Жанр: Любовные романы
Жар твоих объятий
...шее. Едкий запах почти исчез. Не имея ни
малейшего представления, какую смесь он наложил на ее волосы, она тем не менее
решила, что больше не позволит ему
дотрагиваться до них. Филаделфия поднялась, взяла в руки одеяло и увидела на нем
светлые полосы, которых раньше не
было. Вероятно, одеяло выгорело на солнце. Филаделфия чувствовала, что прошло
гораздо больше пятнадцати минут, но
сколько именно, она не знала. Скорее всего время близилось к ленчу. Она должна
спешить и успеть вымыть волосы, если
хочет сесть за стол вместе с ним.
Быстрыми шагами она пересекла лужайку, думая о том, как хорошо быть летом
за городом, когда солнце и свежий
воздух обостряют все чувства. К примеру, кожу на ее голове слегка пощипывало от
солнца, а настроение было таким же
легким, как и бабочка, примостившаяся у нее на носу. С каким наслаждением она
разделит компанию Эдуардо Тавареса во
время ленча! Она ускорила шаг, боясь опоздать хоть на минуту.
Сидя за накрытым столом, Эдуардо терпеливо ждал. Филаделфия передала, что
присоединится к нему, но, возможно,
немного опоздает. Он надеялся, что она осталась довольна его утренней работой.
Еще немного, и она будет выглядеть так,
словно родилась блондинкой.
Он уже даже определил роли, которые они будут играть в Саратоге, но пока
не был готов рассказать ей об этом. С
начала июня и до конца июля туда устремятся мамаши с детьми, а август - самый
подходящий месяц для их поездки. Это
был месяц, когда в город приезжали тысячи богатых семей и люди, играющие на
скачках или в карты, карманы которых были
полны денег, и им не терпелось с ними расстаться.
Эдуардо задумчиво барабанил пальцами по белой скатерти, решая, насколько
им необходима эта поездка в Саратогу.
Возможно, что и нет. Филаделфия научится любить его за оставшиеся дни, которые
они проведут вместе здесь, на реке. Если
такое случится, то дальнейший маскарад им не нужен. Гордость не позволяла ему
принуждать ее, но сейчас все колебания
исчезли. Справки, которые она навела о Ланкастере, служили прямым
доказательством того, что она не верит в виновность
своего отца и не поверит, пока все сама не узнает. Он хотел ее, и он должен ее
заполучить. Эдуардо чувствовал, что она с
нежностью относится к нему. Постепенно, шаг за шагом, он превратит эту нежность
в страсть, которая доведет их до
сумасшествия, пока правда не выплывет наружу.
Громкий крик из коридора, в который выходила столовая, заставил Эдуардо
вскочить на ноги. И в этот самый момент
Филаделфия ворвалась в комнату. Ее шатало, волосы спутанной гривой разметались
по плечам и спине, и она стонала, как от
смертельной боли. В одной руке у нее была щетка для волос, в другой - зеркало.
Она налетела на него с кулаками:
- Посмотрите на меня! Посмотрите, что вы со мной сделали! - Эдуардо от
удивления сглотнул. Половина ее
длинных волос была почти белой в то время как другая половина сохранила
естественный каштановый цвет. Увидев ее
плачевный вид, он снова сглотнул.
- Вы... вы пренебрегли моими инструкциями, сеньорита. Я предупредил вас,
чтобы вы лежали не больше пятнадцати
минут, прежде чем мыть волосы. Не более.
Филаделфия скорчила злобную гримасу.
- Но вы не сказали, что со мной может произойти такая ужасная вещь! Вы
погубили меня!
- Каким образом? - спросил он, отводя взгляд. - Это можно легко исправить,
По моему мнению, вы выглядите
несколько необычно. Эффект просто... Вы мне напоминаете...
- Тигра! - закричала она. - Тигра! Или зебру!
Эдуардо разразился таким смехом, что на столе зазвенел фарфор. Филаделфия
смотрела на него как на исчадие ада. Он
посмел смеяться над ее унижением и попранной гордостью.
