Жанр: Любовные романы
Выйти замуж
...ла:
- Вижу вашу кухню. Обои в зеленую клетку, плафон красный с цветочками. Мальчик,
школьник. Его зовут... зовут Витя. У мужа усы, нет, бородка небольшая. Соседка напротив,
неприятная особа, вы не ладите. Другие соседи, милые добрые люди, их аура перекрывает
негативную энергию той женщины...
Знакомому Крушницкой Строев заплатил немалые деньги, чтобы тот пристроил щенков.
А потом узнал, что собачник продавал щенков с поддельными документами, якобы от
импортного производителя.
- А что вы хотите? - пожимала плечами Зоя Марковна. - Вы к кутятам привязались,
так радуйтесь, что попадут в хорошие руки. Деньги заплатили - будут лелеять собаку. Пусть
он обманщик, но все должны как-то жить.
Строеву жить по-прежнему не удавалось. В квартире нужно было делать ремонт, чинить
или покупать мебель, а пенсии, которую начала грызть инфляция, не хватало даже на поправку
гардероба. И он прочно увяз в махинациях экстрасенши Крушницкой. Пришлось даже завести
картотеку, чтобы не запутаться: в каких бюро и когда брал справки, по каким адресам ездил.
Подвело Строева, уже в который раз, незнание женской психологии. Он понятия не имел,
а Крушницкая его не предупредила, что подружки-сослуживицы каждый день пересказывают
друг другу все, что происходило в их семьях накануне. Мужья зачастую и не ведают, что все их
сильные и слабые стороны, деловые, а то и интимные качества давно служат предметом
дискуссии кучи жениных приятельниц. И конечно же в отчете о вчера пережитом наряду с
перегоревшими котлетами, приблудившимся котенком и двойками детей посещение
милиционера не могло быть обойдено вниманием.
С дедукцией у экономистов строительного управления, где работала Люся, все оказалось в
порядке: они связали свои визиты к экстра-сенше с предшествовавшим появлением Строева и
поняли, что их бессовестно обвели вокруг пальца.
Засаду устроили на квартире Люси, которая как раз собиралась, поддавшись общему
ажиотажу, узнать свою судьбу у Крушницкой.
Строев угодил в капкан. Когда он произнес дежурное: "Посмотрите, знакомы ли вам эти
люди?" - Люся протянула руку:
- Позвольте ваше удостоверение.
Обычно на граждан действовал вид милицейской формы. Удостоверение же Строев
показывал издалека, только обложку. Но книжицу Люся у него выхватила.
- Ну-ка, пройдемте, - приказала она.
И повела Строева на кухню, где его ждали старые знакомые.
- Он! - сказала блондинка из Орехово-Борисова, от которой сбежал муж.
- Батюшки, а еще милиционер! - воскликнула Зиночка из Солнцева с канарейками на
кухне.
- Бандит, - испуганно прошептала мать ветерана вступительных экзаменов из
Люберец. - Небось форму с убитого снял.
- С пенсионера, - заявила Люся, вчитавшаяся в удостоверение Строева. - Девочки,
надо в отделение звонить.
И на всякий случай схватила подвернувшуюся под руку сковородку. Мать люберецкого
абитуриента вооружилась крышкой от кастрюли.
Строев страстно желал, чтобы под ним разверзлась земля, провалился пол или случилось
еще какое-нибудь чудо, способное избавить его от позора.
- Я не бандит, - пробормотал он, - меня вынудили материальные затруднения.
Вид сконфузившегося, пунцового майора никак не внушал страха. И когда опасения что
он их может перестрелять, развеялись, женщины принялись ругать и стыдить Строева. Его
обвиняли во всех смертных грехах и обзывали очень нелицеприятно. На Николая Ивановича
вылился гнев женщин, обманутых в своих лучших надеждах и знании будущего. Вначале гнев
был только словесный. Но когда Строев промямлил, будто все они услышали от Крушницкой
лишь то, что желали услышать, Зиночка из Солнцева влепила ему пощечину.
- Так, значит, у моего мужа не будет повышения! - взвизгнула она.
