Жанр: Любовные романы
Выйти замуж
...сковала. Не могла
забыть его рокочущий смех, его насмешливо-комплементарные глаза. В Михаиле Борисовиче
была бездна мужского обаяния. Он разговаривал с женщинами слегка покровительственно, но
его небрежность волновала собеседниц более, чем иные пылкие речи. Подобный мужской тип
хоть и редок, но уже описан в литературе неоднократно. Только не надо его путать с теми
вульгарными нахалами, которые ставят женщин в эволюционный ряд между черепахой и
обезьяной.
Люся решила позвонить сама, придумала оправдание: врачей и учителей принято
благодарить. А Михаил Борисович разве не сделал для их семьи святое дело - беременной
помог избавиться от тошноты, а кошке помог забеременеть? Люся купила в кооперативном
киоске красивую бутылку, о содержимом которой странно честно для времен повальных
фальсификаций было написано на стекле киоска: "Якобы коньяк, вроде французский, говорят
- Наполеон".
Михаил Борисович Люсиному звонку обрадовался, ловко взял инициативу в свои руки,
словно это он, а не Люся дрожащей рукой три минуты назад крутил диск. Настойчиво
приглашал Люсю к себе в гости, и она долго не сопротивлялась.
В день свидания Люся взяла отгул и провела все утро в салоне красоты. Там ей сделали
педикюр, маникюр, массаж общий и лица отдельно, маску из мякоти кокоса, постригли, завили
и причесали. Люся оставила у мастериц половину зарплаты. На мой взгляд, совершенно
напрасно. Потому что у Кузьминой-влюбленной глаза светятся так необыкновенно, вся она
преображается, молодеет - чего никакими искусственными ухищрениями не добиться. Но
ведь визит в парикмахерскую - это своего рода допинг. Если вам восемнадцать лет, то вы
можете пускаться в любовный марафон без всякой подстраховки, а в тридцать шесть без
допинга уже боязно.
Михаил Борисович в долгий марафон не собирался. Он встретил Люсю радостно и
ласково, накрыл холостяцкий, но деликатесный стол. Угощал ее шампанским, а сам попивал
"якобы Наполеон" и похваливал даже.
Он поведал Люсе историю своей семейной жизни: три года назад Михаил Борисович
развелся, его жена с детьми сейчас живет в Израиле, а он, русский, туда ехать отказался. Люся
скромно упомянула, что тоже была замужем и у нее двое деток, мальчики.
Затем Михаил Борисович долго и интересно рассказывал о сути своей работы в
Министерстве здравоохранения. Оказывается, он разработал систему отлова и лечения
венерических больных в тюрьмах. Именно туда попадает много носителей болезней любви,
никто ими не занимается, хвори эти культивируются и распространяются дальше.
- Вы понимаете, милый (он уже называл Люсю "милый"), ведь контингент колоний и на
воле к врачу не приходит. Единственная возможность оборвать цепочку - профилактическое
обследование в местах заключений.
Люся постепенно избавилась от оторопи, когда о позорных болезнях заговорили как о
гриппе, и ее даже развеселил профессиональный жаргон Михаила Борисовича, который
называл сифилитиков сифонами.
Окончательно покорив Люсю своей государственной значимостью, венеролог перешел к
танцам. Под ностальгические англоязычные песни шестидесятых годов они кружились по
комнате, прижимаясь друг к другу все теснее.
И тут наш доктор допустил ошибку. Продолжай он медленно и плавно развивать события
в танце, Люся бы не устояла. Но Михаил Борисович решил пойти вербальным путем. Он взял
Люсины руки, прижал их к своей груди и разразился страстной речью. Суть ее заключалась в
том, что он, Михаил Борисович, страшно, неимоверно занятой человек. Сестра живет в трех
кварталах, а он с ней полгода не виделся. И нет у него, ну нисколечко нет времени на
ухаживания, цветы, театры и прочее. Пусть Люся - умница - представит себе, что все это
было. Да и не гимназисты же они юные, а люди вполне зрелые и опытные. Словом, пусть
"милый" остается, нынче у него. А времени у него - нет, ну ни на что, даже жениться.