Эдуардо отвернулся, стыдясь, что ведет себя как мальчишка. Вид у нее был
непередаваемый. В какой она, должно
быть, ярости! Правда, и он тоже начал злиться. Приступ веселья прошел, и он
повернулся к ней, чтобы попросить извинения.
Сначала Эдуардо не понял, почему она вздрагивает, так как ее лицо, залитое
слезами, закрывали упавшие на него
волосы. Но тут она зарыдала громко и отчаянно, как рыдают дети. Она проронила
только две слезинки из-за потери Генри
Уортона и ни одной в день, когда принимала участие в аукционе, на котором
продавались ее дом и имущество. Мой Бог! Ему
никогда не приходило в голову, что женщина может так серьезно относиться к своим
волосам.
Он медленно подошел к ней, каждую минуту ожидая, что Филаделфия запустит в
него зеркалом, но она этого не
сделала и, когда он приблизился к ней вплотную и обнял за талию, обессиленно
припала к его груди.
Одной рукой он крепко прижал ее к себе, второй потянулся к обеденном
стулу. Подвинув стул, он сел на него и усадил
Филаделфию к себе на колени. Все это время она безутешно рыдала, словно ее
сердце разбилось на маленькие кусочки.
Он погладил рукой нежную округлость ее щеки и потерся подбородком о ее
лоб.
- Menina, не плачь. Твои слезы разрывают мне сердце. Не плачь, моя
маленькая девочка. Пожалуйста.
Оставив английский, он перешел на более выразительный португальский язык,
который позволял ему высказать всю ту
нежность, которая накопилась у него на сердце. Шепча ласковые слова, он
продолжал целовать ее испорченные волосы.
Начав плакать, Филаделфия уже не могла остановиться. Она так разозлилась,
когда поняла, что произошло с ее
волосами. Выплакав все слезы, она чувствовала себя опустошенной. Рыдания перешли
в икоту, и она мотала головой, пытаясь
избавиться от нее. Когда он взял ее за подбородок, она была ему признательна за
сочувствие.
- Успокойся, menina. Я разрешу эту проблему завтра. - Он заглянул в
заплаканные глаза. - Еше один или два слоя
краски, и никто никогда не узнает о нашей сегодняшней неудаче.
Филаделфия кусала губы, стараясь остановить их дрожь.
- Я... я... я выгляжу как драная кошка.
Эдуардо прикусил язык. Она больше напоминала ему горностая во время
линьки, но он не решился сказать ей об этом,
боясь, что такое сравнение ей вовсе не понравится.
- Я люблю кошек, - сказал он, нежно гладя ее по голове. - На самом деле
ничего страшного не произошло, -
прошептал он ей на ухо, наслаждаясь тем, что держит в руках живую теплую
женщину. - А сейчас не перейти ли нам к
ленчу?
Филаделфия покачала головой. Она пришла к заключению, что потерять
самообладание ужасно, но восстановить его
тоже не просто.
- Лучше я пойду пока прилягу, - ответила она.
- Только не на солнце, - рискнул заметить он. Филаделфия поднялась с его
колен и, тряхнув головой, откинула
волосы за спину.
- К тому времени мои волосы будут готовы для нашего следующего
эксперимента, - сказала она.
Эдуардо кивнул.
- И я полагаю, что вы все продумаете, прежде чем начать новый эксперимент.
Он снова кивнул.
- Не забудьте также хорошо меня проинструктировать, иначе я останусь
лысой.
Она повернулась и вышла из комнаты. Эдуардо долго смотрел на свои колени.
Как это ни печально признавать, но ему
сейчас хотелось, чтобы она подольше плакала. Тогда бы он смог целовать ее губы
и, возможно, вызвал бы у нее ответную
страсть. Мой Бог! Женщины!
Уже одетая на ночь, Филаделфия посмотрела на поднос с остатками обеда, а
затем перевела взгляд на закат. Наступали
сумерки, но лучи солнца еще пробивались сквозь гряду серо-голубых облаков. После
сцены, произошедшей утром, у нее не
было мужества снова встретиться с Эдуардо Таваресом. Завтра утром она будет
чувствовать себя по-другому. Кроме того, ей
совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь еще видел ее с такими волосами, пусть это
даже трое слуг, которых Эдуардо нанял
прислуживать им. Если ему удастся искупить свою вину, тогда она будет обедать в
столовой, а пока предпочитает сумерки и
тени.
