Жанр: Любовные романы
Заложники
...к? — вскричала
Беатрис. — Это мой лук! И я не хочу мыть цыплят, потому что для этого
не требуется нож! Меня послали сюда только для того, что работать с ножом!
— Я ее убью! — пробурчал Тибо по-французски.
Гэн взял миску с луком и прижал к груди. Любой момент можно счесть
подходящим и любой неподходящим в зависимости от того, как на это
посмотреть. Они могут стоять здесь часами, шесть квадратиков кафельной
плитки отделяют их друг от друга, и не сказать друг другу ни слова, а потом
вдруг кто-нибудь из них вдруг выступит вперед и начнет говорить. Гэн
надеялся, что это будет Кармен. Но потом он понадеялся, что их всех
освободят и больше с ними ничего похожего не случится. Гэн передал лук Тибо,
который, в свою очередь, высыпал его на сковородки, где он начал шипеть и
плеваться не хуже Беатрис. Собрав остатки храбрости, которые он в себе
отыскал, Гэн подошел к ящику рядом с висевшим на стене телефоном с
оторванным проводом. Там он нашел несколько листочков бумаги и карандаш. Он
написал слова:
cuchillo
,
ajo
,
chica
, каждое слово на отдельном листке,
и передал их Кармен. Тибо в это время скандалил с Беатрис по поводу того,
кому мешать лук. Он попытался вспомнить, удержать в голове все языки,
которые знал, все города, в которых побывал, все важные человеческие слова,
какие только приходили ему на ум. От него требовалось столь немногое, и тем
не менее у него дрожали руки.
— Нож, — сказал он и положил первый листок со словом на
стол. — Чеснок. — Следующий листок он положил на головку
чеснока. — Девушка. — Последний листок он передал Кармен, которая
с минуту смотрела на него, а потом положила в карман.
Она кивнула и тихонько ахнула.
Гэн вздохнул. Стало чуть-чуть легче, но только чуть-чуть.
— Вы хотите учиться?
Кармен снова кивнула. Она уставилась на ручку ящика, словно желала увидеть
на ней святую Розу Лимскую, крошечную женщину в голубом одеянии,
балансирующую на изогнутой серебряной скобе. Она старалась вернуть себе
голос с помощью молитвы. Она думала о Роксане Косс, чьи руки гладили ее
голову. Может быть, хоть это вернет ей храбрость?
— Не думаю, что из меня получится хороший учитель. Я пытаюсь учить
господина Осокаву испанскому языку. Он записывает слова в блокнот и учит их
наизусть. Может быть, нам с вами попробовать тот же способ?
Молчание длилось минуту, потом Кармен издала тот же звук, что и раньше:
негромкое
ах!
, которое заключало в себе весьма мало информации и
свидетельствовало скорей о том, что она его услышала. Она была идиоткой.
Дурочкой.
Гэн огляделся кругом. Ишмаэль за ними наблюдал, но, по всей видимости,
ничего подозрительного не замечал.
— Превосходно сделано! — сказал Рубен. — Тибо, вы видели этот
баклажан? Каждый кусочек одинакового размера!
— Я забыл вытащить семена, — признался Ишмаэль.
— Семена не имеют значения, — продолжал Рубен. — Семена так
же пойдут в дело, как и все остальное.
— Гэн, вы не хотите заняться жаркой? — спросил Тибо.
— Одну минутку, — сказал Гэн и прошептал Кармен: — Вы не
передумали? Вы по-прежнему хотите, чтобы я вам помогал?
И тут Кармен показалось, что святая дала ей сильный пинок между лопаток, и
слово, которое до этого как будто застряло у нее в горле, вдруг из него
вылетело, как кость из дыхательного горла.
— Да! — сказала она, тяжело дыша. — Да!
— Так что, давайте практиковаться?
— Каждый день! — Кармен подобрала слова
нож
и
чеснок
и
положила их в карман вместе с
девушкой
. — Я когда-то учила буквы. У
меня было мало практики, но я делала это каждый день, а потом мы уже начали
делать упражнения.
