Жанр: Любовные романы
Безжалостная ложь
... — Разочарованы? Для иных женщин мужественность и волосатость —
неотделимы. Уверяю вас, я не менее мужчина, хотя и не волосат.
Ее ошарашило, что он считает, будто ее нужно в этом уверять.
— Знаю.
Ладонь ее распрямилась, из груди его исторгся шипящий выдох, и квадратные
мускулы его плоского живота над брюками с кожаным ремнем напряглись, дразня
ей пальцы.
— Теперь моя очередь. — Он отогнул расстегнутое платье, на этот
раз стянув его с ее плеч и нежно освобождая ей руки.
Она следила за знойным его лицом, напрягшимся, когда он коснулся
декоративного бантика между кружевных чашечек ее бюстгальтера и плавно
обхватил пальцами пластиковую застежку.
— Вы это не первый раз, — проговорила она задыхаясь, не в силах
сдержать напряжение. Сама она расстегивала бюстгальтер только двумя руками,
а он изловчился — одной.
— Но никогда со столь восхитительным предвкушением, — бойко
ответил он, и она наверняка возмутилась бы, если бы не его напряженно
пылающий взгляд и страстно трепещущие ноздри, впивающие еле ощутимый аромат
ее тела. Тихое щелканье застежки громом, прогремело в ее ушах, и она закрыла
глаза, сосредоточиваясь на восторге его первой ласки.
Не произошло ничего, и, страстно желая его касания, но стесняясь это
высказать, она подняла тяжелые веки и увидела, что он изучает ее лицо с
яростным мужским наслаждением. Убедившись, что полностью завладел ее
вниманием, он очень медленно и легко отодвинул замысловатые кружева,
стараясь не прикасаться к ней, и не отводил взгляда от ее глаз. Лишь когда
тонкие бретельки соскользнули по ее рукам, он снова опустил глаза. На одно
мгновение воцарилась полная тишина.
— Я вижу, как бьется твое сердце, — сдавленно произнес он, все еще
не касаясь ее; она посмотрела и увидела, что это правда: затверделый левый
сосок видимо пульсировал в такт с убыстрившимся внутренним ритмом в ее
груди. Нежная кожа как будто подрагивала с каждым легким движением —
деликатное, но недвусмысленное предложение, заставившее Клодию покраснеть.
Это казалось до ужаса бесстыдным, наглой демонстрацией ее жадного вожделения
к нему — и каждый дюйм ее открытой кожи неумолимо залила краска, еще более
напрягая ей груди горячей, свербящей тревогой чувственного ожидания.
Морган улыбнулся и, одержимый обольстительной надеждой, сосредоточенно
обхватил пальцами разгоряченное приношение.
— Когда мои губы ощутят тебя, я почувствую твое сердце, — и
пригнул голову, до того медленно, что Клодия прикусила губу, лишь бы не
вскрикнуть.
Наконец горячая, шелковистая влажность обволокла и поглотила ее,
изнемогающую под изысканными ласками его губ, и на этот раз она вскрикнула,
после чего испытала муку, когда он поднял голову.
— Больно?
Ее пальцы погрузились в его короткие жесткие волосы, притягивая назад.
— Нет... да... прошу... не надо останавливаться...
Его улыбка прожигала ее насквозь, взгляд пылал.
— Повинуюсь, Герцогиня. — Рука, ласкавшая ей грудь, властно
сжалась. — Только скажите, что вам угодно, и тотчас исполню. Ваше
удовольствие — достойная мне награда...
Его темная голова снова склонилась над нею, и она изогнулась под его умелым,
сладостно-грубым ртом, зная, что незачем что-либо ему говорить, что он все
понимает и так и всегда будет понимать все ее желания — даже раньше ее
самой...
Щедрые ласки ее груди длились и длились, и наконец обещанная услада затопила
ее, и ей захотелось большего, гораздо большего; она пробежала пальцами по
широкой борозде между мускулами на его пригнутой спине с пронзающе ясным
требованием, повлекшим стремительный ответ.
