Жанр: Любовные романы
Заложники
...p;— спросил
Гэн. У него уже заболела шея от постоянного запрокидывания головы.
— Ты говоришь прямо как Кармен! — объявил Сесар. Он уже ухватился
рукой за нижнюю ветку. Но от слишком долгого сидения на дереве ноги его
затекли, одна просто совсем занемела, и, когда он спрыгнул на землю, они
совсем не держали его. Он рухнул как подкошенный, попутно ударившись головой
о ствол.
— Ах! — сказала Роксана Косс, бросившись перед ним на колени и
приложив руки к его голове. Она чувствовала, как в его висках стучит
кровь. — О боже, я вовсе не имела в виду, чтобы он рушился с дерева!
Господин Осокава заметил улыбку на губах мальчишки. Она едва проступила, а
потом немедленно была изгнана с губ. При этом глаза оставались закрытыми.
— Скажите ей, что с ним все в порядке, — сказал господин Осокава
Гэну. — И скажите ему, что он вполне может уже встать.
Гэн помог Сесару занять сидячее положение, прислонив к стволу дерева, как
тряпичную куклу. Ссадина на голове не помешала ему открыть глаза. Роксана
Косс стояла на коленях рядом с ним так близко, что, казалось, он может
заглянуть ей внутрь. Заглянуть в голубизну ее глаз! На расстоянии они
казались ему не столь глубокими, не столь таинственными. Она все еще была
одета в белую пижаму и халат, и не более чем в десяти сантиметрах от его
носа пижама образовывала у нее на груди букву У, и он видел то место, где
сходились ее груди. Интересно, а кто этот старый японский господин, который
ни на минуту от нее не отходит? Он так похож на президента. Сесар всегда
подозревал, что
он и есть президент, невзирая на всю ту
ложь, которую о нем плели. Президент всегда находился рядом с ними, всегда
был в их руках.
— А теперь внимание! — сказала она, а переводчик перевел это на
испанский. Она пропела пять нот, чтобы он прослушал и повторил вслед за ней.
Он мог видеть таинственную пещеру ее рта, влажную и розовую, и завороженно
замер. Такое интимное место.
Он открыл рот и что-то прокаркал, потом дотронулся пальцами до своей головы.
— Все правильно, — вздохнула она. — Ты сможешь петь позже. А
у себя дома ты пел, перед тем как прийти сюда?
Разумеется, он пел, как все люди, не думая о том, что поет. Просто занимался
каким-нибудь делом и пел. Он умел подражать голосам других людей,
передразнивал радио. Но это нельзя назвать пением, он просто смешил своих
близких.
— А он хочет учиться? Есть ли у него желание долго и усердно работать,
чтобы мы могли понять, есть ли у него голос?
— Работать с ней? — спросил Сесар. — Вдвоем?
— Надо полагать, что при этом будут присутствовать и другие люди.
Сесар тронул Гэна за рукав.
— Скажите ей, что я очень стесняюсь. Скажите ей, что мне лучше работать
только с ней вдвоем.
— Когда ты выучишь английский, то скажешь ей об этом сам, —
ответил Гэн.
— Что он хочет? — вмешался в разговор господин Осокава. Он встал
так, чтобы солнце не падало Роксане в глаза.
— Всякую ерунду, — сказал Гэн. Потом обратился к мальчику по-
испански: — Да или нет? Хочешь ли ты, чтобы она учила тебя петь?
— Разумеется, хочу, — ответил Сесар.
— Мы начнем сегодня же, — сказала Роксана. — Начнем с
гамм. — Она похлопала рукой по руке Сесара. Он снова побледнел и закрыл
глаза.
— Пусть отдохнет, — сказал господин Осокава. — Парнишке надо
поспать.