Оскорбить женщину словом гораздо легче, чем поступком. Она может простить очень
многое, но брошенное вскользь замечание будет помнить годами.
Люся виду не подала, что обиделась на примитивное к ней отношение. Она потупила
голову и тихо спросила: - Где у тебя ванная?
Михаил Борисович возликовал и засеменил в нужном направлении. С него даже слетела
барская небрежность и апломб, он засуетился в предвкушении.
Защелка в ванной была сломана. Люся включила воду, зажала в двери краешек полотенца
и... вышла из квартиры.
Михаил Борисович радостно потирал руки. Он быстренько убрал с журнального столика
остатки еды, походил по комнате, задвинул шторы. Его дама не появлялась. Немного
поколебавшись, он раздвинул диван и постелил простынки. Люси все не было, вода шумела.
Михаил Борисович подумал, что у Люси, наверное, дома отключили горячую воду и она
решила вымыться основательно.
Он подошел к двери в ванную и прокричал:
- Люсенька, хотите кофе?
В журчании воды ему послышалось "нет".
- Конечно, потом, потом, - пробормотал он.
Прошло еще полчаса. Михаил Борисович изнемог от ожидания. Он сидел на краешке
дивана и раздраженно цедил:
- Стирку она там затеяла, что ли?
Внезапно он вскочил, вытащил из шкафа полотенце и бросился к ванной. Со словами
"Люсенька, вот чистенькое!" он распахнул дверь.
Все эти подробности он рассказал Люсе потом, когда, потратившись все же на
ухаживания, добился ее согласия на совместное проживание.
Прошло три года. Михаил Борисович стал одним из главных специалистов Минздрава по
кожно-венерическим заболеваниям. Порядка в тюрьмах он, правда, так и не навел -
заключенные принадлежали другому ведомству, которое тратить деньги на его проекты не
согласилось.
Михаил Борисович был большим человеком: подпольно лечил богатых и знаменитых
личностей, связи имел колоссальные. Только из старорежимного упорства - доработать до
пенсии - Люся не уходила из своего бетонного управления.
Оленька родила еще одну Оленьку. Люся внучку обожала и даже несколько бравировала
тем, что перешла в статус бабушки. Ирина Алексеевна и Семен Иванович умерли. Смерть их
была необычна: однажды утром обоих нашли в постели мертвыми. Врач предполагал, что один
из них умер от сердечного удара первым, другой это обнаружил, и его сердце тоже не
выдержало. Но кто за кем последовал - неизвестно. Да и не важно. Они так давно срослись,
превратились в единый и неделимый союз, что, конечно, никогда бы не смогли жить друг без
дружки.
Квартира в Сокольниках, где жила Женина семья, Димка и, периодически,
многочисленные их друзья, напоминала шумное студенческое общежитие, которое время от
времени сотрясалось от инспекционных проверок бабушки Люси.
Ничто не предвещало беды в спокойной и благополучной Люсиной жизни. Но злой рок
настиг мою подругу и в этом браке.
Михаил Борисович каждый год, а то и дважды ездил в город Тель-Авив проведывать
своих детей. В одну из этих поездок что-то, видно, и срослось, склеилось в его бывшей семье. И
работа ему подыскалась хоть и не столь престижная, но вполне денежная.
Михаил Борисович не травмировал Люсю сразу по приезде своим решением, а продолжал
жить как ни в чем не бывало. Люся прикупала сувениры и подарки для его следующего визита
согласно списку из тридцати восьми пунктов, который прислала предыдущая жена венеролога.
Михаил Борисович в это время тайно рассчитывался с работы, конвертировал накопления в
твердую валюту, приватизировал и продавал квартиру, подал заявление в ЗАГС о разводе.
Словом, обходился с Люсей крайне "деликатно".
