Жанр: Любовные романы
Буря страсти
...аз, но он понимал,
что, если сейчас попытается уйти от ответа, она потом вспомнит об этом и
усомнится в нем.
А ему нужно ее доверие. Поэтому он должен рискнуть и сказать ей правду.
Он погладил ее по щеке, сожалея о том, что не может уберечь от новых
переживаний.
— Вряд ли ты способна поведать то, что мне не известно о личности
Эррола Петтигрю.
Кетлин вспыхнула:
— Так ты знал обо мне? И о ребенке?
— И о письме, которое он отправил тебе. Его написал я.
Она застыла. Наверное, подумал он, Лот чувствовал себя так раньше, когда
обнаружил, что его жена превратилась в соляной столб. Однако спустя секунду
Кетлин доказала, что она живая. Она села, не обратив внимания на то, что
тонкий шерстяной плед, которым они укрывались, соскользнул и обнажил ее до
талии.
— Ты написал письмо. — Это не был вопрос.
— Я написал много писем для солдат. Я делал это, чтобы как-то занять
себя. Они прозвали меня Пером.
— Не верю! — прошептала Кетлин.
Ее красивое лицо покрыла мертвенная бледность. Она издала сдавленный звук,
как будто ее душили, и соскочила с кровати. Прежде чем Квинлан сообразил,
что она намерена сделать, она схватила свое платье и принялась что-то
искать. Наконец вытащила из корсажа потрепанный листок бумаги.
Отшвырнув платье, она вернулась к кровати, но не легла, а села на край.
— Это ты написал? — Она протянула Квинлану листок. Он взял его,
развернул и пробежал глазами текст, хотя в этом не было надобности.
— Я. — Он посмотрел на Кетлин. У нее был такой вид, словно он
ударил ее. Неожиданно она сдернула с него плед и завернулась в него.
— Как ты мог написать такую подлость? Квинлан сел и прикрыл подушкой все ещё напряженную плоть.
— Когда он рассказал нам...
— Вам? — в ужасе пробормотала Кетлин.
— Он рассказал нескольким друзьям, что у него есть женщина, которая
забеременела. Он не называл имени. — В наказание он получил ее
недоверчивый взгляд. — Когда он попросил меня написать письмо, я
согласился.
— Зачем?
Он опустил глаза.
— С моей стороны это было чистой самонадеянностью. Меня заинтриговала
ситуация. — Кетлин прижала руку ко лбу, и он поднял голову. — Я
знаю, это не оправдание. Меня распирало сознание собственной значимости. Для
меня было игрой представлять, как молодая беременная женщина отреагирует на
то, что ее бросили.
— Надеюсь,
Глупец удачи
просветил тебя, — с ехидцей заявила
Кетлин.
— Господи, да! — Квинлан все понял, и его залила краска стыда. Ее
героиня трижды пыталась покончить с собой! — Значит, ты...
— Нет. Было бы трусостью не довести дело до конца. — Затем она уже
не так холодно добавила: — А драма получилась хорошая, согласен?
Его восхищению не было предела:
— Твоя пьеса явилась злым обвинением за мою глупую выходку и
сознательную слепоту. Письмо выглядело тем, чем оно было на самом деле:
подлой попыткой разрушить добрые чувства женщины к тому, кто ее соблазнил.
— Ты достиг поставленной цели.
Он увидел, как дрогнула ее нижняя губа, и в его душе что-то перевернулось.
Он впервые почувствовал связь с другим человеком и ощутил ее боль как свою.
Ему захотелось избавить от страданий обоих. Однако он знал, что должен быть
с ней честным, пусть даже под угрозой навсегда потерять ее.
— То, что я сделал, мерзко. Если это тебя утешит, я напился, прежде чем
взяться за письмо.
— Так я и думала! — яростно прошептала Кетлин. — Только я
полагала, что лорд Петтигрю нетвердой рукой выводил те каракули. Кстати, ты
показал письмо лорду Петтигрю? И вы вместе посмеялись над бедной маленькой
шлюшкой?
Выражение лица Квинлана стало менее смиренным.
— Если бы кто-нибудь назвал тебя шлюхой, я бы пришиб ее или его.
— О, понятно. Теперь, облегчив совесть, ты будешь превозносить меня до
небес. Да, но кто же тогда дискредитировал меня, обвинив в злом умысле,
бесхарактерности и вольностях в общении с мужчинами?