Лотар Фалькен приложил обе ладони к стене и начал отжиматься. Затем он стал
делать растяжки, наклоны, касаясь земли кончиками пальцев, качал бедрами,
приседал и пружинил на согнутых ногах. Почувствовав, что его ноги достаточно
разогрелись, он побежал по траве босиком. Солдаты сперва насторожились,
направили свои винтовки в его сторону, но он продолжал бегать, не обращая на
них внимания. По сравнению с обычными городскими садами этот сад был очень
велик, но все-таки недостаточно для полноценного спортивного бега. За
несколько минут Лотар сумел обежать его кругом, голова высоко поднята, руки
согнуты на груди. Он был поджарым человеком с длинными, красивыми ногами, и
хотя никто этого не замечал, пока он лежал на диване, но здесь, когда он
печатал круги по вице-президентскому саду в ярком солнечном свете, всем
стало ясно, что немецкий производитель лекарств бывший спортсмен. С каждым
кругом он чувствовал, как сила возвращается к нему, как наливаются мускулы,
как кровь насыщается кислородом. Ноги приходилось выбрасывать высоко вверх,
ведь они утопали в высокой траве. Через некоторое время его примеру
последовал Мануэль Флорес из Испании. Сперва он бежал вровень с ним, потом
далеко отстал. К ним присоединился Симон Тибо, который оказался почти таким
же сильным бегуном, как Лотар. Виктор Федоров передал сигарету своему другу
и тоже пробежал два круга. Такой чудесный день, бегать одно удовольствие! Он
сломался на том самом месте, откуда начал, сердце начало бешено колотиться,
воздуха не хватало.
Пока другие бегали, Рубен Иглесиас полол одну из своих многочисленных клумб.
Конечно, это ничто по сравнению с тем объемом работ, которые здесь
предстоят. Оскар Мендоса и молодой священник решили ему помочь.
— Ишмаэль! — позвал вице-президент своего друга. — Что это ты
там стоишь и подпираешь стену? Иди сюда и поработай немножко! Твоей
винтовкой, которой ты так гордишься, мы можем аэрировать почву.
— Не подкалывай парня! — осадил его Оскар Мендоса. — Он
единственный, кто мне нравится.
— Вы же знаете, что я не могу подойти! — крикнул Ишмаэль,
перебрасывая винтовку с одного плеча на другое.
— Да вполне ты можешь подойти! — не унимался Рубен. — Ты
просто не хочешь марать руки. Ты держишь их чистыми для игры в шахматы. Ты
просто лентяй! — Рубен улыбнулся мальчишке. Ему действительно хотелось,
чтобы тот подошел. Он бы показал ему, какие растения полезные, какие нет. Он
осознал, что воспринимает Ишмаэля как своего сына, собственного сына. Просто
они оба вляпались в пренеприятнейшую историю, но люди наверняка все поймут,
если им как следует объяснить. И в его большом доме найдется место для еще
одного ребенка.
— Я и так работаю, — сказал Ишмаэль.
— Я его видел в работе, — сказал Оскар Мендоса, счищая с рук
налипшую грязь. — Он делает больше всех остальных. Он не слишком
крупный, но здоров как бык и к тому же смышленый. Попробуй быть несмышленым,
если побеждаешь в шахматных партиях. — Большой человек приблизился к
стене. — Ишмаэль, — сказал он, — я дам тебе работу, если ты,
конечно, захочешь. Когда все закончится, приходи ко мне работать.
Ишмаэль привык к тому, что его постоянно дразнят. В детстве его жестоко
дразнили собственные братья. Немало он натерпелся и от товарищей по отряду.
Однажды они назвали его бадьей, связали ноги и бросили в колодец, с
интересом наблюдая за тем, как его голова погружается в холодную воду. Но
шутки вице-президента ему нравились, потому что, подкалывая его, он тем
самым как будто отличал его от других. Но вот Оскар Мендоса не вызывал в нем
такого доверия. У него такое выражение лица, что непонятно, шутит он или
нет.
— Так ты хочешь получить работу? — спросил Оскар Мендоса.
— Он не нуждается в работе, — ответил вместо него Рубен,
откладывая в сторону кучу сорняков. В словах Мендосы он увидел свой
шанс. — Он будет жить со мной. И у него будет все, что нужно.
Двое мужчин посмотрели друг на друга и поняли, что оба говорят серьезно.
— Работа нужна всем людям, — возразил Мендоса. — Он будет
жить с тобой и работать на меня. Тебе нравится такой вариант, Ишмаэль?
Ишмаэль упер винтовку в землю и посмотрел на них. Он будет жить в этом доме?