И потом, когда надо было уже съезжать с квартиры, Михаил Борисович провел
объяснение с таким блеском и мастерством, что остается только сожалеть, почему он не пошел
в политики. В духе героев трагедий эпохи классицизма венеролог печально изрекал: "Я тебя
люблю, но долг... Мне без тебя будет плохо, но дети в сложном возрасте... Я жертвую собой,
так как обязан..." Замечу, что детям Михаила Борисовича уже перевалило за двадцать и они
были женаты. Он даже заморочил Люсе голову каким-то фантастическим планом: что он-де
женится на своей бывшей, обустроится, поставит детей на ноги, потом разведется, приедет к
Люсе или за Люсей - как она решит. Только пусть она, мол, его ждет и верит, а каждый год он
будет обязательно наведываться.
Люся не была ни наивной, ни глупой, и чувство ее к венерическому специалисту уже не
было мавритански страстным, но она с фатальным страхом относилась к череде своих
семейных фиаско. Ей казалось, что какой-то злой, насмешливый рок преследует ее, играет ее
жизнью. Ей хотелось обмануть этот рок, сделать вид, что ничего не случилось, закрыться от
насмешливого Провидения, как это делают дети, закрывая ладошками глаза на страшное.
И она приняла игру в поддавки: ее семья переживает временные трудности, и только.
Хотя, конечно, в отсутствие мужа рыдала у меня на плече.
У Михаила Борисовича случились какие-то накладки с визой, билетом, что-то он плохо
рассчитал, и от съезда с выгодно проданной квартиры до отлета оставалась неделя. Он бы мог
пожить у родных или друзей, но вместо этого, поддерживая выдвинутую легенду, переехал
вместе с Люсей в молодежное сокольническое общежитие.
Люсины дети ее игру в "как бы чего не случилось" не одобряли, но, чтобы не
расстраивать маму, вели себя подчеркнуто корректно. Вообще же они, Димка и Женя, были
очень дружны. Совершенно разные внешне (что понятно) - Димка коренастый, круглолицый,
Женя высокий, струнный, - они походили друг на друга одинаково плутовским выражением
лиц. Мальчики обожали всевозможные шуточки, розыгрыши, буффонады. Об их развлечениях
и проделках стоит написать отдельную книгу. Сейчас же хочу рассказать, как они отомстили
маминому мужу номер пять.
Бывшего своего непосредственного начальника, зама медицинского министра, Михаилу
Борисовичу удалось окрутить, то есть уговорить на прощальный ужин, только в последний
перед отбытием день. С перебежчиками общаться небезопасно для карьеры, но замминистра,
наверное, подвигла на этот визит трогательная семейная ситуация отъезжающего.
Вальяжный, осваивающий демократичные манеры начальник и его отлакированная жена
приехали вечером "на часок", как они заявили. Дима и Женя провели подготовительную
работу, и этот "часок" продлился до полуночи.
Стол почти напоминал витрину дореволюционного (1917 года) рыбного магазина или был
чуть лучше послереволюционных (1991 года) "Даров моря" - замминистра питал слабость к
омарам, севрюгам, копченым угрям и прочим морским (и большей частью заморским)
деликатесам. Чиновные гости оценили добытый ассортимент, но Михаил Борисович скромно
отмахивался, тяжело вздыхал, словно за границей его ждала исключительно скудная пища.
Периодически бархатные глаза бывшего главного венеролога подергивались грустью, в них
стояла некая печальная обреченность.
Люся же нервничала: не потому, что растрогалась страданиями отъезжающего, а потому,
что ее настораживало выражение Димкиной физиономии. Точно такое - наивно хитрецкое -
было у него лицо, когда Димка играл в студенческом театре гоголевского Городничего.
Сыну, кстати, судьба отвалила те таланты, о которых Люся мечтала в юности. Димка был
отличным актером. Его Городничий в "Ревизоре" вопреки желаниям классика переиграл всех
остальных персонажей - от спектакля у нас осталось впечатление, что Димкин герой ловко
прикидывается и по каким-то только ему известным соображениям дурачит окружающих.
Люся проверила на кухне неподанные блюда на предмет пластиковых мушек и червяков,
которые "мальчики" могли подбросить в еду. Когда гости отправились знакомиться с Жениной
коллекцией бабочек, она осмотрела стулья. Накануне бабушке Оле подложили в кресло
пищалку, которая издавала вульгарные звуки исхода кишечных газов. Бедная женщина едва не
померла со стыда. А не померев, стала вдруг бормотать:
- Почему же запаха нет?