Квинлан поднял руки, капитулируя.
— Я не пытаюсь оправдывать свое подлое участие в твоем унижении. Когда
я узнал, что письмо отправлено, я понял, что пожалею о своей роли в этой
афере. Знай я, кто ты, я бы немедленно предложил бы тебе свое
покровительство. Поверь, меня ни на минуту не оставляли угрызения совести.
— О, уверена, от этого мне будет легче.
Квинлан проигнорировал ее сарказм. Она имела на это право. К тому же гнев
делал ее еще красивее. Вот и сейчас, укутанная в плед, с огненно-рыжими
волосами, рассыпавшимися по плечам и спине, она была прекрасна! Он нашел
себе достойную пару.
— Какая ирония! — улыбнулся он ей. — Я бы никогда не узнал
тебя, если бы ты не написала пьесу. Кетлин вздрогнула от удивления:
— Ты понял, что я описала свое положение в
Глупце удачи
?
— Нет, — сокрушенно покачал головой Квинлан. — Я не настолько
проницателен. Но я почувствовал гнев и ярость автора и решил, что они
направлены на меня. Потом, после того вечера, когда Франкапелли...
— Граф Франкапелли выдал меня? — Она утратила свою
надменность. — Неужели нет предела мужскому вероломству?
— Франкапелли, — ровным, бесстрастным голосом продолжил
Квинлан, — сказал мне только, что ты являешься автором
Глупца удачи
и
что мне придется иметь дело с ним, если я чем-то обижу тебя. Остальное я
додумал сам. Подозреваю, что ты кузина Корделии Литем. Ты познакомилась с
Петтигрю на ее свадьбе с лордом Хиллфордом. — Его взгляд потеплел,
когда он увидел, что из-под пледа выглядывают ее стройное бедро и
коленка. — По идее, там ты должна была познакомиться со мной.
— Понятно. И когда же ты собирался сообщить мне об этом?
Он одарил ее своей самой чарующей улыбкой.
— Примерно через сотню лет.
Она не улыбнулась в ответ.
— А что ты думал до того, как узнал, что пьесу написала я? Кто, по-
твоему, сочинил ее?
— Я решил, что ее написал твой новый любовник. Я полагал, что он усадил
тебя в контору Лонгстрита для того, чтобы ты подсунула его работу вместо
моей.
— Ага, значит, ты считал меня бесстыдной потаскушкой, у которой хватило
ума на то, чтобы лечь под твоего приятеля, но не для того, чтобы сочинить
пьесу?
Квинлан встал с кровати. Он заметил, что Кетлин устремила взгляд на его
набухшую плоть и густо покраснела, однако это не смягчило его. К черту ее
уязвимость!
— Клянусь, я мог бы устроить тебе хорошую взбучку за это.
— Правильно. Угрожать, когда нет веских доводов. Лорд Петтигрю
использовал ту же тактику.
Квинлан помолчал.
— Он причинил тебе боль?
— Он овладел мною против моего желания. — Она отбросила волосы на
спину. — Я не звала на помощь, потому что боялась испортить праздник
кузине Делле. К тому же мне не меньше, чем ему, не хотелось, чтобы нас
обнаружили.
— Значит, ты кузина леди Хиллфорд?
Она вздернула подбородок, отказываясь отвечать, но ее молчание и так
послужило ответом.
— Ты имеешь полное право презирать лорда Петтигрю и меня за мое участие
в обмане.
— Как великодушно с вашей стороны, милорд, сочувствовать мне. — Ее
тон взбесил Квинлана, и он заскрежетал зубами. — Но я презираю лорда
Петтигрю отнюдь не за его характер. Я знала, что он собой представляет, и
позволила себя обмануть, поэтому и получила то, что заслуживала.
— Твоя честность поражает меня.
— Ты слишком низкого мнения обо мне, вот и удивляешься, — с
надменностью подлинной графини заявила она. Господи, как же он любит ее!
— Можешь не верить мне, но для тебя лучше, что ты освободилась от
Петтигрю. Из него получился бы отвратительный муж.
