Жанр: Любовные романы
Турецкий горошек
...сть
своих слов. Я борюсь с искушением укусить его.
В какой-то момент Дэвид опускает под стол руку и похлопывает меня по
коленке. Я благодарна ему за такое проявление сочувствия. Остаток вечера
теряется в тумане самодовольства по поводу удачного избавления от резко
упавших акций и дегустации лучших блюд, которые я когда-либо пробовала в
жизни.
Мы поднимаемся на лифте обратно в наш номер, я устало смотрю, как исчезают
внизу многочисленные этажи. Дэвид обнимает меня.
— Я очень благодарен тебе, что ты приехала. Я понимаю, что тебе все это
очень не нравится.
— Правильно понимаешь. Правда, за исключением еды.
— Ты так любезна с моими клиентами. Ты знаешь, что Том сказал, когда вы
с Агги-Лу перед уходом зашли в дамскую комнату?
Я отрицательно мотнула головой.
— Он сказал, что ты подтвердила все его мысли о положении медсестры. Он
благодарен, что ты приехала, и теперь он сможет, придя домой, сказать
дочери, что ей следует подыскать другую профессию.
— Но я и слова не сказала об этой профессии. Это он рассказывал мне о
ней.
— Разумеется. Но он думает, что это ты его просветила. А это в конце
концов главное. — Он слегка прижал мою голову к своему плечу. —
Давай не будем больше говорить о делах.
От лифта к нашему номеру мы идем, обнявшись, как влюбленные. У Дэвида не
возникло проблем с магнитной картой.
Постель была уже разобрана. На каждой из подушек лежит по мятной шоколадной
конфетке в темном фантике. Дэвид разворачивает свою и сует ее в рот. Черный
шоколад кажется горьким в сравнении с холодком мяты. Он целует меня.
— Спасибо за этот вечер, Лиз.
Потом он молча начинает расстегивать мое платье. Я уверена, что застежка на
спине является заговором модельеров, чтобы заставить женщину почувствовать
свою беспомощность. Мой муж спускает платье с моих плеч и ласкает мои груди.
— Давай займемся любовью. Это было так давно.
Я соглашаюсь, отвечая на его ласки и подавляя желание сказать
нет
. За все
годы нашей семейной жизни я ни разу не отказала ему. Лежа в постели с мужем,
я чувствую, что изменяю Питеру. Духовное вероломство. Лежа в постели с
Питером, я чувствую, что изменяю Дэвиду с точки зрения общественной морали.
Не положено считать грехом любовь с мужчиной, за которого ты вышла замуж, но
я так считаю.
Его любовные ласки нежны и молчаливы. Не потрясают никаких основ, но и не
вызывают неприязни.
— Тебе понравилось? — спрашивает он.
Я отвечаю утвердительно. Он всегда задает мне этот вопрос, и я всегда
отвечаю одинаково. Слишком поздно начинать говорить с ним начистоту. Моя
ложь превращает его в жертву. Интересно, как бы повернулась наша жизнь, если
бы на первый его вопрос я ответила, что ничего особенного не почувствовала.
Вместо того чтобы, как обычно, откатиться на свою половину, он прижимается
ко мне, его рука лежит на моем бедре. Такое с ним случилось впервые за
восемь лет.
Если что-то и может сейчас усилить мое смущение, так это воскресение
прежнего Дэвида, который существовал до того, как его поймал в ловушку запах
власти и денег. Я с печалью вспоминаю те давние дни, когда он держал в узде
свои деловые амбиции, отдавая должное нашей семейной жизни.
В первый год нашей совместной жизни мы жевали попкорн в постели и смотрели
ужастики. Мы играли в снежки, убирая снег во дворе. Может, такие бестолковые
воспоминания отчасти и удерживали меня рядом с ним. А кроме того, жизненное
благополучие не является основательной причиной развода для массачусетского
суда, не говоря уже о моих родственниках. На мгновение я представляю себе
лицо матери, после того как скажу ей:
Знаешь, я развожусь с Дэвидом, потому
что он слишком преуспевающий
.
На следующий день в семь утра услужливый стук в дверь немилосердно выдирает
меня из сна. Не открывая глаз, я слышу, как Дэвид впускает официанта.
Скрипучая тележка подъезжает к кровати. Я прячусь под одеяло, пока он дает
официанту чаевые. Я слышу, как звенит его мелочь, и вслед за этим
закрывается дверь.
Приоткрыв глаза, я вижу на расстоянии вытянутой руки от моей головы
серебряную розетку с круассанами. На розовой льняной салфетке, покрывающей
тележку, алеет в вазочке красная роза. Серебряный кофейник отлично
сочетается с подобными ему сахарницей и сливочником.