Часы, проведенные в одиночестве, дали ей возможность поразмыслить и
построить планы на будущее. Она решила не
ехать в Саратогу с Эдуардо Таваресом. Одного приключения с ним вполне
достаточно, чтобы она убедилась, что у нее нет ни
малейшего желания участвовать в жульничестве. Сейчас, когда у нее есть свой
собственные деньги, она сможет установить
авторство двух других писем, имеющихся в ее распоряжении. Правда, половина из
четырех тысяч долларов, которые ей
вручил Эдуардо, уже предназначена для другой цели: она намеревалась перевести их
своему адвокату в Чикаго, чтобы он
выступил в защиту чести ее отца и доказал несостоятельность его долгов. Затем
она расплатится с сеньором Таваресом за
купленную ей одежду. Она должна обязательно расплатиться с ним, тем более что
покидает его так внезапно. Оставшихся
денег хватит на какое-то время, если тратить их с умом.
Филаделфия убедила себя, что все хорошо обдумать можно только в
одиночестве, лучше всего ночью, но на самом
деле она опасалась, как бы не произошло худшее.
Собравшись с духом, Филаделфия поднялась, подошла к двери и закрыла ее на
ключ, затем из потаенного места
вытащила портмоне. Открыв его, она просунула руку за подкладку, где сделала
специальный надрез, и вытащила письма,
потом подошла к столу и сделала ярче свет в лампе.
Одно за другим она разложила их на столе. Содержание первого она знала
наизусть, но почему-то ей казалось, что,
разложенные в ряд, они дадут ей больше информации, чем каждое в отдельности.
Филаделфия быстро пробежала глазами письмо Ланкастера и отложила его в
сторону. Развернув второе письмо, она
изучила его содержание. Тон письма был запугивающим, и в нем приказывалось
помнить о клятве молчания, а также
упоминались "проклятый бразилец" и "нервирующие дураки". Оно заканчивалось
предложением стойко перенести
свалившееся несчастье и "не ворошить прошлое". Под письмом стояла небрежная
подпись - Макклауд.
Филаделфия с отвращением отбросила письмо. Фамилия Макклауд была ей
знакома. Нахмурив брови, она задумалась.
Почему она ей знакома? Вероятно, Макклауд был деловым партнером отца. По тону
письма можно было судить, что
отправитель не относится к тем людям, с которыми бы отцу захотелось вести дела.
По ее мнению, он бы не стал сотрудничать
и с Ланкастером. Какая связь между этими письмами?
Она посмотрела на дату письма: седьмое июня тысяча восемьсот семьдесят
четвертого года. Оно было написано более
года назад. Филаделфия взяла в руки письмо Ланкастера. Оно было датировано
четырнадцатым апрелем тысяча восемьсот
семьдесят четвертого года. В апреле прошлого года Ланкастер был еще жив. Письмо
Макклауда датировалось июнем того же
года. Генри Уортон написал, что Ланкастер умер год назад. Значит, это произошло
где-то между серединой апреля и июнем
прошлого года. Была ли смерть Ланкастера "свалившимся несчастьем", о котором
упоминал в своем письме Макклауд? По
спине Филаделфии пробежал холодок.
Если бы она только поговорила с Генри Уортоном, прежде чем уехать из НьюЙорка,
она могла бы узнать, когда и как
умер Ланкастер. Люди умирают каждый день, кто естественной смертью, кто от
болезни, несчастного случая - дюжина
различных, но таких обычных причин. У нее нет повода подозревать, что Ланкастер
был убит. Эдуардо Таварес сказал, что он
читал в газетах о скандале, связанном со смертью Ланкастера. Стоит ли
расспрашивать его о нем, когда в письме Макклауда
упоминается "проклятый бразилец"? Есть ли какая-то связь между Макклаудом и
Таваресом?