Они позволят ему остаться? У него будет работа, и он сможет самостоятельно
зарабатывать себе на жизнь? Он знал, что ему следует теперь засмеяться и
сказать, чтобы они оставили его в покое. Или нет, лучше самому обратить все
это в шутку и ответить так: нет, он ни за что на свете не станет жить в
таком смертельно скучном месте. Это единственный способ достойного
поведения, когда тебя дразнят. Высмеять самих насмешников. Но он не мог. Ему
так хотелось верить, что они говорят правду!
— Да. — Это все, что он смог из себя выдавить.
Оскар Мендоса и Рубен Иглесиас пожали друг другу грязные руки.
— Мы скрепляем рукопожатием наше соглашение на твой счет, — сказал
Рубен. Его голос не мог скрыть, насколько он счастлив. — Так сказать,
подписываем и ставим печать. — Теперь у него будет еще один сын. Он его
усыновит по закону. Его имя после этого станет: Ишмаэль Иглесиас.
Священник, который наблюдал за всем происходящим со стороны, сел на корточки
и сложил на коленях руки. У него похолодело в груди, сердце сжалось от
страха. Они не должны были говорить с Ишмаэлем обо всем этом. Они забывают,
в каких обстоятельствах находятся. Ситуация разрешится благополучно только в
том случае, если все останется как есть, без изменений. Нельзя говорить о
будущем, потому что говорить о нем — все равно что его спугнуть.
— А пока мы здесь, отец Аргуэдас сможет научить тебя катехизису. Не
правда ли, святой отец? Сейчас мы пойдем домой, а после урока вместе
пообедаем. — Рубен Иглесиас полностью погрузился в сочиненную им
историю. Ему захотелось позвать жену и рассказать ей такие радостные
новости. Он попросит Месснера, а Месснер позовет сюда его жену. Когда она
увидит парня, то наверняка сама в него влюбится.
— Разумется, научу, — сказал священник. Голос его был слаб, но
никто этого не заметил.
10
Господин Осокава мог сам теперь находить дорогу в темноте. Бывали ночи,
когда он нарочно закрывал глаза, вместо того чтобы напрягать зрение, пытаясь
разглядеть в темноте предметы. Он знал расписание и привычки всех
террористов, куда они ходят и где спят. Он знал, кто из них предпочитает
спать на полу, и, не колеблясь, перешагивал через него очень осторожно. Он
ощупывал углы комнат кончиками пальцев, избегал скрипучих половиц, мог
отодвинуть дверную щеколду так тихо, что шум сливался с шорохом листьев за
окном. Он теперь так искусно передвигался по дому, что, не будь у него
определенной цели, он все равно бы поддался искушению и начал бродить из
комнаты в комнату просто потому, что ему это удавалось. Стоит ему только
захотеть, порой думал он, и он преспокойно сбежит — просто откроет дверь,
выйдет в сад, подойдет к воротам и окажется на свободе. Но он этого не
хотел.
Все свои навыки он приобрел с помощью Кармен, которая взялась его учить, не
прибегая к услугам переводчика. Когда учишь человека быть осторожным, слова
не нужны. Всему, что требовалось уметь доведенному до безрассудства
господину Осокаве, Кармен научила его в два дня. Он продолжал таскать с
собой свой блокнот, добавлял туда каждое утро по десять испанских слов, но
мозг его всячески противился их заучиванию. А вот к молчанию у него был
настоящий талант. Он мог прочитать одобрение или предупреждение в глазах
Кармен, правильно истолковать легкое касание ее рук. Она научила его
двигаться по дому на виду у всех и при этом оставаться невидимым. Для этого
требовалось смирение. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы кто-то
заметил, где ты находишься и куда направляешься. Прежде господин Осокава не
замечал, что Кармен в совершенстве владеет этим искусством, ведь искусство в
том и состояло, чтобы никто тебя не замечал. Неимоверно трудно красивой
молодой девушке почти не привлекать к себе внимания в доме, полном мужчин.
Тем не менее Кармен могла спокойно пройти мимо любого парня, и он забывал о
ней через минуту после того, как он замечал и оценивал ее красоту. Когда
Кармен шла по комнате, не желая себя обнаружить, то почти не вызывала
колебаний воздуха вокруг себя. Она не кралась. Не пыталась спрятаться за
роялем или за спинкой кресла. Она шагала по центру комнаты, ни о чем не
спрашивала, ровно держала голову, не производила ни малейшего звука. По
существу, она преподавала ему этот урок с тех самых пор, как они вместе
оказались в одном доме, но только теперь он ее как следует понял.