Немногими быстрыми, скупыми движениями Морган сорвал измятое платье с ее
бедер и избавился от джинсов с резким стоном, когда их грубоватая ткань
задела его разгоряченную, восставшую плоть. Значительно дольше он снимал с
нее простые льняные трусики, как бы восхищаясь контрастом их скромности и
вызывающей зазывности ее бюстгальтера, он наслаждался непроизвольными
движениями ее тела, пока с истомной лаской спускал последний покров по ее
трепетным бедрам. Она чуть не умерла от восторженного шока, когда легким
поцелуем он коснулся мягкого треугольника ее темных кудрей, так выделяющихся
на фоне жемчужного глянца ее, бедер, и стал избавляться от собственных
трусиков.
Его неторопливость позволила Клодии тайком изучить полную мощь и красоту его
мужского естества, а когда она поняла, что он перехватил ее откровенно
восторженные, бросаемые искоса взгляды, то инстинктивно попыталась оградить
свое тело от его откровенного взора. Разница между ними, помимо пола,
заключалась в том, что его тело было почти совершенно, Клодия же перенесла
роды — и внезапно осознала изъяны, несколько мгновений назад казавшиеся ей
неважными, пока она отрешалась от всего.
Он застыл, одно колено — рядом с нею, простертой навзничь на диване, вторая
нога пока еще на кафельном полу.
— Вам хорошо со мной, Клодия? — прошептал он, также не пытаясь
скрыть безудержность вожделения. — Надеюсь, ибо вы меня очень, очень
влечете... особенно такая, когда ваши прелестные полные груди выглядывают у
вас меж пальцами, а мягкое круглое бедро подтянуто, чтобы скрыть горячий,
росистый шелк, который я до боли жажду ощутить...
Он слегка содрогнулся и откинул назад голову, а все его тело затрепетало от
острого желания. Он гордился своей страстью, пробуждая подобную страсть и в
Клодии, и спросил без обиняков:
— А вы можете утолить эту боль, Клодия? Прикоснитесь, познайте меня и
доставьте мне то наслаждение, которое необходимо мне, дабы в полной мере
себя ощутить!
А ей? Неуверенность Клодии исчезла; его откровенность — на грани грубости и
все же одновременно исполненная поэтичной эротики — оказалась именно тем,
что вновь придало ей уверенности: она — желанна. Может ли она в чем-либо ему
отказать? Его страсть, его нежная внимательность, его великолепная мужская
открытость покорили ее целиком.
Должно быть, он прочитал ответ в ее глазах, в том, как опустились ее руки,
перестав прикрывать непокойное тело, ибо вновь подошел к ней, медлительно,
чувственно оценивая ее, что и разъяряло, и воспламеняло. Он склонился,
сковывая ее нетерпение невероятным самоконтролем, пока они не слились
целиком на мягком, упругом, заваленном подушками диване. Но и тогда он
замешкался.
— Здесь удобно? Или перейти в спальню?
— Зачем столько вопросов? — пробормотала Клодия, и голос ее
прервался от смеха, рожденного чистым восторгом, пока она упивалась пьянящим
вкусом его солоноватой, атласно-грубой кожи и головокружительным ароматом
его мужской возбужденности.
— Иначе не могу. — Он ласкал ее, забавляясь, увеличивая ее озорное
восхищение его шелковистым великолепием. — Я весьма точен как любовник,
а занятия любовью с вами превратили меня в бесстыжего сибарита. Я хочу
предаться с вами всем видам разврата в такой роскоши, в таком комфорте, что
вам захочется продолжать еще, и еще, и еще...
И он сдержал слово. Клодия знала: как бы ни принуждала она себя забыть
случившееся, вневременная красота его огненной страсти останется с ней
навсегда. Он восторгался, он понуждал, стонал, изливал обещанную отраду с
бесконечной, вдохновляющей, ни на миг не колеблемой энергией. Он был груб и
агрессивен, кроток и нежен, не позволял ей лишь пассивно воспринимать ласки,
но свирепо требовал от нее полностью лишенной стеснения и жадно-нетерпеливой
отдачи.
Его страсть утратила благородство, когда в какой-то миг они бессознательно
скатились с широкого, роскошного дивана и он, чтобы не упустить и мгновения,
овладел ею на твердом полу, и шершавая ткань тонкого половика еле защищала
ее от прохладной жесткой терракоты, а он обхватил ее ягодицы, грубо
раздвинул ей ноги и вырвал у нее гортанный стон сексуального удовлетворения.