Строев сносил побои молча и мужественно. Даже не пытался увернуться от звонких
пощечин и болезненных толчков. Он сидел на табурете неподвижно, как кукла за рулем
автомобиля на испытаниях. Но вот грузная, в центнер весом, дама из Конькова сумела
размахнуться и заехала Строеву прямо в глаз, отомстив таким образом за обманутую надежду
получить наследство двоюродной бабушки.
Строев свалился на пол. Лежачего женщины бить не хотели, но пыл их еще не вышел.
Они схватили несчастного милиционера за одежду, чтобы поднять его и продолжить наказание.
Выместить на Строеве все, что заслужили другие подлые мужики или другие плохие люди. Но
Николай Иванович вдруг странно обмяк, побледнел и принялся хватать ртом воздух. Его
отпустили, и он мокрой тряпкой плюхнулся на пол.
Страшная судорога захватила грудь Строева. Ни вздохнуть, ни выдохнуть - десяток
кинжалов вонзается в спину.
"Умираю", - решил Строев.
"Помирает", - испугались женщины.
- Мама, - закричала Люся, углядев входящую Ирину Алексеевну, - иди сюда,
человеку плохо!
- Инфаркт, - сразу определила Ирина Алексеевна. - Трогать его нельзя.
Нитроглицерин под язык. А кто он? Побитый, что ли?
Люся бросилась за лекарством. Подружки, шушукаясь, отступили к входной двери. Пока
Люся совала в рот Строеву красный шарик, потом вызывала "скорую", путалась в объяснениях,
так как не знала ни имени, ни возраста инфарктника, женщины тихонько, одна за другой
вышмыгнули из квартиры.
Приехавшие бравые молодые врачи влетели в квартиру с засученными рукавами -
приготовились к массажу сердца умирающего. Но Строев, хоть и постанывая, дышал и был в
сознании. Молодые люди быстренько облепили его проводами и сняли кардиограмму.
- Сердце как у молодого лося, - заключили они.
- Симулянт? - воскликнула Люся.
Строев униженно заморгал одним глазом, второй у него заплыл багровой опухолью.
- Приступ невралгии, - сказал один из врачей и обратился к коллеге: - Вася, три куба
но-шпы и два анальгина, внутримышечно.
Люся отвернулась, чтобы не смотреть на строевские ягодицы.
- Кто избил милиционера? - спросил командующий медик. - Подсудное дело. Мы
должны заявить.
Люся растерялась.
- Я-я не знаю, - пробормотала она и вдруг выпалила: - Он к нам в квартиру вполз.
Правда, дядя?
"Дяде" Строеву было на девять лет больше, чем Люсе.
- В подъезде хулиганы, подростки, - прошептал Строев. - Никуда заявлять не надо, я
сам разберусь.
- Как скажешь, майор, - пожал плечами медик. - Мы тебя можем, конечно, отвезти в
больницу, хотя часа через два тебе будет легче.
- Там вызвать следователя обязаны, - вставил другой врач, выразительно посмотрев на
Люсю.
Он явно не хотел связываться с несерьезным больным.
- Несите его в комнату, на диван, - разрешила Люся.
Потом она поила чаем бравых кардиологов, которые уничтожили все запасы сыра и
колбасы и, наверное, прикончили бы третью банку варенья, не раздайся новый вызов. Молодые
врачи подхватились и ринулись из квартиры с такой спешностью и азартом, что даже забыли
поблагодарить хозяйку.
Люся пришивала оторванные погоны и терпеливо ждала, когда невралгия отпустит
милиционера и он отправится восвояси. Но и через два часа Строев не мог сдвинуться с места.
Он уже тихо говорил, даже попросил вызвать такси, но стоило ему попробовать подняться, как
он падал, подкошенный электрическим разрядом в груди.
Пришли домой Дима и Женя, выслушали версию про хулиганов в подъезде.
- Мама, - убеждали Люсю сыновья, - за чем ему куда-то ехать на ночь глядя? Пусть
заночует у нас. Ты как будто хочешь поскорее избавиться от несчастного человека. Ты
посмотри на него - глаз подбили, подлецы, лицо расцарапали - куда он такой? Предложи
Николаю Ивановичу остаться.