— По-твоему, я стремилась к замужеству? Ничего подобного! Это был
худший день в моей жизни, когда цыганка Титания сообщила, что я ношу ребенка
Петтигрю. Я возненавидела его за то, что он лишил меня добродетели, и — хотя
мне стыдно признаться в этом — испытала облегчение, когда нашла его имя в
списках погибших. А потом пришло то письмо. — Ее глаза потемнели от
душевных страданий. — Оно все изменило, разве ты не понимаешь? Я бы
предпочла, чтобы у Грейн был отец-герой, а не трус и подлец.
Такая мысль даже не приходила Квинлану в голову. Ведь это он, а не Эррол
разрушил ее иллюзии о любви! Ему стало страшно стыдно.
Он шагнул к ней и протянул руку.
— Теперь все позади. Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, Кейтлин.
Она возмущенно фыркнула:
— Это жестоко.
— Это правда. Клянусь, я люблю тебя.
Она посмотрела на него, и он впервые понял, что значит когда тебя презирают.
— Разве не сегодня ночью ты сказал, что никогда не любил? Ты намерен
жениться на запятнанной позором жене друга, но никто — даже я — не ожидает
от тебя такой жертвы. Тобой движет любопытство? Нет, я не хочу знать. —
Она закрыла глаза рукой и вздохнула. — Я уже не способна на любовь.
Надеюсь, ты узнал все, что желал.
— Я узнал, что люблю тебя.
— Случайное влечение, — проговорила она. — Пройдет.
— Тебе так просто не забыть меня, Кейтлин.
Она опустила руку и посмотрела на него так, что он похолодел.
— Я вообще никогда не забуду тебя, это самое ужасное.
— Куда ты? — спросил он, когда она начала одеваться.
— Я не скажу тебе, даже если ты предложишь мне все золото мира.
— Правильно! Продолжай изображать из себя обманутую ирландскую девицу.
Ты неважно справляешься с этой ролью. — Он упер руки в бока, вызывающе
демонстрируя ей свое желание. — Ты носишь письмо Петтигрю и его кольцо
как символы унижения или как алую букву (Алая буква
А
— символ позора
прелюбодейки; прикреплялся на грудь). Ты чертовски горда своим несчастьем.
Слишком горда, чтобы можно было поверить в твою искренность!
Возмущенная до глубины души, Кетлин налетела на него с кулаками. Квинлан с
удивлением обнаружил, что для своего роста она бьет очень больно. Она
разбила ему губу и оставила на его лице несколько синяков, прежде чем силы
покинули ее и она свалилась на пол.
Он опустился рядом с ней на колени и попытался обнять ее, но она решительно
оттолкнула его руку.
— Оставь меня! Пожалуйста!
— Кей... Кетлин, скажи, что мне сделать, чтобы мы помирились?
— Ничего. — Она подняла голову и убрала с лица волосы. — Ты
сделал достаточно. Я должна идти домой. Грейн будет ждать меня, когда
проснется.
— Я пойду с тобой.
— Нет. — Она тяжело поднялась на ноги. — Сделай одолжение,
дай слово, что оставишь меня в покое.
— Я не могу обещать этого. Да и с чего?
Она бросила на него мрачный взгляд:
— Тебе больше не удастся залезть мне под юбку. Независимо от того, что
произошло сегодня.
Квинлан услышал в ее голосе злобу и улыбнулся. Страсть, вспыхнувшая в них, и
в самом деле страшно испугала ее.
— Я не верю тебе. Что ты сделаешь? Спрячешься в монастыре?
— Да!
Он усмехнулся и ощутил привкус крови на рассеченной губе.
— Нет, не спрячешься. Ты уедешь, начнешь зализывать раны, а потом
станешь думать обо мне, и об этой ночи, и о том, что между нами произошло.
Ты будешь искать оправдания для моего непростительного поступка — я имею в
виду это гадкое письмо. Будешь это делать потому, что у тебя доброе,
великодушное сердце. А еще потому, что ты любишь меня.
Зашнуровав корсет, Кетлин гордо вскинула подбородок.
— Я пригрела на груди змею.
— Ты не только пригреешь меня на груди, но и пустишь к себе между ног,
и я буду ласкать тебя, пока мы оба не рухнем от усталости и изнеможения.
Что-то случилось. Выражение гнева и праведного негодования исчезло, и
Квинлан увидел на ее лице искреннее отчаяние. И испугался. Он не хотел
сломить ее.
