, заговорила бы с ним на чистом испанском. Они бы
стали петь вдвоем. Это называется
дуэт
. Они бы вместе попутешествовали по
миру.
— Ну хорошо, — сказала Кармен, — ты же не белка. Ты не
собираешься здесь сидеть всю жизнь. Тебе все равно придется спуститься вниз
на дежурство, и тогда она сама тебе все скажет с помощью переводчика. Она
скажет тебе, как ты хорошо поешь, и тогда ты точно почувствуешь себя
идиотом, потому что так долго сидел здесь и дулся на весь свет. Все хотят
тебя поздравить. Ты многое теряешь.
Сесар провел рукой по шершавой коре. Кармен никогда не говорила с ним раньше
подобным образом. Когда они вместе тренировались, она всегда была слишком
застенчивой, и это придавало ей особую трогательность. Он никогда не слышал,
чтобы она произносила больше двух фраз.
— А ты откуда знаешь обо всем этом?
— Я же тебе сказала — переводчик!
— А откуда ты знаешь, что он говорит правду?
Кармен посмотрела на него как на сумасшедшего, но не сказала ни слова. Она
спустилась на нижнюю ветку, крепко уцепилась за нее руками, затем свесила
вниз ноги и прыгнула с дерева. Она была крупным специалистом в прыжках. Она
прекрасно умела расслаблять колени и пружинить в момент соприкосновения с
землей. Она никогда не теряла равновесия. Они покинула Сесара, даже не
удостоив его взглядом через плечо. Пускай еще подурачится, если ему охота.
Проходя мимо дома, она заглянула в одно из окон гостиной. Как странно
глядеть на все происходящее там со стороны! Она остановилась и спряталась за
куст. Раньше этот куст был аккуратно подстрижен, а теперь вымахал выше ее
роста. Она видела Гэна, стоявшего в обществе Роксаны Косс, господина Осокавы
и Като. Вот его прямая спина, вот красивый рот, вот те руки, которые сперва
раздели ее, а потом заботливо одели. Ей так захотелось постучать в окно,
махнуть ему рукой, но даже вот так смотреть на него со стороны, оставаясь
при этом незамеченной, казалось ей настоящим волшебством. Можно вообразить,
что ты никого здесь не знаешь и видишь всех впервые. Можно смотреть на
красоту любимого человека так, словно не имеешь к нему отношения. Посмотрите
на этого красавца! На этого блестящего человека! Он меня любит! Она молилась
святой Розе Лимской. Просила спасения для Гэна. Счастья и долгой жизни.
Просила для него покровительства и руководства. Потом обвела взглядом
комнату. Гэн беседует с Роксаной Косс. Роксана всегда была так добра к ней!
Кармен стала молиться и о ней. Потом склонила голову и быстро
перекрестилась, завершая молитву.
— Мне не следовало его оста
...Закладка в соц.сетях