Потом он бережно отнес ее в свою солнечную спальню, уложил на мягкое белое
покрывало огромной кровати и стал молить о прощении с чудесной
деликатностью, начисто лишенной себялюбия. Пока она лежала, все еще
отуманенная восхитительным изнеможением, он сел рядом, положил руку на ее
трепещущий живот и дерзко спросил:
— Любопытно, здесь ли уже мой ребенок, испытывает ли он уже первую
вспышку упоительной жизни?
Не раскраснейся Клодия, и без того она бы зарделась от его ликующего
нетерпения. Да, уж он не рисковал. Он хотел удостовериться, что его
намерения четко поняты и приняты.
— Сомневаюсь, вряд ли так скоро, — усмиряюще сказала она, отгоняя
сомнения.
— Нескольких мгновений достаточно, — улыбнулся он, проводя
пальцами вокруг ее чувствительного пупка.
— Зачатие, как известно, не дело мгновения, — возразила она,
пытаясь казаться пресыщенной. — Во всяком случае, для меня теперь не
лучшее время — то есть не лучшее время зачать.
Его поразительные глаза потемнели от дремотного насыщения.
— Знаю, что ты не собиралась заниматься любовью. Но все же для этого
пришло самое время, не так ли, Герцогиня? А теперь, получив удовольствие,
ты, надеюсь, не откажешься от долга мне... — Палец, обводивший ей
пупок, погрузился в ямку, и мышцы ее живота задрожали.
— От долга? — Клодия с трудом сосредоточивалась на словах: все ее
тело вибрировало в лад его касаниям.
— От старого долга. Имею в виду все мои деньги, которые ты растрясла
два года назад. Деньги, которыми я откупился от обязательств по отношению к
матери моего внука...
— Ах, эти деньги, — вяло пробормотала Клодия. Мягкая подушечка его
пальца вышла наружу и снова погрузилась. — Я... я заплачу... —
предложила она, ощущая некий укол раскаяния от его изящного подтрунивания.
Ей было неведомо, всерьез ли он считал, будто она растратила деньги так
легкомысленно, как сказала об этом, но нельзя было не признать, что она
обманом позволила ему
откупиться
.
— Ну, конечно, заплатишь — самым подходящим и интимным путем, какой
только можно вообразить. — Его решительные слова перемежались легкими
поцелуями, пока Клодия не ощутила, как влажный нажим языка заменил палец в
маленькой узлистой выемке посреди ее живота. — Ребенок будет нашим
взаимным примирительным даром. Прими его, подобно мне, как погашение всех
наших больших взаимных долгов...
Глава 9
— Ну, и какие у тебя практические планы? Как ты собираешься
распорядиться своей карьерой после родов? Положиться на стаю бэбиситтеров?
Пригласить дневную, няню? Или хочешь, чтобы я нанял такую, которая все время
жила бы в доме?
Клодия стиснула зубы и выложила приготовленную ею яичницу с грудинкой на
тарелку Моргану, стараясь говорить с легкостью, какой не ощущала.
— Это что — допрос?
Она отвернулась взять его чашку с кофе и тосты из тостера. Оба ломтя она
протянула Моргану и заложила еще один себе, не от голода, а чтобы уйти от
пронизывающего синего взгляда.
Она отнюдь не собиралась позволить ему вытянуть у нее признание в том, что
никаких далеко идущих планов у нее нет. Подобные практические соображения
неделю назад, когда она поддалась его настойчивости, ей и в голову не
приходили, а теперь ужас при мысли о том, что может принести будущее,
вынудил ее об этом не думать. Ею овладела одна мысль: если он пообещает
любить ребенка, то, может быть, есть вероятность, что он полюбит и мать?..
Глупая фантазия. Он может к ней привязаться, но, хотя вина и вожделение —
крепчайшая смесь, любви они в сумме не составляют. Если бы Морган ее любил,
то, откровенный во всем, так бы ей и сказал. Но в их отношениях отсутствовал
жизненно важный ингредиент. Доверие. С его стороны оно было направлено не
туда, она же умышленно не давала хода этому чувству. Как любовник он был
волнующий, страстный, нежный, но Клодия и на миг не позволяла себе забыть,
что много лет он был бесчеловечно честолюбивым, до невозможности придирчивым
деспотом, пока не попытался стать мягким, полным сочувствия.