- Вы уж и познакомились, - ворчала Люся.
Женя отправился на квартиру Строева выгулять собаку. Поскольку он был биологом, в
его сообщений по приезде не приходилось сомневаться: Дульцинея на сносях и скоро
ощенится. Со Строевым случился второй приступ.
Где-то в груди его нервы так замкнуло, что он две недели провалялся на Люсином диване,
не в силах справить ни одной надобности самостоятельно.
Еще две недели по предписанию врача из главной милицейской поликлиники Строев
провел на полупостельном режиме. А по окончании болезни как-то естественно и с одобрения
всей семьи перебрался в Люсину спальню.
Ее сослуживицы после свадьбы пытались было прийти с повинной, но Строев отговорил
Люсю от их затеи. Он считал, что ему досталось поделом, да и хотел как можно скорее забыть о
позорном периоде своей биографии.
ГРИБОЧКИ ОТ БЕРЕМЕННОСТИ, ИЛИ МУЖ НОМЕР ПЯТЬ
Лет сорок назад стеснительная школьница Люся Кузьмина в моменты волнения
накручивала на указательные пальцы подол платья. Помню, как, уже в старших классах, она
отвечала на физике "подъемную силу крыла самолета", путалась, нервничала и не замечала
того, что наматываемое на палец платье забирается на непозволительную высоту. Крыло
самолета никак не могло оторваться от земли, а наши шеи резиново вытягивались в ожидании
конфуза.
Рассказывая о разводе Люси со Строевым, я испытываю такое же смущение, и, не будь
этот жест удручающе нелеп для почти пятидесятилетней женщины, невольно теребила бы
подол собственной юбки.
В начале 90-х годов перемены, о необходимости которых мы так долго спорили на своих
кухнях, перешли в стадию вульгарного НЭПа. И моя семья, то есть я и две мои
дочери-студентки оказались на пороге если не нищеты, то очень больших лишений. Зарплаты
доцента университета не хватало, чтобы покрыть наши весьма непритязательные запросы.
Вместо того чтобы завершить, наконец, докторскую диссертацию - мечту и дело всей
моей жизни, приходилось подрабатывать репетиторством. Я натаскивала к вступительным
экзаменам по истории симпатичных московских школьников. В их юношеских головах
грохотал звон взрослых желаний, и сведения о второй опричнине или трех кризисах
Временного правительства удерживались с трудом.
У Люси же, напротив, все складывалось очень удачно. Их строительный трест не то
кооперировался, не то приватизировался, и зарплату Люся получала ровно в двенадцать раз
больше моей. Хотя поле ее деятельности - рассчитывать, сколько кубометров бетона
требуется на километр данной дороги, - не менялось последние лет десять. О зарплате ее
начальников, незаметно превратившихся из госслужащих в крупных собственников, даже
подумать было страшно.
Вечная нужда, дороговизна, нехватка времени для творческой работы, бесконечное
повторение абитуриентам задов отечественной истории загнали меня в тупик депрессии и
хандры. Как и тысячи моих соратниц по полу, возрасту и бюджетной зарплате, я переползала
изо дня в день, не видя и лучика надежды в будущем.
Люся не могла равнодушно смотреть на мои несчастья и решила помочь весьма странным
на первый взгляд образом. Она прислала мне в помощь для работы над диссертацией
пенсионера Строева.
Именно прислала. В один из дней Люся позвонила мне и заявила, что Николай Иванович
уже в пути из Сокольников в Тушино - едет ко мне, чтобы взять задание. Я высказала, по
старой дружбе весьма откровенно, свое возмущение ее глупостью и наивностью. Но
безропотного Строева, когда он явился, усадила пить чай - не сразу же его гнать обратно на
другой конец Москвы.
Мы разговорились, и тут я впервые обнаружила, что Николай Иванович - это кладезь
самых разнообразных знаний, причем кладезь бездонный. Проболтали мы часа три, как-то
незаметно вышли на область моих исследований - жизнь старообрядцев на Руси, - и Строев
мягко подвел к тому, что он сможет просмотреть в Ленинке губернские газеты прошлого века,
до которых у меня никак не доходили руки.