Гэн представил ее себе в горах, где всегда холодно по ночам, как она сидит у
огня с раскрасневшимся от тепла лицом, прядь темных волос падает ей прямо на
глаза — прямо как теперь. У нее в руках блокнот и простой карандаш. Мысленно
он встал рядом с ней, начал хвалить ровные линии ее букв
т
и
н
,
изысканный изгиб ее
р
. С улицы он мог слышать щебетание птиц, которые
возвращались в гнезда перед наступлением темноты. Когда-то он принимал ее за
мальчишку, и это воспоминание повергло его в ужас.
— Мы заново пройдем все буквы, — сказал он. — Мы с них
начнем.
— Что, я тут одна обязана работать? — прокричала Беатрис.
— Когда? — одними губами спросила Кармен.
— Сегодня ночью, — тоже губами ответил Гэн. Он хотел того, во что
сам с трудом верил. Он хотел сжать ее в объятиях. Хотел поцеловать ее в
волосы. Прикоснуться кончиками пальцев к ее губам. Он хотел шептать ей в ухо
слова по-японски. Может быть, если бы у них было время, он бы начал учить ее
и японскому языку.
— Сегодня ночью в кладовке с фарфоровой посудой, — сказала
она. — Давай начнем сегодня ночью.
7
Священник был прав относительно погоды, хотя перелом наступил несколько
позже, чем он предсказывал. К середине ноября гаруа прекратилась. Ее не
унесло ветром. Она не уменьшилась. Она просто кончилась, так что в один
прекрасный день все предметы приобрели насыщенные цвета, как бывает с
упавшей в воду книгой, а воздух стал свежим, прозрачным и необыкновенно
голубым. Господину Осокаве это напомнило сезон цветения вишни в Киото, а
Роксане Косс — октябрь на озере Мичиган. Ранним утром, еще до начала
репетиции, они стояли вместе у окна. Он указал ей на пару желтых птичек,
ярких, как хризантемы, сидящих на веточке ранее невидимого для них дерева.
Некоторое время птички хлопотливо долбили клювами мягкую кору, а затем
улетели, сперва одна, потом другая, скрылись за стеной. Один за другим все
заложники, а потом и их тюремщики тоже подходили к окнам, смотрели, отходили
и подходили снова. Такое количество людей прижималось к стеклам ладонями и
носами, что вице-президент Рубен Иглесиас вынужден был взять в руки тряпку и
бутылку с аммонием и протереть все стекла.
— Посмотрите в сад, — сказал он, не обращаясь ни к кому в
особенности, — сорняки так вымахали, что закрывают цветы.
Можно было ожидать, что при таком количестве влаги и полном отсутствии
солнца рост растений замедлится, но на самом деле все было наоборот. Сорняки
вокруг как будто чувствовали близкое дыхание джунглей и с жадностью
расправляли свои листья, распространяли свои корни, пытаясь вернуть вице-
президентский сад в первозданное состояние. Они впитывали каждую каплю
влаги. Сезон дождей шел им только на пользу. Если предоставить их самим
себе, то они спокойно задушат в своих объятиях весь дом и разрушат стену.
Когда-то этот сад был частью обширного виноградника, тянувшегося до песчаных
океанических пляжей. Единственным, что спасало дом от полного удушения его
растительностью, был труд садовника, который выдергивал и сжигал все, что
считал бесполезным, а оставшиеся лозы тщательно обрезал и прищипывал. Но
садовник сейчас находился в бессрочном отпуске.
Солнце взошло около часа тому назад. В это время суток некоторые растения
могут вымахать сразу на полсантиметра.
— Надо что-то делать с садом, — вздохнул Рубен, у которого на
самом деле не было времени даже на то, чтобы выполнить необходимую работу по
дому. Да и вряд ли ему позволят выйти в сад. И уж тем более взять в руки
садовые инструменты: секаторы, культиваторы, лопаты, тяпки и все прочее.
Все, что хранилось в сарае, наверняка представлялось террористам смертельным
оружием.
Отец Аргуэдас открыл окна в гостиной и возблагодарил бога за солнечный свет
и свежесть воздуха. Даже находясь в доме, он мог расслышать теперь все
уличные звуки более явственно, потому что они уже не тонули в шепоте дождя.