— Я не дотронусь до тебя до самой свадьбы, если пожелаешь. Я
обязательно женюсь на тебе, причем очень скоро.
— Никогда!
Он смягчился:
— Вижу, что ты твердо намерена уйти. Хорошо, пусть это будет нашим с
тобой прощанием. Ты вольна идти куда хочешь и жить где тебе угодно. Из тебя
получится очаровательная старая дева, а из меня — развратный холостяк. А
потом, спустя много лет, когда я буду здорово навеселе, я напишу о
зеленоглазой ирландской девушке, с которой был близко знаком. Я скажу, что
она была единственной любовью в моей жизни.
Кетлин не ответила, даже не смотрела на Квинлана. Отстегнув кольцо Петтигрю
от корсажа, она положила его на стол и вышла за дверь.
Квинлан следил за ней из окна до тех пор, пока не убедился, что она села в
экипаж, а затем взял кольцо и со всей силы зашвырнул его далеко-далеко.
— Я женюсь на ней.
Его охватили смешанные эмоции: тоска, неверие и облегчение оттого, что слова
наконец-то произнесены вслух. Как замечательно признаться себе в этом,
просто великолепно! Он не думал о том, сколько препятствий стоит между ними.
Знал: только после того, что они испытали этой ночью, она обязательно рано
или поздно капитулирует.
— Я женюсь на ней, — повторил он глубоким вибрирующим голосом,
который Лонгстрит больше никогда, к своему сожалению, не услышит на
подмостках театра
Друри-Лейн
.
Часть пятая
ПРИПИСКА Слава богам и моей счастливой звезде! Но здесь есть еще и
приписка.
Порпю-Венере, 2 апреля 1816 года — Куда ты идешь? — осведомился Рейф, когда его жена выскользнула
из кровати и зашуршала халатом.
— Недалеко. — Делла подошла к окну и распахнула жалюзи, впустив в
комнату яркий солнечный свет. Она никогда не уставала восхищаться видом,
открывавшимся из окна. Но сегодня прозрачность воздуха и яркость света
послужат для более прозаических целей, чем пробуждение чувства
красоты. — Утренний свет ярче всего здесь. Он поможет твоему зрению.
Рейф тихо чертыхнулся:
— Тебе же известно мое мнение насчет твоих экспериментов.
Делла повернулась спиной к окну. Ее женственная фигурка четко выделялась на
фоне великолепия солнечного утра.
— Это не эксперименты, а упражнения. Следовательно, ты должен быть
снисходительным ко мне. Итак, скажи, что ты видишь?
Рейф сел в кровати, из скромности натянув простыню до талии. Повернув голову
и увидев фигуру в оконном проеме, он нахмурился:
— Вижу твой силуэт.
— Хорошо. Скажи, что еще видишь.
Он прищурился, так как после пробуждения его зрение было хуже, чем в другое
время дня.
— Три пальца.
— Попробуй еще раз.
Его брови сошлись на переносице.
— Не нравятся мне эти игры.
— Кажется, я скоро привыкну к твоему ворчанию по утрам. Жена должна
терпеть характер мужа. Рейф пробурчал что-то нечленораздельное.
— Так сколько пальцев, дорогой?
— Три.
На самом деле она выставила только два пальца.
— Очень хорошо, — сказала она, опуская руку. — Видишь, уже
есть улучшения.
Рейф нетерпеливо провел рукой по волосам.
— У каждого свое мнение на этот счет.
— Временами у меня складывается впечатление, что у тебя совсем нет
желания видеть, — проговорила Делла.
— Я привык к слепоте.
Чтобы не поддаваться его настроению, она оперлась руками на подоконник и,
выглянув в окно, полной грудью вдохнула терпкий аромат глицинии. Он видел ее
пальцы! Какая разница, что он увидел три, а не два? Ведь это не проверка
математических способностей. И все же Делла подозревала, что он что-то
утаивает от нее.
Она развязала тесемки шелкового халата и спустила его с плеч. Повернувшись
боком к свету, она хрипло произнесла:
— А что вы видите сейчас, милорд?
Рейф посмотрел в ее сторону, и его брови неожиданно поползли вверх.
— Великий Боже, Делла! — вскричал он. — Прикройся, иначе тебя
увидят слуги!
— Да, милорд.