Недели через две Николай Иванович приехал с первыми результатами - он обнаружил
интересные факты о погромах старообрядческих поселений. Строев уверил меня, что дышать
пылью архивов ему доставляет удовольствие. Пришлось дать ему несколько книг для
знакомства с историей вопроса. Еще несколько работ он проштудировал в библиотеке, прочел
мои статьи и наброски диссертации - и стал не просто моим помощником, а соавтором.
Потом, кстати, мы вместе написали популярную книгу о раскольниках, до сих пор так и не
опубликованную.
Словом, наше общение стало достаточно тесным. Вначале только в научном плане. Нам, в
самом деле, поначалу казалось, что связывает нас, влечет друг к другу только дружба, общее
увлечение, научная работа. Мы долго обманывали себя, потому что было страшно и стыдно
обмануть Люсю. Но вечно так продолжаться не могло...
Объяснялся Строев с Люсей сам, мне было стыдно и на краешек ее носика взглянуть. По
словам Николая Ивановича, подлость люби мой подруги возмутила Люсю более, чем
неверность мужа. Очевидно, подвохи со стороны мужиков были ей привычнее женского
коварства. Хотя обычно у женщин все бывает как раз наоборот.
Мы не разговаривали почти три года. Только когда в Люсиной жизни забрезжил новый
претендент на ее сердце и руку, она меня простила. Приехала ко мне - и ни слова упрека, ни
одного горького и справедливого обвинения. Такова Люся. Переругав меня мысленно
несколько лет назад, она совершенно остыла от злости. Более того, ей даже было стыдно за те
слова в мой адрес, которых никто не услышал.
Мы снова стали дружить, я вернулась на место Люсиной наперсницы и главного
доверенного лица. С моим мужем, то есть со своим бывшим, словом, с Николаем Ивановичем
Строевым у Люси в дальнейшем сложились довольно странные отношения. Они объединились
в заботе против меня - как старшие брат и сестра рядом с любимой и непутевой младшей
сестренкой.
Люсин приемный сын Женя Бойко после долгих примерок и приглядок женился. Он
выбрал себе в спутницы бледненькое существо, смущающееся и краснеющее по всякому
поводу, - аспирантку Оленьку. Вместе с невесткой Люся получила невесткину мать -
Оленьку постаревшую на двадцать лет, побитую жизнью или собственными страхами, с
вечным выражением обиды на лице.
Хотя Оленька-старшая, Ольга Радиевна, не собиралась (да и не приглашали) жить с
молодыми постоянно, летом ее присутствие на даче было как бы и оправдано. Дело в том, что
жена Жени была беременна и мучалась чудовищным токсикозом. Она ничего, кроме сухариков
с чаем, не могла проглотить, а любой кухонный или парфюмерный запах вызывал у нее
приступ рвоты. Бедный ребенок, Оленька целыми днями сидела в будочке с дачными
сантехническими удобствами. Благородный прозрачно-белый цвет ее лица превратился в
зеленовато-желтушный. Во взгляде ее молчаливой мамы так-таки и читалось: "В мою дочь
поселили ядовитое семя".
На даче жили и старенькие Люсины родители, дружно оглохшие, немного капризные и со
старческими причудами. Они большей частью проводили время у включенного на полную
громкость телевизора и дремали. Если звук убавляли, мгновенно просыпались и требовали
почтительного к себе отношения, обижались и хныкали.
Ольга Радиевна привезла с собой кошку Маргариту. Как известно, есть кошки и кошки.
Те, что шныряют по ночам на чердаке, - нам до них и дела нет. Но есть ласковые и капризные
спутницы женского одиночества, которым отдается весь трепетный огонь неизрасходованной
нежности и любви. Марго как раз и была подобным объектом обожания со стороны Ольги
Радиевны.
Так совпало, что кошка ступила в определенную биологическую фазу, и ей страстно
требовалось оплодотвориться. Свою потребность Марго выражала диким криком, который не
могли заткнуть никакие таблетки гормонального свойства, подкладываемые ей в еду.