Бесчеловечность, бездушие в его характере никогда не окажутся совсем
уничтоженными: они слишком в нем укоренились и выйдут на поверхность, едва
он почувствует, что ему перечат... или подводят его. Он вполне способен
стать прежним, особенно если обнаружит, что в новом качестве он выглядит
нелепо, что его смогли одурачить.
Взвесив возможный риск, она решила, что боль от его потери лучше отдалить,
пока не накопится довольно счастья, чтобы ей хватило на всю грядущую зиму,
неизбежно полную волнений.
По крайней мере, если Клодия родит, ее с Морганом будет постоянно что-то
связывать, и в ее любви прибавится измерение, которое придаст ее жизни
новизну и цель, дотоле ей неведомую. Морган может отречься от нее, но ни в
коем случае не от ребенка, независимо от того, как относится к матери. Это
было эгоистично, безнравственно, и все же она поступит именно так. Обманет
судьбу.
— Всего лишь естественное любопытство. А ты по утрам всегда сердитая,
не так ли? — кротко спросил Морган, накидываясь на завтрак. Небритый, в
расстегнутой рубашке, он выглядел взъерошенным и неудовлетворенным, в то
время как Клодия, уже тщательно одетая в гостиничную униформу, в своей же
кухне казалась себе до неудобства официальной. — И поэтому ты оставила
меня ночевать лишь сегодня? Боялась, что утром я разочаруюсь?
Нет, боялась, что он еще прочнее угнездится у нее в сердце. Боялась, что в
истоме, следующей за усыпляющей страстью, она может выдать больше, чем
следует, и повредить себе. Клодия чувствовала себя в относительной
безопасности, пока скрывала, до чего он ей необходим. Если она сохранит
независимость и станет держаться слегка отчужденно, то сможет ему
противостоять и скорее сохранит к себе интерес человека, привыкшего к борьбе
с теми, кто оказывает сопротивление.
Прошлой ночью он заснул у нее в объятиях после многочасовых занятий любовью,
и она ошибочно подумала, что сможет какое-то время бодрствовать, просто
держа его, недолго наслаждаясь иллюзией обладания твердым телом, во сне
таким расслабленным и уязвимым.
Конечно, заснула и она и заплатила за это, когда перед самым рассветом
пробудилась под искусными ласками его рук и губ и увидела в его лице
выражение чувственного торжества. Она бессознательно встрепенулась в ответ
на его прикосновение и ответила тоже лаской, хотя видела его нескрываемое
самодовольство. Оставшись, он нарушил ее негласное правило, и, судя по его
надменному самолюбованию, сделал это умышленно: показал, что в их отношениях
нет правил, только те, что она выскажет вслух и тем самым даст ему
возможность бросить ей вызов.
— Ты-то можешь не торопиться утром на работу, но помни, что я — всего-
навсего служащая, — подчеркнула она, так и не желая признавать его
лукавую победу. — Утром я обычно спешу. Мне некогда... э-э-э...
— Медленно, с удовольствием просыпаться? Поэтому я тебя и разбудил до
того, как зазвонил будильник, — и нераскаянно ухмыльнулся,
расправившись с яичницей. — А ты не заметила, как в критический момент
раздается звон, или это у тебя в голове от меня звенит? Я думал, что все
рассчитал как нельзя лучше. Собственно говоря, если ты не расслабишься на
несколько минут, то придешь на службу раньше времени. Насчет посуды не
беспокойся, я вымою. А тоста больше не хочешь? — с упреком спросил он,
когда она с неохотой последовала его совету.
Теперь он собирается распоряжаться не только ее сном, но и питанием! И
Клодия снова поняла, до чего сумасбродна. Или вправду она хочет предоставить
этому самоуправцу место в своей жизни, невзирая на все муки, что он ей
причинил? К несчастью, ответ был: да!
— По утрам я больше не ем.
— Но теперь нужно что-то более питательное: кашу, молоко, может быть,
свежие фрукты.
— Благодарю, но у меня прекрасно сбалансированная диета, —
огрызнулась она. — Кроме того, я пока что не беременна.
— Откуда ты знаешь?
Она почувствовала, что краснеет, и яростно стала намазывать на тост варенье.
— Обычным образом.
Воцарилась краткая, напряженная пауза.
— Сегодня утром?