Люсины поиски ни к чему не привели. Но что-то назревало, явно назревало. Во время
монолога слегка захмелевшего Михаила Борисовича, который объяснялся Люсе в любви и
жаловался на горькую долю, бросавшую его на чужбину, лицо Димки совершенно умаслилось
- хоть мед с него собирай, а Женя морщился и кашлял, что с ним всегда происходило, когда
требовалось подавить смех.
Люся ерзала и плохо слушала своего-чужого мужа. Во время паузы - Михаил Борисович
полез в карман за платком, чтобы утереть слезу, - она не очень деликатно вышла из комнаты и
вызвала сыновей.
- Что вы задумали? - спросила Люся их строго.
- Мы? Задумали? - Изумление на Димкином лице могло обмануть кого угодно, но не
мать.
- Клянусь, ничего, - прокашлялся Женя.
- Я же по вашим рожицам вижу. Что ты ухмыляешься, Димка?
- Трогательно. Папочка едет к своим деткам. Может, какой папочка и нас приголубит?
- Или все папочки вместе, - вставил Женя.
- Если вы подсыпали им слабительное, я вас самих три раза в день буду поить касторкой.
- Фи, мама, - скривился Дима, - подобный юмор - пройденный этап, болезни
детства.
- А теперь какой у вас этап? Мальчики обиженно надули губы:
- Не надо думать о нас плохо. Мы Михаила Борисовича уважаем, ценим. Восхищаемся,
можно сказать.
- Он нам все постельное белье оставил, - всхлипнул Женя.
- Я вас предупредила! - Люся погрозила пальцем. - Пеняйте потом на себя.
Мальчики переглянулись и весьма натурально изобразили оскорбленную невинность.
Они вернулись в комнату, где тема родительского долга получила новое развитие в речах
замминистра.
- Часто, очень часто, - говорил он, - приходится сталкиваться не только с тем, что
отцы плохо выполняют свой отцовский долг, но и вовсе не признают своих детей. Конечно,
всякое может произойти в жизни. И дети рождаются нежеланными. Но! Если уж случилось -
будь добр, раздели ношу, помоги воспитывать члена общества. А так мы, милостивые государи,
подрываем всяческие основы бытия: родители бросают во младенчестве детей, а те их в
старости. Рушится связь поколений, все, к черту рушится, что с Россией сделали...
Жена сообразила, что его уводит не в ту сторону, ткнула локтем в бок и вернула разговор
на прежнюю колею:
- Мы недавно создали специальную генетическую лабораторию, которая как раз
занимается установлением отцовства. По клеткам крови и ДНК. Совершенно новый и
абсолютно объективный метод. Ошибки практически исключены.
- Что вы говорите? - восхитился Женя. - А в чем суть методики?
- Почему ты заинтересовался? - насторожилась Люся.
- С научной, исключительно научной точки зрения, мама. У Строевых вечный
незапланированный приплод. Должны же и кобели нести ответственность.
- Участки ДНК уникальны, - рассеянно пробормотала ученая дама, - могут совпадать
только у родственников. А кто эти Строевы?
- Наши родные, - ответил Дима, - по материнской линии.
Люся метала на них грозные взгляды.
- Попробуйте щучки фаршированной, - сказала она таким тоном, словно отправляла
детей в угол, - остывает!
В дверь позвонили.
- Я открою, - поднялся Женя.
- Нет, я открою сама, - возразила Люся тем же строгим голосом.
Братья вполне могли, как уже бывало, развесить по городу объявления, и сейчас повалит
народ делать попугаям прививки или понесут по десять рублей для участия в народной лотерее.
На пороге стояли два симпатичных паренька, двойняшки.
- Здравствуйте, здесь живет Михаил Борисович? - спросили они хором и с
прибалтийским акцентом.
- Здесь. А вы кто?
- Мы по личному делу. Нам нужно поговорить с ним.