Никаких призывов из-за стены больше не выкрикивалось, однако священнику
казалось, что там по-прежнему находится толпа людей, штатских и военных. Он
подозревал, что либо у них нет вообще никакого плана действий, либо они
разработали план столь хитроумный и сложный, что заложникам в нем больше не
осталось места. Командир Бенхамин продолжал вырезать из газет все упоминания
о захвате, но сами заложники улавливали по телевизору обрывки сообщений о
том, что к дому прорывают туннель, что скоро полиция ворвется через него в
дом, и кризис тем самым будет разрешен почти тем же самым способом, что и
начался: в комнаты непонятно откуда вломятся незнакомцы, и ход событий будет
переломлен. Но никто этому не верил. Все это казалось слишком далеким и
фантастичным, слишком похожим на шпионское кино, чтобы быть реальностью.
Отец Аргуэдас посмотрел на свои ноги: его дешевые башмаки из кожзаменителя
топтали дорогой ковер, и он представил себе, что делается внизу, под землей.
Он молился за благополучное освобождение — благополучное освобождение всех и
каждого в отдельности, но он не молился о том, чтобы их отбили силой и
вывели на свободу через туннель. Он вообще не молился о получении помощи
посредством туннеля, о штурме через туннель. Он просил только божьего
соизволения, его любви и покровительства. Он попытался очистить свое сердце
от эгоистических мыслей и наполнить его благодарностью за все, что господь
им даровал. Взять, к примеру, мессу. В прошлой жизни (так он называл ее
теперь) ему разрешалось служить мессу, только когда другие священники были в
отпуске, или больны, или это была шестичасовая месса, или месса по
вторникам. Чаще всего его обязанности в церкви были абсолютно теми же, что и
до рукоположения: он раздавал гостию, которую не он благословлял в дальнем
приделе церкви, зажигал и гасил свечи. А здесь, после долгих дискуссий,
командиры разрешили Месснеру принести все необходимое для причастия, и в
прошлое воскресенье в столовой отец Аргуэдас отслужил мессу для своих
друзей. Пришли даже те, кто не был католиком, и те, кто вообще не понимал ни
единого его слова, преклонили колени. Люди вообще гораздо более склонны к
молитве, когда с ними случается что-нибудь особенное или им нужно о чем-
нибудь попросить. Молодые террористы закрыли глаза и уперли подбородки в
грудь, командиры молча стояли у дальней стены комнаты. Здесь все происходило
совершенно по-другому, нежели в церкви. В наши дни развелось столько
террористических организаций, которые спят и видят, как бы уничтожить все
религии на свете, и особенно католицизм. Будь они захвачены
Истинной
властью
, а не более вменяемой
Семьей Мартина Суареса
, им бы никогда не
разрешили молиться.
Истинная власть
каждый день выводила бы по одному
заложнику на крышу, на обозрение прессы, и расстреливала бы его в голову с
целью ускорить переговоры. Отец Аргуэдас размышлял обо всех этих вещах,
когда по ночам лежал на своем матрасе в гостиной. Им очень повезло, просто
необыкновенно. По-другому нельзя расценить то, что с ними произошло. Разве в
некотором глубочайшем смысле слова они не свободны, раз им дана свобода
молиться? Во время той мессы Роксана Косс пела
Аве, Мария
так
замечательно, что вряд ли (отец Аргуэдас, конечно, не собирался ни с кем
состязаться) что-либо подобное звучало когда-нибудь в церкви, даже в самом
Риме. Ее голос звучал так полно, так легко, что, казалось, с его помощью
раскрывается потолок и их мольбы возносятся прямиком к богу. Голос кружил
над ними, как взмахи огромных крыльев, так что даже те католики, которые
давно уже не исполняли обрядов, и даже не католики, которые пришли просто
потому, что больше нечего было делать, и все те, кто понятия не имел о том,
какой смысл заключен в произносимых словах, и даже окаменевшие сердцем
атеисты, которые в другое время так и остались бы каменно холодными, от ее
пения как будто проснулись, почувствовали себя растроганными, успокоенными.
В их сердцах как будто затрепетала вера. Священник посмотрел на желтовато-
белую оштукатуренную стену, которая защищала их от всех будущих, неминуемо
надвигающихся на них событий. В высоту она, наверное, достигала футов
десяти, в некоторых местах была покрыта плющом. Какая красивая стена,
совершенно не похожа на ту, которая, по всем признакам, в древности окружала
Масличную гору. Возможно, в данный момент это не слишком очевидно, но
священник ясно увидел, насколько благословенной была для них эта стена.