Филаделфия встряхнула головой, чтобы разогнать подозрения. Она уже
начинает фантазировать. Так можно дойти до
того, что она начнет подозревать каждого человека. И однако, почему он упоминает
какого-то бразильца? Она не
припоминает, чтобы ее отец когда-нибудь говорил об этой стране. Правда, он
однажды отказался от камня, который ему
прислали из Рио-де-Жанейро.
Сердце Филаделфии больно сжалось, и кровь быстрее побежала по жилам. Так
оно и есть! Она была пятилетней
девочкой, когда в первый и последний раз видела Макклауда. Он пришел с визитом к
отцу на Рождество. Она помнит его
раскатистый смех в тихом, полном достоинства доме, который никогда прежде не
слышал таких грубых звуков. Помнится,
тогда он принес ей леденцы, мятные лепешки и куклу, одетую в платье из
шотландки. Но с еще большей отчетливостью она
помнит, как отец реагировал на подарок, который Макклауд привез ему. Это был
небесно-голубой камень размером с
мужскую ладонь. Отец отпрянул от камня, словно тот должен был взорваться, затем
выругался, чего она от него вовек не
слышала, и выгнал ее из комнаты. На следующее утро Макклауд исчез, а с ним
исчезли и ее подарки. Как она могла это
забыть? Она плакала много дней из-за потери куклы в клетчатом платье.
Филаделфия взглянула на стол и осторожно взяла третье письмо. На нем
отсутствовал почтовый штемпель, но оно
было датировано днем смерти отца. Это письмо было самым таинственным из всех и
скорее напоминало какую-то
неизвестную цитату:
"Одним из наказаний является то, что виноватый человек никогда не ведает
покоя. Джунгли скрывают две могилы и
оскверненный алтарь. Возмездие грядет. Вы не найдете мира, пока не превратитесь
в тлен".
Филаделфия зажала письмо в кулаке, чувствуя себя совершенно ошеломленной и
холодной, как ледышка. Она забыла
об этом письме, постаралась вычеркнуть его из памяти, но сейчас боль и
потрясение снова вернулись к ней, и она ощущала
их, словно все случилось только вчера. Ее отец ушел из жизни, сжимая в руке эти
письма. Было ли это специальным вызовом
тем, кто довел его до самоубийства? Она нисколько не сомневалась в том, что он
хотел, чтобы письма были найдены, но кому
они предназначались? Может быть, ей? Может быть, он давал ей ключ к разгадке и
указывал на людей, погубивших его? Или
хотел, чтобы она узнала о том проступке, который он был не в силах вынести?
Именно это запугивающее письмо побудило ее
спрятать их до приезда полиции.
- Нет! - воскликнула Филаделфия, вставая со стула. Думать подобным образом
- означает признать своего отца
виновным в совершении чего-то плохого, чего-то слишком ужасного, что заставило
его уйти из жизни. Она не может
поверить в это. Здесь должно быть другое объяснение.
Возможно, если она поедет в Новый Орлеан и найдет Макклауда, то получит от
него ответы на свои вопросы. Однако
что она скажет человеку, который предупреждал отца "не ворошить прошлое"?
Если бы она только могла рассказать Эдуардо Таваресу всю правду! Но как
она может доверять человеку, если в
письме упоминается какой-то бразилец? Не исключено, что это просто совпадение.
Ведь до сих пор он ничем не выдал свою
причастность к делу отца. И все-таки.
Гитарный перебор проник в се сознание. Нежные звуки лились в открытое окно
с террасы. Она подошла к окну как раз
в тот момент, когда гитарист начал выводить мелодию. Кто играет? Может, один из
слуг, нанятых Эдуардо присматривать за
домом?
В эго время гитарист уже полностью овладел мелодией какой-то песни. Музыка
была быстрой и чудесной. Мелодия
дилась громко и свободно, затем снова звучала тихо и нежно. Это была песня
радости, торжество над злом и мраком.
Когда Филаделфия высунулась из окна, чтобы посмотреть, кто играет, в
мелодию влился голос Песня была на чужом
языке, но баритон, ее поющий, был глубоким и сильным, слегка звенящим на высоких
нотах. Несмотря на сумерки, она
безошибочно узнала его.