Она вполне могла бы и дальше провожать его наверх каждую ночь. Она сама
сказала об этом Гэну. Но все же лучше, что он научился проделывать этот путь
самостоятельно. Ничто не делает человека таким неуклюжим, как страх, а она
научила его не бояться.
— Выдающаяся девушка! — повторял Гэну господин Осокава.
— Похоже, что так, — отвечал Гэн.
Господин Осокава награждал его едва заметной понимающей улыбкой и
притворялся, что им больше нечего сказать друг другу. Это тоже входило в
число условий их негласного договора. Частная жизнь. Теперь у господина
Осокавы была своя частная жизнь. Разумеется, она была у него и раньше, но
теперь он ясно понимал, что в его прежней жизни не было ничего, что могло бы
действительно считаться частным делом. Это не значит, что у него раньше не
было секретов. У него они оставались и теперь. Но теперь у него появилось
нечто, что являлось не только его достоянием, но принадлежало в той же
степени еще одному человеку. Это нечто настолько глубоко вошло в его плоть и
кровь, стало столь органичной и неотъемлемой его частью, что было бы просто
бессмысленно пытаться рассказать об этом кому-то еще. Его волновал вопрос:
неужели у всех людей есть своя частная жизнь? Он задумывался о том, имеет ли
его жена свою частную жизнь. Вполне возможно, что все эти годы он был одинок
и даже не знал, что вокруг существует другой, настоящий мир, о котором ему
никто не удосужился рассказать.
В первые месяцы своего заключения он крепко спал все ночи напролет, но
теперь он научился засыпать, когда нужно, и просыпаться в кромешной тьме без
помощи будильника. Очень часто он, проснувшись, отмечал, что Гэна уже нет на
месте. Тогда он вставал и тоже уходил, спокойно и бесшумно, не вызывая ни у
кого ни малейших подозрений, а даже если бы кто-нибудь его увидел, то
наверняка подумал бы, что он направляется в туалет или выпить стакан воды.
Он перешагивал через своих товарищей и шел через кухню к черной лестнице.
Однажды он увидел под дверью посудной кладовки свет, и ему показалось, что
там кто-то шепчется, но он не стал задерживаться и выяснять, в чем дело. Это
его не касалось, не препятствовало его намерению оставаться невидимым. Он
скользил вверх по черной лестнице. Никогда еще он не чувствовал себя в своей
шкуре так уютно. Однажды ему пришло в голову, что он никогда еще не был
столь живым и вместе с тем столь бесплотным, похожим на привидение. Как было
бы замечательно, если бы он мог карабкаться по этой лестнице до скончания
века, всегда оставаясь любовником, спешащим на свидание к своей
возлюбленной. Он был невыразимо счастлив, и каждый шаг по лестнице делал его
еще счастливее. Ему хотелось остановить время. Но и абсолютно переполненный
своей любовью, он не мог полностью избавиться от мысли, что на самом деле
каждую ночь, проведенную вместе, им следует рассматривать как чудо — по
тысяче разных причин, самая главная из которых заключалась в том, что когда-
нибудь это закончится. Закончится для них. Он старался не давать воли
мечтам: он получит развод; будет следовать за своей любовью из одного города
в другой, будет сидеть на первом ряду в каждом оперном театре, где она
выступает. Он был бы счастлив сделать это, бросить все к ее ногам. Но вместе
с тем он прекрасно понимал, что сейчас все они находятся в экстраординарных
обстоятельствах и что если ему когда-нибудь суждено вернуться к прежней
жизни, то там все наверняка будет по-другому.
Как правило, когда он открывал дверь в ее комнату, в его глазах стояли
слезы. И он был благодарен темноте за то, что она их скрывала. Он не хотел,
чтобы Роксана видела, что с ним происходит что-то неладное. Она подходила к
нему, он зарывался заплаканным лицом в ее пахнущие лимоном волосы. Он был
влюблен и никогда еще в своей жизни не испытывал к другому человеку такой
нежности. И никогда не получал такой нежности взамен. Может быть, частной
жизни и не суждено длиться вечно. Может быть, она достается всем понемножку,
а потом оставшиеся дни люди проводят в воспоминаниях.