Возможно, с кошачьей точки зрения, и звучала в этом визге радостная песнь любви, раз к
дому сбегались все окрестные коты. Но с точки зрения человеческой и собачьей, вой был
труднопереносим. Потомок Дульцинеи, пес неопределенной породы Филя в ответ на завывания
Марго и появление кошачьей своры отвечал свирепым лаем.
- Телевизор орет, кошка воет, собака лает, - вспоминала Люся, - Оленьку тошнит,
мама ее плачет украдкой по углам. Кто это долго перенесет? Димка, конечно, на дачу ни ногой.
Женя под всяческими предлогами тоже увиливает, в течение недели не показывается. Да ему и
диссертацию заканчивать надо.
Только ответственная Люся каждый день на электричке после работы с сумкой на
колесиках тащилась на дачу. Везла фрукты невестке, продукты родителям, у которых четкое, по
часам кормление ассоциировалось с заботой и вниманием к ним молодежи.
Обычно Люся приезжала засветло и вступала на вторую трудовую вахту: готовила еду,
убирала, стирала, полола грядки. Но в один из дней она задержалась, так как ездила к своей
знакомой, которая за умеренную плату распространяла чудодейственные молочные грибочки,
не то японские, не то китайские. Эти грибки - маленькие сырного вида сгустки - нужно было
опустить в свежее молоко, которое через несколько часов закисало, и получался напиток, среди
прочих свойств якобы обладавший способностью снимать токсикоз у беременных.
Люся шла по лесной дороге в сумерках. Она волокла сумку-тележку и печально
прикидывала, сколько домашней работы сегодня уже не успеет сделать. Заветную баночку, где
в кефире плавали грибочки, Люся несла в руках.
Неожиданно из темного леса, продираясь через кусты, позади Люси выскочил
мужчина. - Эй, подождите! - крикнул он. Ну какая женщина ночью в лесу откликнется на
такой призыв? Девять из десяти тут же пустятся наутек. А десятая если и застынет, то не для
того, чтобы узнать, что нужно человеку, а просто окаменеет от страха.
Люся не окаменела. Она бросилась бежать. Какое-то время она даже пыталась волочь за
собой тележку, но, оглянувшись и увидев, что мужчина ее преследует, бросила запас еды и
рванула налегке.
Так быстро Люся не бегала лет двадцать. Мчащаяся во весь дух (не десяток метров к
отъезжающему автобусу) достаточно плотная, немолодая женщина - зрелище редкое, ночное,
при свете дня такого не увидишь. Люся отчетливо чувствовала свой скелет, потому что все, что
наросло вокруг него, колыхалось, дергалось вразнобой и норовило оторваться от костей.
Большая Люсина грудь вращалась пропеллером и, казалось, помогала движению вперед.
Преследователь тоже, видно, был не юноша. Он бежал тяжело, быстро запыхался и из
того, что он там кричал, Люся ничего не понимала.
Так они домчались до края поселка, где уже горели лампы на столбах. Хотя Люсю
подстегивал ужас и хотя мужчина явно был не из команды ее мужа номер два, все-таки он ее
настигал.
- По...по... я...я...я... ни...ни... - пыхтел он уже за Люсиной спиной.
Мужчина почти схватил ее за руку, когда Люся обернулась и запустила в него
драгоценными грибочками. Баночку он поймал, но расплескавшееся содержимое сорвало
полиэтиленовую крышку и вылилось на него. На секунду Люся успела заметить, как заморские
грибочки усеяли бороду преследователя и его костюм, а кефирная жижа растеклась
манишкой. - Дура! - закричал он. - Ты что творишь? Убить тебя мало!
Эти угрозы Люся расслышала вполне отчетливо. И припустила еще быстрее, уже не на
втором дыхании, а на издыхании.
Ей не хватало воздуха, кровь стучала в висках со скоростью отбойного молотка.