Таинственно улыбаясь, Делла натянула халат на плечи. Если он смог разобрать
очертания ее груди, значит, у него не такое слабое зрение, как он пытается
ей показать! В течение последних недель Рейф сильно изменился. Он больше не
пил в таких количествах и не прятался. Однако ее тревога не улеглась. Как
утверждали, Байрон регулярно лечился от алкоголизма, но это не давало
продолжительных результатов. К ее облегчению, с той ночи, когда они вновь
познали друг друга, Рейф больше ни разу не напивался. Он не топил свое горе
в вине, но все еще находился в глубокой задумчивости. Его мысли были мрачны
и непонятны, как и тогда, когда он прятался за повязкой.
Он ни разу не пришел к ней ночью, однако не прогонял ее, когда она приходила
в его постель. Во мраке он ласкал ее словно в первый раз, страстно, нежно, с
безграничной любовью. Делла чувствовала, что он прячется в себя, едва они
удовлетворят страсть. Он гулял по саду, но никогда не выходил в город и,
естественно, отказывался показываться посторонним. Она делала все возможное,
чтобы восстановить его веру в себя, но было совершенно очевидно, что он
нуждается в чем-то большем.
Делла искренне верила в то, что надо действовать, а не размышлять. Рейфа
надо вытолкнуть из гнезда. Только вот вопрос, как далеко она его сможет
вытолкнуть.
Когда она снова заговорила, от ее раздражения не осталось и следа:
— Я должна заняться собой.
— Я бы предпочел, чтобы ты побыла со мной.
Она подошла к кровати, и Рейф залюбовался стройным силуэтом жены на фоне
яркого неба. Его сердце переполняла любовь. Временами, как сейчас,
окружающие предметы как по волшебству приобретали четкие очертания. Лицо
Деллы, линия ее груди, крутой изгиб бедер под тонким шелком были видны очень
четко. В эти моменты его снова начинала искушать надежда на то, что они не
лишились своего шанса на счастье. Когда он дотрагивался до нее, а она
улыбалась ему так, будто он владеет всем, что нужно ей в жизни, он начинал
верить в возможность все начать сначала. Однако образ будущего во многом
напоминал его зрение. На него нельзя было положиться, и оно таяло так же
быстро, как и способность его глаза видеть. Нельзя, чтобы его
сентиментальное томление разрушило ей жизнь. Он принимал эти сладостные
мгновения и, пока они длились, жил полной жизнью, но ни на минуту не
забывал, что они закончатся.
До недавнего времени он считал, что познал всю глубину любви к Делле и
доказал это, объявив о своей смерти. Теперь же он понял, что его любовь к
ней будет всегда преподносить ему сюрпризы, что готовность жертвовать собой
ради нее будет всегда удивлять его.
Делла с улыбкой смотрела на Рейфа. Как же он красив! Волосы взъерошены,
черты лица еще не утратили мягкости после сна. Он не кажется таким
изможденным, каким она привыкла его видеть. Как же редко смех освещает его
лицо и размыкает губы, спрятанные под густой бородой и усами! Когда он
улыбается, как сейчас, его лицо приобретает лукавое и одновременно
восторженное выражение.
— Жаль, что ты не видишь, как ты красив.
Рейф грустно улыбнулся.
— Ты видишь красоту в искалеченном теле, потому что ты одурманена.
— Я этого не отрицаю. — Она поцеловала его в щеку. — Ты уже
не так бледен. Прогулки и хорошее питание пошли тебе на пользу.
Когда она наклонилась ниже, чтобы поцеловать его в губы, он отвернулся,
подставив щеку.
— Откуда эта ложная скромность? Разве я не имею права целовать собственного мужа при свете дня?
— Нет нужды льстить мне.
Делла села на край кровати. Повязка на глазу делала его загадочным.
— Ты думаешь, мои поцелуи — лесть?
Он вздрогнул, когда она положила руку на его обнаженную грудь.
— Я доволен, что ты пришла ко мне сегодня ночью.
— Я пришла в твою постель, потому что ты не приходил ко мне.
Рейф отвернулся. Его здоровую щеку окрасил слабый румянец.
— Я не хочу, чтобы ты считала себя обязанной. Или ласкала меня из
чувства долга.