Я выбираю круассан, сок и наливаю чашечку кофе. Откинувшись на подушки, я
вяло покусываю круассан, борясь с приступами тошноты. Кусочки круассана
приживаются во мне не лучше, чем кусочки крекера, хотя я ожидала, что они
воспримутся легче.
Дэвид поглядывает на меня от стола, где уже вовсю трудится за своим
ноутбуком.
— У меня сегодня весь день деловые совещания. Почему бы тебе не
побродить по магазинам на Пичтри-стрит? Мы могли бы встретиться около шести
и перекусить где-нибудь, а потом ты полетишь домой, а я отправлюсь в
Калифорнию.
— Я не люблю магазины, — говорю я.
— Но тебе ведь надо закончить рождественские покупки. Обычно к этому
времени у тебя уже бывал полный комплект.
Я не говорю ему, что еще даже не начинала. В сентябре меня буквально
завалили каталогами со всевозможными товарами, но я отложила их в сторону,
вместо того чтобы внимательно изучить и заказать все необходимое, не
двигаясь с места. Дэвид никогда не спрашивает меня, как я покупаю подарки
для его клиентов, сотрудников и семьи его сестры. Его понимание в данном
случае ограничивается выдачей мне энной суммы. А дальнейшее уже моя забота.
— Поступай, как знаешь. Но если пойдешь по магазинам, не забудь про
Сильвию.
Вялость, которую я испытываю при мысли о необходимости покупок, основана на
том, что меня не волнует, что именно Дэвид будет дарить партнерам или
секретарше. Это не означает, что мне несимпатична бедняжка Сильвия. Дэвид
уже подумывал заменить ее человеком, который не будет постоянно бегать туда-
сюда с целью потерять калории и будет носить пиджачную пару вместо юбок и
свитеров. Удерживало его от такой замены только то, что он пока не мог
определиться в выборе.
Он печатает еще минут пять и, не поворачиваясь ко мне, говорит:
— А может, ты предпочтешь провести выходные со мной? Вылетишь ночным
рейсом и вернешься в понедельник прямо на занятия?
Когда-то я с радостью ухватилась бы за такое предложение. Поначалу, когда я
путешествовала вместе с ним, мы стремились облазать все интересные объекты в
местах наших поездок, но когда он стал важной шишкой в своей фирме, то
работа захватила его целиком, и мне уже приходилось либо одной слоняться по
улицам, либо торчать в номере отеля, почитывая книги.
— Мне надо подготовиться к лекциям, — говорю я.
— Отлично. Мое дело предложить. Последние следы прежнего, молодого
Дэвида постепенно исчезают, пока он пьет кофе и, сделав пару телефонных
звонков, складывает бумаги в портфель. Спустя несколько минут он исчезает,
его и дух простыл. Возможно, он не попрощался со мной, потому что мои глаза
закрыты.
Вытянувшись на постели, я думаю о том, как Скарлет О'Хара улыбалась утром
Рэту Батлеру, после того как он отнес ее на руках вверх по лестнице. Только
у них все было по-другому, ведь я знаю, что не люблю своего мужа. Я даже не
уверена, что вообще любила его.
Открыв ящик прикроватной тумбочки, я обнаруживаю
Путеводитель по Атланте
,
который сообщает мне, что изваяния Каменной Горы воздают честь южным
генералам. Я подумываю, не съездить ли посмотреть на них, взяв напрокат
машину. Но меня больше привлекает идея остаться в постели. Воспользовавшись
дистанционным управлением, я включаю телевизор и обнаруживаю, что по
платному каналу показывают
Милю лунного света
. В полудреме я посматриваю
на экран. Хоффман и Сарандон, как обычно, удивительно хороши. Молодые,
незнакомые мне актеры играют довольно бесцветно. Вот если бы сейчас со мной
был Питер, мы обсудили бы то, что можно было бы изменить.
Около полудня я звоню в авиакомпанию. У них множество рейсов на Бостон. В
том же ящике лежит бумага для заметок с названием и адресом отеля. Я
выуживаю из сумки авторучку.
Милый Дэвид, у меня много дел, и я решила отправиться на выходные домой.
Желаю тебе удачного завершения командировки.
Я.
Преимуществом путешествия налегке является то, что сборы занимают
минимальное время. Консьерж заказывает такси.
По пути в аэропорт я обращаю внимание на людей в шортах, играющих в теннис.
Такси мирно шуршит мимо садиков с цветущими анютиными глазками. Стоит такая
теплынь, что я даже не надеваю пальто.
После приземления в Бостоне мне пришлось напялить не только пальто, но и
шарф, шляпу и перчатки, поскольку там валил снег. Моей машине, брошенной на
открытой стоянке, не нравится, что ее потревожили, и она начинает чихать.
Наконец, сменив гнев на милость, она заводится, и я смахиваю
дворниками
снег с лобового стекла.