Она понимала, что если откусит, то подавится.
— Да.
Вместо этого она отпила кофе и обожглась.
Она сама не знала, радуется или сожалеет, что беременность пока не стала
даже вероятностью. И теперь, если он захочет устраниться, она предоставила
ему идеальную возможность!
— Следовало что-нибудь сказать... или тебе было неудобно? Ради Бога,
Клодия, я ведь не какой-нибудь ненасытный сексуальный маньяк, и сама
понимаешь, что можешь мне отказать, если захочешь...
В его голосе проступила такая агрессивная смесь неловкости и досады, что она
дернулась, посмотрела на него — и от ее взгляда его жесткое лицо вдруг
покраснело. Стеснение Клодии как рукой сняло, когда она осознала, что
сейчас, разнообразия ради, краснеет он! Ее боязнь, что первой его реакцией
окажется облегчение, была поглощена яростным приливом радости.
— Рада слышать, — ответила она, следя, как румянец у него густеет.
— Если тебе не хотелось, сказала бы, что у тебя голова болит или что-
нибудь в этом роде, — пробормотал он, явно не привыкший оправдываться.
Упиваясь этим мигом, она подняла брови и сделала неверный шаг, когда
высокомерно проговорила:
— Эвфемизмы, Морган? Вот уж не думала, будто ты — из тех, что о
приземленных делах говорят витиевато.
— Я не из тех, но ты ведь могла бы и подумать. Так почему же ты просто
не сказала мне, что у тебя месячные и любовью заниматься ты не хочешь?
Собираясь глотнуть остывающего кофе, она чуть не поперхнулась. Чтоб ему
пусто было, так и прет напролом!
— Я узнала только под душем.
Опять ошибка. Краска с его лица сошла, в глазах промелькнула чувственная
любознательность.
— А потому что ты хотела... чутье меня ведь не подводит? Ты пытаешься
узнать, что я по этому поводу чувствую? Ждешь, когда я скажу, что не приду,
пока ты снова не станешь, сексуально доступной?
— Морган...
— А в таком случае, Клодия, ты страшно оскорбляешь и меня, и себя саму.
Я с самого начала сказал, что наши отношения будут строиться не по
календарю. Числа месяца ничего для меня не значат. Если ты не хочешь
следующие несколько дней заниматься любовью, мы все равно можем проводить
время вместе и получать при этом удовольствие от физической близости...
Она и не подумала, будто он предлагает просто держаться за руки. Пораженная
лихорадочным смущением, Клодия, запинаясь, проговорила:
— Я не хотела...
— Хорошо. — Он взял чашку с раздражающим самодовольством. —
Стало быть, решено? — Отпил и поморщился. — Растворимый?
Он с отвращением посмотрел в чашку, и выглядел при этом до того обаятельно,
что она с трудом подавила желание наклониться и поцеловать его.
— Не нравится, так сам знаешь, что можешь делать. Можешь и не
приглашать себя ко мне завтракать — на здоровье! — взвилась она.
— Бесспорно, придется мне купить тебе кофеварку и научить готовить
настоящий кофе! — Ее каприз как будто позабавил его.
— Найду нужным, куплю и сама. — И ее карие глаза зло засверкали.
— Что ж, придется удостовериться, что ты считаешь это стоящим, —
подчеркнуто любезно произнес он. — Да что это, Клодия, мы спорим из-за
мелочей? Или хочешь отвлечь меня от важного? Например, скажи, что будешь
делать, когда в конце концов забеременеешь? В конце концов. Он сказал это
так, словно от нее требовались тяжелые и долговременные усилия. На краткий
миг ею овладела недобрая мысль о том, что если быть очень, очень осторожной;
то их связь можно растянуть на месяцы и месяцы...
Потрясенная тем, что подобная подлость могла даже прийти ей в голову, Клодия
покарала свою безнадежно запятнанную честь, тщетно мечтая о невозможном.
— Да, конечно, уйти со службы и поселиться вместе с тобой, пока ребенок
не родится, — бесстыдно заявила она. — Ты ведь обещал мне любую
поддержку, какая только потребуется, а поскольку бремя вынашивания твоего
ребенка ляжет целиком на меня, будет только справедливо, если бремя
финансовое ты возьмешь на себя. Так оно и практичнее.