Делла подумала, что в своих отношениях на два шага вперед они делают один
шаг назад, и эта мысль потрясла ее. Обычно проницательный, ее муж проявляет
удивительную бестолковость, когда дело касается мотивов ее поступков.
— У тебя возникает впечатление, что я исполняю свой долг, когда ласкаю
тебя? — спросила она, гладя его по груди между сосками.
— Нет, — признался он и перекатился на бок лицом к ней. — Ты
являешь собой... очень эффектное зрелище.
Делла залюбовалась улыбкой, тронувшей его губы против его воли.
— Мне нравится это описание. Значит...
— Значит что? — Сколько настороженности в голосе, как будто она
предложила ему несвежего сыра!
— Ты провоцируешь меня, чтобы я занялась с тобой любовью здесь и
сейчас?
— Естественно, нет! — Эта мысль не приходила Рейфу в голову до тех
пор, пока ее не высказала Делла, хотя о большем он и мечтать не мог.
— Нет? — Она встала на колени. — Какое право ты имеешь
отказывать женщине, которая ведет себя так зрелищно?
— Я это сказал просто так, — начал оправдываться Рейф, но Делла
уже развязывала тесемки на халате.
Когда тонкий шелк соскользнул с ее плеч, она легла на него. Гибкая, она
струилась по нему, как вода струится по камню, излечивая раны,
успокоительным журчанием изгоняя мрак из его сознания, благотворным
прикосновением освобождая его от острого разочарования и тоски. Наконец их
тела слились в единое целое, его твердая плоть погрузилась в ее влажные
глубины, и они на мгновение забыли, что на дворе утро, что за пределами их
крохотного мирка существует будущее.
— Распущенное создание! — восхищенно произнес Рейф, отдышавшись.
— Только с тобой. — Делла, ошеломленная собственной смелостью,
прижалась к нему. — Только благодаря тебе.
— Делла, что мне делать с тобой?
— Любить.
— Да, и это тоже, — осторожно ответил Рейф. — Ты скучаешь по
Лондону?
— Да. — Она села, радостно улыбаясь тому, что он поднял тему,
которая имела для нее огромное значение. — Уже апрель. Мне бы хотелось
начать готовиться к нашему возвращению в Англию. Я скучаю по Хиллфорд-Холлу
и моему саду. Пора мульчировать розы и обрезать отмершие ветки.
— Ты обязательно должна поехать домой.
— Мы должны поехать домой.
Рейф взял в ладонь ее подбородок.
— Я не вернусь.
Делла ничем не показала своего изумления.
— Ты так сильно любишь Италию?
— В Англии для меня ничего не осталось.
Она заставила себя не обращать внимания на странные интонации в его голосе,
которые не звучали только тогда, когда он нашептывал ей слова любви.
— Понятно. Ты хочешь, чтобы я закрыла Хиллфорд-Холл и сдала лондонский
дом?
— Нет. Я никогда не намеревался оставить тебя здесь. Твоя жизнь — в
Англии, там тебе и следует жить. Можешь навещать меня, когда возникнет
нужда. Проводить со мной зимы. Многие зимуют здесь.
Хотя идея и была абсурдной, Делла взвесила его доводы и отвергла их с
праведным гневом.
— Что же, по-твоему, я скажу своим друзьям и родственникам?
— Что хочешь. — Он помолчал, понимая, что нанес ей новую
рану. — Возможно, ты решишь, что во вдовстве есть свои плюсы.
Делла ахнула и села.
— Ты хочешь сказать, что все должны думать, будто ты мертв?
— Так будет лучше.
— Но не для меня!
Он повернулся к ней:
— Именно для тебя, Делла. Мы должны быть благоразумны. Ты слишком
добросердечна, чтобы признать, что бомонд будет воспринимать меня как уродца
из паноптикума. Они начнут жалеть меня, разглядывать исподтишка и грустно
качать головами. Я этого не вынесу.
— Без тебя Лондон не будет для меня прежним.
— Натыкаться на мебель и красться на цыпочках? — продолжал Рейф,
рисуя картину, которая превратилась для него в кошмар. — Ты не сможешь
брать меня с собой на приемы и балы. Я стану предметом оскорблений, обо мне
будут говорить в снисходительном тоне. В первое время ты будешь объяснять
мои ошибки, потом — страдать
...Закладка в соц.сетях