- О чем поговорить? - не отступала Люся. Подростки мялись, переглядывались.
- Мы хотели бы ему лично сказать.
- Нет, сначала скажите мне. Михаил Борисович занят.
- Может быть, мы в другой раз придем? - спросил один из близнецов.
- В другой раз не получится, - сказал, Люся, - завтра он уезжает.
- Далеко?
- Далеко и надолго, на всю жизнь. Так за чем он вам?
- Мы его дети.
- Кто-о? - хлопнула глазами Люся. - И Израиля?
- Нет, из Таллина.
- Да, - пробормотала опешившая Люся, - в Израиле мальчик и девочка.
Она была так поражена, да еще эти разговоры о детстве-отцовстве, что повела близнецов
прямо в гостиную, не догадавшись вызвать бывшего мужа в другую комнату.
- Миша, к тебе. Из Таллина.
- Молодые люди, вы ко мне? - благодушно улыбнулся эмигрант. - Чем могу служить?
- Нам бы лучше наедине, - сказал один из юношей.
- Да какие секреты? - Михаил Борисович развел руками. - Здесь все свои, медики. Ну
что там у вас?
Он подумал, что мальчишки пришли на подпольное лечение по чьей-нибудь
рекомендации. Вот сейчас он и докажет, что подобным промыслом не занимается.
- Дело в том, - замялся один из пареньков, - в том...
- Ну, смелее!
- Что вы наш отец, - вставил другой,
- Я-а?
После этого вопля на несколько секунд установилась гнетущая тишина. Оленька застыла с
прижатыми к подбородку руками. Ее жест комично повторила двухлетняя дочка, любившая
обезьянничать и сидевшая в этот момент у Жени на коленях. Сам он закусил как от сильной
боли губу. Изо рта замминистра вывалился кусок лосося. Слышно было, как потрескивает
лакированный макияж его жены.
- Постойте, постойте. - Михаил Борисович встряхнулся и протрезвел. - Что вы такое
несете? Вы меня с кем-то спутали.
- Мы с вами давно хотели встретиться, - потупив глаза, сказал один близнец.
- Но мама была против, - добавил другой.
- А теперь она умирает, - тихо сказал первый.
- Какая еще мама? - раздраженно вскрикнул Михаил Борисович.
- Может, посадим? - спросил Дима.
- Что? А? - не понял Михаил Борисович.
- Я говорю, может, посадим сироток, - пояснил Дима, - что они кольями торчат?
Близнецов усадили на диван. Они зажали ладони между колен и опустили головы.
- Нет, нет, давайте разберемся, - попытался усмехнуться Михаил Борисович. - У меня
никогда не было чужих детей, только свои.
- В Тель-Авиве, - заметил Женя.
- Вы помните свою поездку в Юрмалу в семьдесят шестом году? - спросили близнецы.
- Я прежде в Прибалтике каждый год отдыхал.
- Ну не до такой же степени, - негромко сказал Женя.
- Что он, собака Строева? - так же тихо отметил Димка.
- Вы тогда познакомились с нашей мамой. Она потом все ждала, ждала вас.
Близнецы говорили по очереди, один начинал фразу или даже предложение, а другой
заканчивал.
- Надеялась.
- Она гордая, не сообщила вам, что мы родились.
- Воспитывала одна.
- У нас только фотографии были.
- Вы на них похожи, мы вас сразу узнали.
- И еще мама один раз нам вас...
- ...издали...
- ...показала.
- Плакала...
- ...но к вам броситься не пустила.
Оленька всхлипнула. Женя участливо повернулся к жене и принялся вытирать ей слезы на
щеках.
На стол легли снимки. Михаил Борисович помоложе и в плавках. Михаил Борисович
обнимает симпатичную блондинку. Михаил Борисович держит ее на руках на фоне
волнующегося моря.
- Ведь это ты, - констатировала Люся.
- Я, - согласился Михаил Борисович.
- А это кто? - Она указала пальцем на блондинку.
- Знакомая, то есть я не помню, не помню, как ее зовут.
- Маму зовут Ирма, - подсказали близнецы.