Насмешка не удалась. Морган не побледнел, услышав о перспективе ее вторжения
в его личную жизнь, и это ее не удивило.
— Согласен.
— Согласен? — На какой-то миг его лаконичный ответ сбил ее с
толку. А затем ударил наотмашь. — Ты согласен?
— По-моему, это превосходная идея. Его тихая, размеренная речь не
вязалась с ее растерянным писком. Он откинулся на спинку стула, рубашка
распахнулась на сильной, мускулистой груди, что помешало Клодии толком
сосредоточиться.
Вчера ночью — и сегодня утром — эти мускулы яростно вздымались под гладкой
кожей, когда он ласкал ее, а его мощный торс то сжимался, то расслаблялся с
каждым стремительным рывком, и плоть, умащенная его разгоряченным потом,
была твердой и скользкой под ее вопрошающими касаниями. В передышках мускулы
расслаблялись, и с каждым ровным подъемом и опусканием груди Клодия
вспоминала вибрацию воздуха в его легких, когда его стискивала напряженная
страсть и ласкающие слова любви переходили в невольный утробный рык
неудержимого наслаждения, пока он приближался к вершине, инстинктивно
отдаляя решающий миг, дабы она могла к нему присоединиться. Когда же он
достиг вершины, раздался грубый, резкий крик, сопровождающий его яростные
конвульсии: ее имя... неизменно ее имя, признание размеров и границ ее
власти над Морганом. В постели не было ни будущего, ни прошлого... не было
боязни мучений, неудач, измены...
— А зачем ждать беременности? — продолжал он, пока она стояла и
тупо смотрела на него, охваченная предательским вихрем мыслей. — Почему
бы не переселиться сейчас?
— Переселиться? — , пронзительно, словно попугай, подхватила она,
выходя из состояния забытья. — К тебе? То есть... жить с тобой?
Она говорила до того недоверчиво, что его небритая челюсть задвигалась, а
губы вытянулись в недвусмысленную тонкую линию, пока он со своей безупречной
логикой отчеканивал:
— А что ж! По-моему, это даже практичнее твоей идеи. Решится проблема
не только... э-э-э... твоего незамедлительного обслуживания в критические
моменты цикла, но и даст время освоиться и установить удобный распорядок до
того, как разбушуются гормоны. Если бы мы жили вместе, не пришлось бы тебе
заботиться о квартирной плате, о пище, о нудном уходе за жильем... да и
работать бы совсем не пришлось. И подумай о преимуществах. Работа у тебя
изнурительная, трудоемкая. Да, она тебе приятна, однако требует непрестанно
большой энергии и большого энтузиазма, для чего необходимо значительное
напряжение. Я видел тебя за работой. Ты до того добросовестна, что это
становится прямо-таки недостатком. Если ты занята, то забываешь есть, только
и думаешь что о следующей проблеме. Я тебя знаю, и поверь, что стремление
все время превзойти себя не так уж окупается. Если уйдешь со службы, то
вероятность скорого зачатия увеличится. И уж я приму меры, чтобы и все
материальные блага, и гарантированный доход были тебе обеспечены. Питаться
ты будешь регулярно, есть здоровую, домашнюю пищу, много отдыхать, не делать
никаких усилий...
Через двадцать минут Клодия стояла, уставившись на только что звонко
щелкнувшую дверь, прижимала руку к трепещущей груди и чувствовала себя, как
будто проглотила смерч.
Она задыхалась, пока силилась осмыслить, что сейчас допустила.
Она была так уверена, что он блефует! Когда она поняла, что ей предлагают
платить как живущей при нем содержанке, комок раскаленной докрасна ярости
сжался у нее в горле, придушил взрыв ее гнева, и Клодия успела осознать,
насколько грубую ловушку он ей приготовил.
Этот высокомерный скот именно и хотел вывести ее из себя! Он ждал, что она
отвергнет его оскорбительное предложение, так же как она ждала, что он
отвергнет ее требование, достойное проститутки. Его месть была двойным
блефом, попыткой спровоцировать ее саморазоблачение.
А она гордо выпрямилась, сдержала взбунтовавшееся возмущение и не поддалась
на его глупый блеф.
Но он не забастовал. О нет — он повысил ставки, и она, как зарвавшийся
игрок, вызывающе сдела
...Закладка в соц.сетях