Сегодня утром Роксана пела Россини — в полной гармонии с природой.
Прекрасную простушку
она исполнила семь раз. Очевидно, она пыталась
довести ее до совершенства, выявить в ней нечто такое, что было запрятано в
самом сердце партитуры и по ее ощущению ей никак не давалось. Их работа с
Като происходила довольно необычным образом. Она указывала на какую-нибудь
нотную строчку. Он ее играл. Она отстукивала ритм по крышке рояля. Он снова
играл то же самое место. Она пела отрывок без аккомпанемента. Он играл его
без ее пения. Она пела вместе с ним. Так они кружили на одном месте,
совершенно забывая самих себя и свои чувства, сосредоточившись исключительно
на музыке. Она закрывала глаза, он их широко открывал, она слегка кивала
головой в знак одобрения. Он так легко играл любую партитуру. В движениях
его рук не было ничего нарочитого. Он делал свое дело, подлаживаясь
исключительно под ее голос. Одно дело, когда он играл для самого себя, и
другое, когда он стал аккомпаниатором: теперь он играл, как человек,
старающийся не разбудить соседей.
Роксана держалась так прямо, что все совершенно забывали про ее маленький
рост. Она опиралась рукой на рояль, потом складывала ладони перед грудью.
Она пела. Некоторое время назад она последовала примеру японцев и сняла
обувь. Господин Осокава очень долго крепился, не желая нарушать обычаев
чужой страны, но время шло, и через неделю он почувствовал, что выносить
подобное варварство больше не в силах. Потому что носить обувь в доме — это
настоящее варварство. Носить обувь в доме почти так же оскорбительно, как
оказаться захваченным в заложники. Его примеру последовали Гэн, Като,
господин Ямамото, господин Аои, господин Огава, а потом и Роксана. Теперь
она бродила по дому в спортивных носках, одолженных, как и многое другое, у
вице-президента, ноги которого были немногим больше ее собственных. И пела
она тоже в носках. Когда она почувствовала, что нашла наконец нужные звуки и
песня получается, она довела ее до конца без малейших колебаний. Сказать,
что ее пение с каждой попыткой улучшалось, было невозможно, но в ее
интерпретациях сквозило нечто неуловимое. Она пела так, как будто своим
пением спасала жизнь присутствующих в комнате заложников. Легкий ветерок
шевелил на окнах занавески, но люди стояли, не шелохнувшись. С улицы тоже не
доносилось ни звука. Не чирикали даже желтые птички.
В то утро, когда прекратил лить дождь, Гэн дождался последней ноты и тут же
направился к Кармен. Этот момент был самым подходящим, чтобы незаметно
поговорить, потому что после пения Роксаны все некоторое время бродили по
дому в состоянии какой-то прострации. Создавалось впечатление, что если бы
кому-нибудь взбрело в голову просто открыть дверь и выйти на улицу, то
никакой реакции не последовало бы. Но о бегстве никто и не помышлял. Когда
господин Осокава предложил Роксане воды, она взяла его под руку и пошла
вслед за ним.
— Она в него влюблена, — прошептала Кармен Гэну. Сперва он ее не
совсем понял и расслышал только слово
влюблена
. Он заставил себя
остановиться и воспроизвести в памяти все предложение целиком. Ему легко
было это сделать. Как будто у него в голове был встроен магнитофон.
— Госпожа Косс? Влюблена в господина Осокаву?
Кармен кивнула, совсем незаметно, но он уже научился ее понимать. Влюблена?
На его взгляд, а он приглядывался очень внимательно, скорей господин Осокава
был влюблен в Роксану. Мысль о возможности взаимного чувства никогда не
приходила ему в голову, и он спросил Кармен, почему она так решила.
— По всему, — прошептала Кармен. — По тому, как она на него
смотрит, как она его выбирает. Она всегда сидит рядом с ним, хотя они не
могут даже разговаривать. Он такой спокойный! Ей, наверное, все время
хочется быть рядом с ним.
— Она тебе что-нибудь говорила?
— Может быть, — улыбнулась Кармен. — Иногда по утрам она со
мной о чем-то разговаривает, но я не понимаю, о чем.