Возможно, поэтому мысли путались и мельтешили. Она вдруг вспомнила завывания Марго и
лай верного Фили. Если бы сейчас, когда до дома осталось совсем немного, звучал этот
концерт, мужик наверняка бы струхнул и отстал. Но деревенскую тишину нарушал только
громкий звук телевизора, настолько громкий, что, зови Люся на помощь, никто из соседей не
услышит. Она врезалась в свою калитку как раз в тот момент, когда мужчина настиг ее и грубо
схватил за плечо. Сил на сопротивление у Люси не осталось, и что-то вдруг с перепугу
приключилось у нее в голове. Люся развернулась к насильнику и... сначала завыла, как Марго,
а потом залаяла по-собачьи...
- Ы-ы-ы, гав, гав, гав, - дергала она головой.
Мужчина обомлел. Он опустил руки, с неподдельным ужасом, теперь без всякой злости
смотрел на Люсю несколько секунд, шумно переводя дыхание.
- Я, право... - промямлил он. - Вы успокойтесь. Я только... только хотел спросить
дорогу к станции.
Люся сама была обескуражена своей выходкой. Она боялась разжать рот. Вдруг опять
вырвется лай? Поэтому только громко дышала носом. Мужчина привычно (для Люси) закосил,
глядя на эту выдающуюся часть ее лица, сейчас пребывающую в интенсивной работе.
Мысль о потерянных грибках и о том, что их, сиротливо разбросанных по лицу и костюму
товарища, наверное, можно собрать, вернула Люсю к действительности.
- Зачем вы за мной бежали? - спросила она.
- А какого черта вы удирали? Я два часа, как ушел от друзей, заблудился. Тут слышу,
ваша тележка грохочет. Не ночевать же мне в лесу?
- Неловко получилось, - призналась Люся.
- Да уж. Вы посмотрите, на кого я теперь похож. Весь в какой-то кислой дряни.
- Это грибочки от беременности, - пояснила Люся, глядя на белые шарики.
- От чего-о?
- То есть не от беременности, - поправилась Люся, - а от токсикоза, чтобы не мутило
постоянно.
- Вы хотите сказать, что вы... - Мужчина участливо кивнул.
- Да нет, почему же я, - нервно хохотнула Люся, - моя невестка. Я ей грибочки эти
несла. Можно я их с вас соберу?
- Сделайте милость. Не могу же я в этой простокваше в Москву отправляться.
Им приходилось говорить очень громко, чтобы перекричать телевизор. А когда вошли в
палисадник, с опозданием начался кошаче-собачий концерт. Марго, распластавшись в
неприличной позе на крыльце, призывно выла, Филя лаял на вожделенно поблескивающих
глазами котов за оградой.
Люся развела руками и что-то прокричала своему спутнику, но он услышал только "...не
можем". Он показал пальцем на кошку, а потом вопросительно потыкал в сторону забора. Люся
согласно закивала и даже попыталась жестами объяснить свое странное поведение там, у
калитки, ссылаясь на участников звериного хора.
Мужчина рассмеялся, схватил Марго за шиворот и с силой послал ее за ограду к женихам.
Вой мгновенно прекратился. И телевизор вдруг замолчал, фильм, очевидно, кончился.
Тишина. Лесная дачная благодать. Решительный поступок Михаила Борисовича, а именно
так звали "насильника", произвел на Люсю огромное впечатление. Он, пять минут назад
чудовище, показался ей теперь эталоном мужской смелости и отваги. Спаси ее Михаил
Борисович от бандитов, вытащи из-под колес автомобиля или из проруби, Люся бы так не
растрогалась. Неисповедимы пути к женскому сердцу. А к Люсиному хоть и было уже
протоптано много дорог, Михаил Борисович пробрался совершенно новой тропой.
Но тогда он, конечно, не знал, что покорил усталое Люсино сердце. Она даже
благодарности не успела высказать, потому что на крыльцо выскочила Ольга Радиевна и тонко
всхлипнула:
- Марго, малышка?