Под ее окном на балюстраде террасы сидел Эдуардо Таварес; одна его нога
касалась земли, другая была согнута в
колене, поддерживая гитару. Его пальцы легко и умело перебирали струны, что
говорило о большой практике.
Филаделфия оперлась руками о подоконник и затихла, наблюдая и слушая.
Когда песня кончилась, он шумно перевел
дыхание и тихо рассмеялся, и этот смех отозвался нежностью в ее душе.
Музыка заиграла снова. На сей раз это была медленная томительная мелодия,
которая разливалась в воздухе вечерних
сумерек и затрагивала сокровенные струны в душе.
Филаделфия почувствовала щемящую нежность к ее исполнителю и поняла, что
она предназначается для нее. Звуки
гитары брали за сердце, вытесняя боль и печаль, заполняя его новыми чувствами, и
она забыла обо всем, слушая музыку. Она
затаила дыхание, впитывая звуки прекрасной мелодии. Казалось, что вся его душа
была вложена в эти призывные звуки.
Филаделфия подалась вперед, для чего ей пришлось встать на цыпочки, тело ее
напряглось, она словно купалась в этой
чудесной музыке.
Как только гитара умолкла, ей показалось, что она уже не сможет жить и
дышать без нее. Какое-то время она стояла
неподвижно, ожидая, когда он начнет играть новую мелодию, пока странное
болезненное чувство, охватившее ее, стало
невыносимым. Испугавшись, что музыки больше не будет, Филаделфия устремилась к
двери и дальше вниз, на террасу.
Глава 11
Когда Филаделфия достигла первого этажа, она поняла, что струнные аккорды
гитары едва слышны в темноте пустого
дома. Как охотник, идущий по следу, она осторожно прошла в освещенную
библиотеку, влекомая музыкой Двери библиотеки
были открыты. В прохладном речном воздухе разливались такие чарующие звуки, что
у нее перехватило дыхание. Ей не
хотелось беспокоить Эдуардо, но она ничего не могла с собой поделать и тихо
направилась к двери, остановившись всего в
футе от нее.
Эдуардо сидел на балюстраде в тени - четкий силуэт в рубашке, которая
белела в ночи, слегка сияя, словно впитала в
себя последние лучи закатного солнца. Воротник рубашки был расстегнут, открывая
его стройную крепкую шею.
Филаделфия вспомнила, что, впервые увидев Эдуардо, была покорена его необычной и
экзотической мужской красотой.
С той самой минуты она забыла о здравом смысле и приличиях. Ее поступок не
имел ничего общего с
драгоценностями, или смертью отца, или маскарадом, который позволил ей забыть на
время, что она совершенно одна в
целом мире Она поехала с ним не из-за праздного любопытства или потому, что ей
нечего было больше делать. На то имелась
своя особая причина, и именно по этой причине она сейчас была здесь. Она пришла,
потому что хотела быть с ним.
- Это вы, menina? Выходите и присоединяйтесь ко мне. - Она удивилась,
услышав его приглашение, но потом
сообразила, что ее силуэт был отчетливо виден на террасе в полосе света,
отбрасываемого свечой. Собравшись с духом, она
ступила в ночь.
Не прерывая игры, он сказал:
- Я думал, что вы в кровати, menina. Наверное, я разбудил вас своими
неуклюжими попытками изобразить музыку, и
вы пришли, чтобы запустить в меня рваным башмаком?
Филаделфия не могла сдержать улыбки. Он знал, что играет великолепно, но
ему, как маленькому мальчику, хотелось,
чтобы она похвалила его.
- Вы играете просто изумительно, сеньор.
- Вы действительно так думаете? - Он улыбнулся, и его белые зубы сверкнули
в темноте. - Я учился в Лиссабоне.
- В Лиссабоне? Вы учились музыке?
- Почему это вас удивляет?
- Совсем не удивляет, - ответила она, хотя на самом деле была поражена. -
Обучение музыке скорее женское дело.