Ну да, разумеется, подумал Гэн. Он смотрел, как они направляются на кухню,
его работодатель и певица.
— Я бы сказал, что здесь все должны быть в нее влюблены. Как же она
может сделать выбор?
— И вы тоже в нее влюблены? — спросила Кармен. Их взгляды
встретились — еще неделю назад такое вообще казалось им невозможным. Первым
отвел глаза Гэн.
— Нет, — ответил он. — Я нет. — Гэн был влюблен в
Кармен. И хотя он встречался с ней каждую ночь в посудной кладовке и учил ее
читать и писать по-испански, он только сейчас осознал это со всей ясностью.
Они разговаривали о гласных и согласных. О дифтонгах и притяжательных
местоимениях. Она записывала буквы в тетрадку. Сколько бы ни давал он ей
слов для запоминания, она просила еще больше. Она готова была с радостью
удерживать его при себе всю ночь напролет, повторять, делать упражнения,
отвечать на вопросы. А он чувствовал, что всю жизнь провел в каком-то
полусонном состоянии, из которого практически никогда не выходил. Временами
он задавался вопросом, что это — настоящая любовь, или просто нервное
напряжение возбудило в его сердце такое страстное желание. Мысли его
путались. Он откидывался на спинку кресла и засыпал, но во сне тоже видел
Кармен. Да, она простая темная девушка. Да, она террористка из джунглей. Но
ум у нее не менее живой, чем у тех девушек, которых он встречал в
университете. Про нее можно сказать, что она схватывает все на лету. Ей
требовалось лишь небольшое внимание и помощь. Она поглощала информацию, как
огонь поглощает сухой хворост, и просила все больше и больше. Каждую ночь
она снимала с плеча винтовку и клала ее на буфет рядом с соусником. Она
садилась на пол, приспосабливала свою тетрадку на коленях и вынимала остро
оточенный карандаш. В университете не было таких девушек, как Кармен. На
всем свете не существует таких девушек, как Кармен. Если бы раньше Гэну
сказали, что его возлюбленная будет жить не в Токио, не в Париже, не в Нью-
Йорке и не в Афинах, то он бы счел сказавшего шутником. И вот оказалось, что
его возлюбленная одевается, как мальчик, живет в маленькой деревушке в
джунглях, название которой ему знать не полагается, а даже если бы он узнал
название, все равно вряд ли смог бы ее когда-нибудь отыскать. Его
возлюбленная по ночам кладет винтовку возле соусника, чтобы он мог учить ее
читать. Она вошла в его жизнь через вентиляционную трубу, а каким способом
покинет — это вопрос, который заставлял его в ужасе просыпаться по нескольку
раз за ночь, сокращая даже то малое время, которое ему оставалось на сон.
— Господин Осокава и сеньорита Косс, — продолжала Кармен. —
Среди всех людей на свете они нашли друг друга. Интересно, какие у них
шансы?
— Не забывай о госпоже Осокава, — ответил Гэн. Он плохо знал жену
своего работодателя, хотя и видел ее часто. Она была женщиной, исполненной
глубокого достоинства, с прохладными руками и спокойным голосом. Она всегда
называла Гэна
господин Ватанабе
.
— Господин Осокава живет в Японии, — сказала Кармен, отвернувшись
к двери. — Это значит, за миллион километров отсюда. Кроме того, он не
собирается домой. Конечно, мне очень жаль госпожу Осокаву, но я не думаю,
что господин Осокава останется один.
— Что ты имеешь в виду:
не собирается домой
?
Кармен одарила Гэна легкой улыбкой. Она чуть откинула голову, так что Гэн
наконец разглядел под козырьком ее лицо.
— Это значит, что мы живем пока здесь.
— Но ведь не навсегда?
— Надо полагать, — почти беззвучно ответила Кармен. И тут же
засомневалась, не выдала ли она ему чего-нибудь лишнего. Она знала, что
должна хранить абсолютную верность командирам, но разговаривать с Гэном —
совсем не то же самое, что разговаривать с другими заложниками. Гэн
наверняка никому не выдаст секрет, потому что сами их отношения целиком
являются секретом: и посудная кладовка, и чтение. Она верила ему абсолютно.