Михаил Борисович и Люся пожали плечами и переглянулись. Выражение грусти и
тревоги на лице Ольги Радиевны сменилось на выражение еще большей грусти и тревоги. Как
испорченный справочный автомат на вокзале, который, сколько ни перебрасывает пластинки с
названиями станций, все показывает расписание поездов до Махачкалы, так ее лицо знало
только одну перемену - от кислого к еще более кислому. Она всю жизнь о чем-нибудь
страдала и переживала, а когда проблема разрешалась, она все равно страдала - вдруг
разрешилась не так, как следовало?
Следом за мамой на крыльцо вышла Оленька и, увидев облитого кефиром Михаила
Борисовича, втянув исходящий от него запах, зажала рот и побежала к туалету.
- Видите, как ей плохо? - воскликнула Люся. - Пойдемте, я с вас грибочки соберу.
- Люся? Ты пришла? - раздался из дома голос Люсиного отца, Семена Ивановича. -
Уже и "Время" кончилось, а мы еще не ужинали, - обиженно крикнул он.
- Бегу! - отозвалась Люся.
Она обернулась к Ольге Радиевне:
- Пожалуйста, соберите с мужчины грибочки, а я ужин приготовлю.
- Грибочки от беременности, - хмыкнул Михаил Борисович.
Брови Ольги Радиевны испуганно поползли вверх.
- Я потом все объясню, - успокоила ее Люся. - А вы пока ложечкой в баночку,
соскоблите с него.
Когда Люся уже сливала воду с макарон, в кухню тихо прошмыгнула Ольга Радиевна.
Люся забрала у нее баночку с заветным средством, промыла его и залила молоком. Только
тогда она обратила внимание на странное дыхание свояченицы. Ольга Радиевна пыталась
подавить волнение. Брови у нее так и остались у самой линии волос на лбу, а глаза приняли
форму яиц, поставленных на попа.
- Ничего с Марго не случится, - ласково сказала Люся.
Но Ольгу Радиевну волновало другое.
- Вы давно его знаете? Этого мужчину? - пролепетала она.
- Нет. - Люся быстро и ловко вскрывала банки с тушенкой и заправляла ею
макароны. - Он полчаса назад гнался за мной в лесу.
Глаза-яйца качнулись, словно намереваясь выкатиться и грохнуться об стол.
- Да вы не волнуйтесь, - сказала Люся, - он не насильник.
- Как можно быть уверенным? - хлюпнула Ольга Радиевна. - Ведь у нас Оленька.
Инфекция. Это ужасно!
- Вы имеете в виду грибочки?
- Нет, сифилис.
Люся на мгновение застыла, потом решительно передала кастрюлю Ольге Радиевне:
- Пожалуйста, покормите стариков.
И стремительно отправилась к умывальнику, где Михаил Борисович заканчивал
приводить себя в порядок.
Он уже смыл с себя кисломолочную смесь и расчесывал перед зеркалом густую черную с
проседью шевелюру и бороду.
- Вы больны? - строго спросила Люся.
- Абсолютно здоров.
- А сифилис?
Михаил Борисович расхохотался. О, как он смеялся! За такой густой раскатистый истинно
мужской хохот можно было простить многое. Но не срамную болезнь. Люся насупилась.
- Я вашей родственнице сказал, что по профессии врач, венеролог. И сифилис лечу, а не
распространяю.
- Ну, - замялась Люся, - а с ваших больных не могло перейти на... на...
- Грибочки? - снова рассмеялся Михаил Борисович. - Исключено. Пути передачи
вен-заболеваний, боюсь, уже не грозят вашей родственнице.
- Она очень хорошая женщина, - вступилась за Ольгу Радиевну Люся. - Просто
немного испуганная жизнью.
- Да бог с ней. Скажите мне, милая Людмила Семеновна, мы с вами сейчас отправимся
искать вашу тележку или вы сначала напоите меня чаем?
Михаил Борисович устроил беременную Оленьку на консультацию к своему приятелю.
Врач выписал ей такую мерзкую жидкость, что Оленька от страха (принимать эту гадость три
раза в день!) избавилась от токсикоза.
Кошка Маргарита, грязная и голодная, шатаясь от усталости и любовных утех, через
сутки вернулась домой.
Михаил Борисович больше не появлялся, не звонил Люсе. А она то
...Закладка в соц.сетях