- А вас, ребятки? - спросил Женя.
- Миша и Гриша.
- Поесть, наверное, хотите? - предложил Дима.
- Постойте, как это - поесть? - занервничал Михаил Борисович. - В смысле, поесть
- пусть, но дети - нет, не может быть.
- Да что там, - грубовато махнул рукой Женя, - случилось, так надо нести
ответственность. Правда, господин замминистра?
Но вопрос не вывел того из оцепенения. Медицинский начальник и его жена сидели
китайскими болванчиками и механически-кукольно переводили глаза то в сторону одного
участника разговора, то другого.
Перед Мишей и Гришей поставили чистые тарелки, и они принялись с завидным
аппетитом поглощать дары морей и рек. Люся не успевала подкладывать.
Михаил Борисович нервно ходил вдоль стола, трещал суставами пальцев, что-то
бормотал, вспоминал, высчитывал и только время от времени вскрикивал:
- Нет, это не тогда. Не может быть. Черт возьми, ничего не помню.
Сейчас он уже походил не столько на вальяжного дипломата перед заграничной поездкой,
сколько на контрабандиста, у которого таможенники обнаружили бриллианты в подкладке
пиджака.
Наконец близнецы насытились. На столе остался сиротеть только тихоокеанский
селедочный хвост. Михаил Борисович собрался с духом.
- Я не подлец, - сказал он хрипло, - никогда не поступал бесчестно по отношению к
женщинам.
- Да, это верно, - заметил Дима. Венеролог на выпад внимания не обратил.
- Все это совершенно неожиданно, - продолжал он, - но я готов, готов понести...
Хотя, признаться, не чувствую никакого голоса крови.
- Ну, кровь можно в лабораторию сдать, - сказал Женя и вопросительно посмотрел на
жену замминистра.
Она что-то промычала и принялась толкать мужа локтем в бок.
- Нет, нет, не уходите, - взмолился Михаил Борисович. - Мы сейчас во всем
разберемся.
- Без ДНК тут не разобраться, - покачал головой Дима. - А в самом деле, Михаил
Борисович, задержитесь на два денька, сдайте анализ!
- У нас большая очередь, - процедила сквозь зубы замминистерша.
- Ну, по знакомству, по блату так сказать? - скривился просительно Димка.
- Спасибо, нам ДНК не нужно, - сказал невежественный не то Гриша, не то Миша.
А потом кто-то из них продолжил:
- Мы приехали потому, что с мамой очень плохо. У нее почка блуждает. Она хочет
проститься с вами, Михаил Борисович. Перед смертью.
Эмигрант опустился на стул осторожно и плавно, как в замедленном кино. Оленька снова
заплакала.
- Да вы не переживайте, ребята, - подбодрил близнецов Дима. - Все будет в порядке.
Здесь такие медицинские светила - сила. Михаил Борисович, когда нужно, может из-под
земли любое лекарство достать, а то и почку, которая блуждать не будет. А вы-то сами как? У
вас все в порядке?
Миша и Гриша замялись, но потом решились, поведали о своих проблемах в той же
странной манере одного голоса на двоих:
- Мы не хотели вас беспокоить.
- Но из-за маминой болезни нам пришлось...
- ...все продать, даже дом.
- Сейчас живем у друзей.
- Деньги на билет сюда заняли.
- Нам одиннадцатый класс заканчивать.
- А из школы выгнали...
- ...так как нет прописки.
- И национальность нам мама русскую записала.
- Только вы не думайте...
- ...мы ничего не просим.
- Если мама выздоровеет...
- ...ее можно в дом инвалидов поместить.
- А мы в рыбаки пойдем...
- ...или на Север завербуемся.
- Только вы, пожалуйста...
- ...поезжайте к маме!
- Это ее самое главное желание.
- Она вас до сих пор любит.
Оленька шумно, со звуком "и-и-и" втянула воздух и зашлась в рыданиях.
Михаил Борисович обхватил голову руками:
- Все рушится. Столько времени, усилий. Нет, это просто, просто театр абсурда.
- Театр, - прошептала Люся.