Она легонько дернула его ладонь и ушла. Прежде чем за ней последовать, он
выждал минуту. Она шла совершенно беззвучно, ее движения были спокойными и
осторожными. Никто не замечал, как она проходила мимо. Она вошла в маленький
туалет рядом с холлом. Все замечательное розовое мыло в доме уже давно
кончилось, полотенца были грязными, но золотой лебедь продолжал восседать
над раковиной, и если повернуть кран, то из него все так же лилась
нескончаемой струей прозрачная вода. Кармен сняла кепку и вымыла лицо. Потом
постаралась причесать пальцами волосы. Лицо в зеркале было грубым и смуглым.
Дома некоторые называли ее красавицей, но теперь, когда она увидела
настоящую красоту, ей стало ясно, что с красотой она не имеет ничего общего.
Иногда по утрам, очень редко, когда она приносила Роксане завтрак, а та еще
спала, Кармен ставила поднос на тумбочку и слегка касалась ее плеча. Тут же
открывались огромные светлые глаза, певица улыбалась Кармен, откидывала
одеяло и делала знак Кармен лечь рядом с ней, на теплые вышитые простыни.
Кармен немедленно стаскивала башмаки о спинку кровати, вместе они закрывали
глаза и еще несколько минут предавались сну. Роксана заботливо укутывала
Кармен по самую шею. Кармен проваливалась в сон и видела своих сестер и
мать. Всего несколько минут сна — а они уже тут как тут, все пришли к ней в
гости! Они все тоже хотят понежиться в такой мягкой и удобной постели,
полежать рядом с такой потрясающей, невообразимой женщиной. Светлые волосы,
голубые глаза, кожа, как белоснежные, с розоватым оттенком лепестки. Разве
кто-нибудь может устоять перед обаянием Роксаны Косс?
— Гэн! — позвал Виктор Федоров, едва тот схватился за ручку ванной
комнаты. — Как получается, что вас так трудно найти на пространстве, с
которого некуда деваться?
— Я не думал...
— Ее голос сегодня утром как вы находите? Настоящее совершенство!
Гэн согласился.
— Это значит, что наступило время с ней поговорить.
— Прямо сейчас?
— Я понял, что наступил самый подходящий момент!
— Но ведь об этом я вас спрашивал на этой неделе каждый день!
— Ну и что? Тогда я еще не был готов, что правда, то правда, но сегодня
утром, когда она снова и снова пела Россини, я почувствовал, что мою
неадекватность она поймет правильно! Она сострадательная женщина. Сегодня я
в этом убедился. — Федоров постоянно потирал руки, как будто мыл их под
невидимой струей воды. Голос его был спокойным, но в глазах сквозила
нервозность, даже от его кожи исходил какой-то нервный запах.
— Что касается меня, то момент не совсем...
— Момент подходящий для
меня! — настаивал
Федоров. Затем он понизил голос и добавил: — Мои нервы уже не
выдерживают. — Федоров успел сбрить с лица густую растительность —
процесс болезненный и весьма долгий, если учитывать качество имеющихся в
доме бритв, — и открыл тем самым большую часть своего грубого розового
лица. Он попросил у вице-президента халат, воспользовался услугами его
стиральной машины, а затем прогладил все свои вещи утюгом. Он принял ванну и
выстриг волосы из носа и ушей маленькими маникюрными ножницами, которые
выпросил у Гилберта за взятку в виде пачки сигарет. Он остриг ногти и даже
попытался кое-как привести в порядок волосы на голове, но с маникюрными
ножницами это дело оказалось ему не под силу. Он сделал все, что мог. Больше
ждать было невозможно.
Гэн кивнул в сторону ванной комнаты:
— Я только собирался...
Федоров посмотрел через плечо, а потом взял Гэна под руку и едва ли не
втолкнул его в ванную.
— Ну разумеется! Разумеется! Такое время я еще могу потерпеть. Сколько
вам будет угодно! Делайте, что вам надо! Я подожду вас перед дверью. Чтобы
быть уверенным, что буду первым в очереди к переводчику. — Рубашка
Федорова промокла от пота. Пот оставлял на ней новые пятна поверх старых,
ставших совсем бледными после стирки. Гэн подумал, не это ли имел русский в
вид
...Закладка в соц.сетях