В посудной кладовке Кармен и Гэн приняли решение: два часа они
неукоснительно тратят на учение и только потом занимаются любовью. Кармен
по-прежнему относилась с полной серьезностью к своим занятиям и
демонстрировала необычайные успехи. Запинаясь и хромая, но она могла уже
прочесть целый абзац, не прибегая к помощи Гэна. Она с головой погрузилась в
изучение английского и уже знала с десяток глаголов во всех формах и около
сотни существительных и других частей речи. Кроме того, она не оставляла
надежд взяться за японский, чтобы разговаривать с Гэном на его родном языке,
когда все это закончится и они по ночам будут спать в одной постели. Гэн
точно так же был тверд в своем намерении продолжать уроки. Просто
безрассудно зайти так далеко и в одночасье бросить все только из-за того,
что у них любовь. А что такое, собственно, любовь? Желать самого лучшего для
предмета своей любви, помогать друг другу добиться успехов в жизни. Нет, они
ни за что не откажутся от двух часов занятий, и не имеет значения, чем они
хотят заниматься на самом деле. Сперва занятия, а потом сколько угодно
свободного времени на то, что им нравится. Кармен стащила с кухни таймер для
варки яиц. Работа прежде всего.
Сперва испанский язык. Кармен отыскала множество школьных учебников,
сложенных в стопку в комнате дочери вице-президента. Тоненькие книжечки с
нарисованными на обложке щенками и одна более толстая с чистыми
разлинованными страницами, предназначенная, чтобы практиковаться в
чистописании. Девочка успела использовать в ней только пару страниц. Она
написала алфавит, цифры и свое имя —
Имельда Иглесиас
— несколько раз
подряд красивыми закругленными буквами. Кармен тоже приписала свое имя
внизу, а также слова, которые диктовал ей Гэн:
pescado
—
рыба
,
calcetin
—
носок
,
sopa
—
суп
. Он хотел всего лишь поцеловать ее в
шею. Он не собирался прерывать урок. Она склонялась над тетрадью, пытаясь
выводить буквы не менее красиво, чем восьмилетняя дочь вице-президента. На
страницу упали две пряди густых волос. Кармен не обратила на это внимания и
от усердия закусила нижнюю губу. Он мучился в это время вопросом, можно ли
умереть от чрезмерного желания. В этом узком пространстве его нос хорошо
различал запахи: вот лимоны и пыль, вот ее выгоревшая на солнце униформа, а
вот нежный аромат ее кожи. Тридцать секунд, чтобы поцеловать ее в шею. Он не
просит слишком многого. Он даже не возражает, если она будет продолжать
писать. Он поцелует ее совсем легко, ее карандаш даже не оторвется от
страницы.
Когда она подняла голову, то увидела его лицо совсем близко от себя и больше
уже не могла вспомнить продиктованное ей слово. Но даже если бы он повторил
его снова, она бы все равно не сумела его написать, она забыла, как пишутся
буквы. Помочь ей мог только поцелуй, один-единственный поцелуй, который
прояснил бы ей задачу. Тогда она снова сможет вернуться к своей работе. Она
была совершенно уверена, что благодаря всего лишь одному поцелую она сможет
проучиться всю ночь. Она не станет от этого худшей ученицей. Больше она уже
не могла думать о буквах. Ее голова была занята только деревьями, травой,
черным ночным небом и запахом жасмина, как было в ту ночь, когда он впервые
стащил с нее через голову рубашку, упал на колени и начал целовать ее груди
и живот.
— Картина, — сказал Гэн нетвердым голосом.
Возможно, в ее обучении применялись методы, ей мало понятные, как в
дрессировке полицейских собак, и при слове
пирог
она совершенно потеряла
голову, потому что как только она его произнесла, то тут же оказалась в его
объятиях, тетрадь и карандаш покатились по полу. Они просто пили друг друга
жадными, ненасытными глотками, сплетали языки, катались по полу,
наталкиваясь на нижние полки, уставленные аккуратными стопками обеденных
тарелок.
В эту ночь они больше не возвращались к занятиям.