Она вспомнила. Вспомнила, где видела этих пареньков. Вернее, одного, то ли Гришу, то
ли Мишу. Оттого, что лицо удвоилось, она сразу и не узнала. В Димкином театре! Студенты.
Артисты.
Люся схватила диванную подушку и уткнула в нее лицо. Плечи ее дрожали.
- Ни в какие рамки... Стасик, мы уходим, - вскочила замминистерша. - Спасибо, было
очень... очень вкусно.
После ухода сановной пары, которую в грустной почтительности проводил Димка, Люся,
насмеявшись, подняла лицо.
- Ну все, хватит, - сказала она. - Михаил Борисович, иди спать, тебе завтра в дорогу.
- Так как же, вот... дети, - прошамкал он.
- Иди, иди, я с ними разберусь, с сиротками.
Но ей пришлось самой проводить по-стариковски ссутулившегося эмигранта, уложить его
и дать снотворное.
Она вернулась в комнату к молодежи и... не стала их бранить, только спросила Оленьку:
- Ты тоже была с ними заодно?
- Да где ей, - усмехнулся Димка, - раскололась бы на первой реплике. Но рыдания
вписались очень натурально. Олька, не дуйся, это была твоя лучшая роль, реализм в заданных
обстоятельствах, Станиславский в гробу перевернулся.
- Мама, ты не обижаешься? - спросил Женя. - По-моему, здорово вышло. А какой
фотомонтаж!
- Анализ следовало бы все-таки сдать, - размечтался Димка.
Люся погрозила ему кулаком и повернулась к близнецам:
- Вам действительно негде ночевать?
- Мы в общежитии.
- Спасибо.
- Извините.
- Вы очень вкусно готовите.
Утром Димка и Женя ускользнули из дому рано, и свой гнев просвещенный Михаил
Борисович попытался вымести на Люсе. Но она его быстро осадила.
- Будет тебе, - сказала она, укладывая чемодан. - Рыльце-то в пушку. Подумаешь,
дети пошутили. Кальсоны класть или там жарко?
Михаил Борисович пытался по телефону объясниться с бывшим руководством, раскрыть
глаза на коварство пасынков, но замминистра его слушать не стал, бросил трубку.
ЭПИЛОГ
Я показала Люсе рукопись. В целом она ее одобрила. Но заметила:
- Как-то сухо у тебя получилось. За душу не берет. Одни разговоры, нет психологии и
природа не описывается.
- Хочешь, - предложила я, - эротические сцены добавлю?
- Что ты! - замахала руками Люся. - Ведь дети читать будут.
- Думаешь, наших детей можно чем-то удивить? Фамилии и имена изменить?
- Зачем? - удивилась Люся.
- Так принято. Пишут в начале: "Все события вымышлены, все совпадения случайны".
- Я своей жизни не стыжусь, - обиделась Люся. - Оставь как есть.
- Финал не могу придумать, - пожаловалась я. - Нужен хороший завершающий
аккорд.
Прототип задумалась, а потом спросила:
- Помнишь мой день рождения семь лет назад?
- Точно! - обрадовалась я. - Идея! Но как быть с твоей жизнью в последующие годы?
- Правильно Строев говорит: твой недостаток - неумение поставить вовремя точку.
Я с изумлением уставилась на подругу: это я не умею поставить точку или она никак с
небесной канцелярией не разберется?
- Обязательно опиши мой портрет, - напомнила Люся. - Я ведь тогда неплохо
выглядела.
- У тебя и сейчас вид вполне товарный.
- Ну да! - довольно хохотнула Люся. - В темноте и на ощупь.
В начале лета 1995 года Люсе исполнилось сорок лет. Отмечать этот день рождения не
очень принято. То ли потому, что цифра печально отдает поминками, то ли потому, что горько
сознавать собственную зрелость - роковой предвестник старости.
Но при взгляде на Люсю мысль о старости не могла возникнуть ни у кого. Подруга моя и
в юности походила на некий переполненный соками фрукт. Яблоко, например. А сейчас
яблочко слегка покраснело на бо
...Закладка в соц.сетях