- Ах да! Ведь в Америке только женщины учатся играть на арфе, скрипке или
пианино, в то время как мужчины
учатся стрелять, ездить верхом и играть в карты. В моей стране мужчина должен
уметь все. Мы вам кажемся отсталым
народом?
- Я не хотела вас обидеть.
- В таком случае позвольте заподозрить вас в невежестве, сеньорита.
Филаделфия обиделась, но придержала язык. По всей вероятности, она
оскорбила его. Она с неохотой повернулась,
чтобы уйти.
- Куда вы направились? Ночь такая чудесная.
- Я не хочу мешать вам. Просто мне хотелось сказать, что я очарована вашей
музыкой.
- Тогда оставайтесь, и я сыграю для вас. Хотите? Как ребенок, которого
после брани угостили конфетой, она
улыбнулась и ответила:
- Очень хочу.
Он жестом пригласил ее сесть рядом с ним на балюстраду. Но Филаделфия
предпочла держаться подальше от него и
села на покрашенную скамейку.
Первая мелодия, которую он исполнил, была, по его словам, бразильской
народной песней. Он ногой отбивал ритм в
такт незатейливой музыке.
- У этой песни есть слова? - спросила она, когда он кончил играть.
Кивнув, он начал петь.
Она жадно ловила каждое слово, хотя и не знала языка. Он смотрел на нее
своими чудесными черными глазами,
которые светились в полумраке, и у нее создалось впечатление, что слова песни,
которую он пел по-португальски, заставили
бы ее покраснеть, если бы она их понимала.
Закончив играть, он слез с балюстрады и повернулся к ней.
- Потанцуйте для меня, сеньорита. - Филаделфия смущенно покачала головой:
- Я не умею.
- Наверняка умеете. Каждая женщина умеет танцевать. Когда я был ребенком,
женщины моей деревни любили
танцевать. Никто из них, будь то молодая или старая, толстая или уродливая, не
стеснялся этого. Каждая из них знала, что,
танцуя, она становится красивой. Идите сюда, и я научу вас.
Он начал играть новую мелодию, в такт ей передвигая ноги.
- Это так легко. Повторяйте за мной.
Она смотрела на него, но стыдилась сдвинуться с места, хотя музыка и
манила ее. Внезапно гитара замолчала - и он
положил ладонь на струны.
- Пожалуйста, играйте.
- Там, где музыка, должны быть и танцы, - ответил он строго.
- Ну хорошо, - неохотно согласилась она, вставая. - Но предупреждаю вас,
что я не создана для танцев. Думаю об
этом, а ноги делают другое.
- Тогда не думайте, сеньорита, а просто чувствуйте. - Он стал играть
балладу, медленный темп которой действовал
завораживающе. - Отдайтесь музыке всем своим существом.
Эдуардо придвинулся к Филаделфии поближе, и она поняла, что он не даст ей
уйти от вызова, который горел в его
глазах, да и она сама не хотела этого. В том, чтобы танцевать с этим человеком,
да еще под музыку, которую он исполнял,
было что-то неотвратимое.
Однако застенчивость мешала ей двигаться так, как он показывал. Его глаза
неотрывно смотрели на нее, проникая ей
прямо в душу. Как тут можно грациозно танцевать, когда он смотрит на нее с таким
ожиданием?
Эдуардо понял причину ее колебаний и, повернувшись, медленно ушел в
темноту террасы.
- Закройте глаза, menina, и слушайте. Слушайте до тех пор, пока не
почувствуете, что ваши ноги хотят двигаться.
Филаделфия, повинуясь, закрыла глаза и постаралась отдаться музыке.
Он продолжал играть, а она слушала мелодию, но мыслями была далеко отсюда.
Она думала о том, что стоит в темноте
наедине с мужчиной в одной ночной рубашке и пеньюаре, вместо того чтобы лежать в
постели, укрывшись одеялом. Она
думала о том, что если бы его игра на гитаре не была такой завораживающей, она
бы не стояла здесь, чувствуя себя круглой
дурой. И однако, несмотря на смущение и неуверенность в себе, она продолжала
оставаться на террасе.