Поэтому на следующую ночь они договорились по-другому: час занятий, и только
потом можно позволить себе немножко любви. Оба были настроены очень
серьезно. Но выдержали минуты на три дольше, чем в предыдущую ночь. Они
впадали в отчаяние, умирали от любовного голода, крепились, как могли, но
все равно продолжали делать то, что делали.
Они отводили на занятия все более и более короткие отрезки времени, но в
каждой попытке терпели неудачу, пока Гэн не предложил начать с занятий
любовью, а потом переходить к занятиям языковым. Этот план показал себя тоже
не с лучшей стороны. Очень часто в середине ночи они засыпали, тесно
прижавшись друг к другу. Как солдаты на поле брани, они оставались лежать
там, где их сразила пуля. В другие ночи им хотелось повторить свои любовные
игры: первый раз забывался сразу же после его завершения, но в таких случаях
они все-таки успевали кое-что сделать в промежутке. Ближе к рассвету они
целовали друг друга на прощание, и Кармен уходила спать в коридор под дверь
Роксаны Косс, а Гэн возвращался на пол рядом с диваном господина Осокавы.
Иногда они фиксировали легкий шорох его шагов, когда он спускался вниз по
лестнице. Иногда Кармен видела, как он проходит мимо нее в холле.
Знал ли об этом кто-нибудь еще в доме? Возможно, но все помалкивали. Они
подозревали только Роксану Косс и господина Осокаву, которые, не стесняясь,
держались в присутствии других за руки или обменивались быстрыми поцелуями.
Гэна и Кармен подозревали разве лишь в том, что они помогают устраивать им
свидания. Роксана Косс и господин Осокава, хотя и безучастные ко всему,
происходящему кругом, все же принадлежали к одному с ними племени — племени
заложников. Так много мужчин было влюблено в нее, что никто не удивился,
когда сама она влюбилась в одного из них. Но с Гэном и Кармен дело обстояло
совсем иначе. Несмотря на то что командиры не могли обходиться без
переводческих услуг Гэна и заставляли постоянно совершенствовать свои
секретарские навыки, несмотря на то что они находили его исключительно
блестящим и приятным молодым человеком, все же заложники никогда не
забывали, что он член их семьи. И несмотря на то что многие из них едва
замечали Кармен, несмотря на ее манеру всегда опускать глаза, на нежелание
тыкать в них своим оружием, когда командиры отдавали приказ привести кого-
нибудь к себе, она все равно была частью чуждой им силы.
Постепенно условия жизни становились лучше для всех заложников, а не только
для влюбленных. Входная дверь, однажды открывшись, теперь открывалась
регулярно. Каждый день все выходили на свежий воздух и грелись на солнышке.
Лотар Фалькен убедил остальных бегать вместе с ним. Каждый день он заставлял
их делать комплекс упражнений, а затем пробежку вокруг дома. Террористы
играли в футбол с мячом, который они нашли в подвале дома, и случалось, что
обитатели дома устраивали матчи, террористы против заложников, но, поскольку
террористы были гораздо моложе и тренированнее, они всегда выигрывали.
Теперь, приходя к ним, Месснер, как правило, находил всех в саду. На сей раз
священник оторвался от вскапывания клумбы и махнул ему рукой.
— Что творится в мире? — спросил отец Аргуэдас.
— Нарастает нетерпение, — ответил Месснер. Его испанский с каждым
днем улучшался, но все-таки он спросил, где Гэн.
Отец Аргуэдас указал на распростертую под деревом фигуру.
— Спит. Просто ужасно, насколько они его заездили со своей работой. И
вас тоже. Вас тоже заездили. Не сочтите это за бестактность, но вы выглядите
усталым.
Действительно, с некоторых пор Месснер утратил то хладнокровие, которое так
успокаивающе действовало на заложников. За эти четыре с половиной месяца он
постарел на десять лет, и, хотя всех остальных происходящее, казалось,
заботило все меньше и меньше, он терзался день ото дня сильнее.
— Это солнце влияет на меня не очень благоприятно, — сказал
он. — Все швейцарцы рождены, чтобы жить в тени.
— Да, жарко, — согласился священник. — Зато растения
чувствуют себя превосходно. Дождь, солнце, засуха — им все нипочем, растут
без удержу.
— Не хочу отрывать вас от вашей работы. — Месснер тронул отца
...Закладка в соц.сетях