Его пальцы перебирали струны, они, казалось, шевелили ее юбку, подобно
тому как легкий ветерок рябит гладь озера.
Потоки музыки окутывали ее, заставляя двигаться, и она неуверенно начала
покачиваться, как качается цветок на тонком
стебельке. Внезапно она почувствовала себя в безопасности, а вместе с ней пришла
и уверенность. Уловив ритм, она сделала
несколько робких шажков.
Со сладким чувством одержанной победы Эдуардо наблюдал за ней. "Да! -
думал он. - Вот так. Двигайся как
хочешь, menina. Твои ноги почувствовали музыку. Тебе не надо смотреть на них,
они все сделают сами".
- А сейчас, menina, - раздался из темноты его голос, - поднимите руки.
Ощутите музыку всем своим телом.
Филаделфия улыбнулась от удовольствия и стала медленно покачиваться; скоро
ее руки и ноги пришли в совместное
слаженное движение. Музыка возвысила ее и раскрепостила. Она начала танцевать в
такт убыстряющимся звукам гитары.
С последними аккордами, Эдуардо направился к ней, надеясь, что не спугнет
ее, но с твердым намерением сделать
одну вещь. Когда музыка умолкла, она резко остановилась, чуть не столкнувшись с
ним, глаза ее были закрыты, а на лице
играла таинственная улыбка. Он быстро протянул руку и вынул черепаховые шпильки
из ее волос, распустив тем самым
небрежный узел у нее на затылке.
Вздрогнув, Филаделфия открыла глаза и встретилась с ласковым взглядом его
черных глаз. На какое-то мгновение ей
показалось, что он поцелует ее, и она надеялась на это, но на его губах играла
нежная улыбка, отчего ямочки на щеках стали
заметнее.
- Ты женщина, - сказал он по-португальски. - Ты чувствуешь, как надо
танцевать.
И хотя она не поняла его слов, но почувствовала, что он доволен ею, и эта
похвала придала ей мужества.
Решив больше не принуждать ее, Эдуардо отступил назад и сразу заиграл
новую мелодию.
- Не хотите потанцевать, сеньорита? - спросил он с легким поклоном.
Он показал простой рисунок танца, и Филаделфия повторила его, споткнувшись
только раз. Когда он ободряюще
улыбнулся ей, то она расценила это как подарок, более дорогой, чем жемчуг. Он
продолжил танец, и она повторяла все его
движения, поворачиваясь, когда поворачивался он, кружась и извиваясь, когда
кружился и извивался он.
Как только он поворачивался к ней спиной, она с любопытством рассматривала
его. Она никогда еще не видела, чтобы
мужчина двигался с такой неподражаемой грацией. Модные брюки плотно облегали его
ягодицы, твердые и крепкие.
Не в состоянии отвести от него взгляд, она завороженно наблюдала, как он
легко водит пальцами по струнам, держа
гитару, словно женщину. Он касался Филаделфии своим телом, ускоряя ритм танца,
пробуждая тем самым ее к жизни,
разжигая, давая ей возможность испытать неведомое ранее чувство. Незаметно для
себя она стала двигать бедрами
одновременно с ним, словно ее тело понимало, что этот интимный ритм не только
часть танца, но предназначен именно ей и
требует от нее ответа. В это время он повернулся, поймал ее восхищенный взгляд,
который тотчас же сменился смущением.
Она вспыхнула, а во рту у нее пересохло.
- Как быстро вы освоили ритмы моей родины, - сказал он, смеясь. -
Возможно, однажды я увезу вас туда. А пока
мы будем наслаждаться музыкой и танцами. Не надо колебаться, menina, а то потом
будете горько сожалеть.
Едва он заиграл, Филаделфия снова закрыла глаза, пытаясь уловить ритм. От
его прикосновений тепло волнами
разливалось по всему ее телу.
Пораженная этим новым ощущением, Филаделфия открыла глаза. Он улыбался ей,
и эта улыбка была красноречивее
любых слов. В другое время и в другом месте она бы устыдилась своей
несдержанности. Но была ночь, и они были одни.
Ночная тьма защища
...Закладка в соц.сетях