Мне хочется увидеть Питера, и я еду к нему. Его нет дома. Я вхожу в его
квартиру. Поступая так, я всегда беспокоюсь, что, возможно, он тайно привел
к себе другую женщину, которая сейчас дремлет в его постели. Он не дал бы
мне ключ, если бы собирался приглашать кого-то.
Собака Питера, пронесясь мимо меня, опрокидывается в снег. Она резвится,
подбрасывая его мордой в воздух. Когда я зову ее обратно, она сначала игриво
припадает к земле, а уж потом бежит ко мне. Босси выглядит поседевшей, пока
не стряхивает снег с шерсти. От холода у меня замерзают ноги.
— А кормил ли тебя твой хозяин?
Она хватает зубами свою миску и ставит передо мной. Я открываю ей банку
Альпо
. Она с благодарностью чавкает, заглатывая корм.
В восемь часов я достаю маленький телевизор из кладовки, где Питер хранит
его. Мы подшучиваем, что у него в доме гулящий телевизор. На экране маячит
женщина, показывающая, как отделать столик под мрамор. Просмотрев возможные
варианты, я останавливаюсь на общеобразовательном некоммерческом канале, где
идет повторный показ передачи
История английского языка
, но засыпаю, когда
к английскому языку начинает примешиваться афро-американский акцент.
Уже за полночь около кровати появляется Питер.
— Привет! — Его голос очень нежен. — Я смотрел, как ты
спишь. — Присаживаясь рядом, он касается губами моего лба. От Питера
пахнет пивом и мускусным лосьоном после бритья.
Я морщу нос, а он говорит:
— Я отработал сегодня вечером за Мухаммеда, потому что он собирался на
свидание, но она отправила его восвояси. Он вернулся весь несчастный, и мы
завалились к Флану О'Брайену. Я слегка выпил.
Я уже догадалась об этом по тому, как он старательно выговаривал слова.
— Если вы оба ушли, то кто же остался в киоске?
— А я недавно взял ученика. Мы так давно не виделись, что у меня не
было возможности рассказать тебе об этом. — Это говорится не в качестве
обвинения. Рассказывая о новом помощнике, у которого, по его мнению, вряд ли
пойдет дело, он сбрасывает верхнюю одежду и падает на кровать в трусах,
футболке и одном носке. Мы прижимаемся друг к другу, и он мгновенно
проваливается в сон.
Последнее время я так много спала, что, проснувшись сейчас, не могу заснуть.
Часы на тумбочке показывают три часа ночи. Их стрелки подсвечиваются лунным
светом. Питер нашел эти часы в мусорном контейнере и отнес к часовщику,
который сумел заменить механизм.
На кровать заползает Босси. Когда я ночую здесь, ей положено оставаться на
полу. Но она дожидается своего часа, и когда считает, что мы уже спим,
присоединяется к нам. Я уверена, что она считает меня незваной гостьей.
В пять утра я проскальзываю в ванную с привычным уже позывом к тошноте,
потом иду на кухню и готовлю на скорую руку тосты с корицей и чай. Наливаю
два стакана томатного сока. Порывшись в стенном шкафу, нахожу медную узкую
вазочку. Выйдя на улицу, я срезаю сосновую лапку для этой вазы. На обратном
пути захватываю с крыльца
Бостон Глоуб
. Расставив все на подносе, я
добавляю пару собачьих галет и несу все наверх.
Босси, разумеется, уже заняла мое место на кровати.
— Просыпайся, — говорю я. Она сползает на пол.
Питер стонет:
— О женщина, дай мне поспать. Я умираю.
— Тебе работу к шести. Так что, ежели ты еще не умер... то
просыпайся. — Я подсовываю ему томатный сок.
— Сегодня Мухаммед работает один целый день.
Он берет сок и, сморщившись, делает глоток. Отставив поднос в сторону, он
встает, чтобы умыться и почистить зубы. Закутавшись в лоскутное одеяло, я
сижу у окна в кресле-качалке, хрупаю подсушенным хлебцем, пью сок и чай.
Одежда Питера разбросана по полу.
Он залезает обратно в кровать и призывно приподнимает покрывало, чтобы я
могла присоединиться к нему. Я присоединяюсь. Едва я оказываюсь рядом с ним,
он расстегивает мою рубашку и щекочет языком мои соски, зная, как я
возбуждаюсь от такой ласки. Спустя много времени, вернувшись из мира
наслаждений, мы долго лежим обнявшись и смеемся по любому поводу. Оргазм не
является самоцелью наших любовных игр. Мы просто наслаждаемся нашей
близостью.
Приняв душ и одевшись, Питер заваривает мне чай. Я пью его за кухонным
столом. Этот стол он нашел оставленным для мусорщиков на тротуаре, именно
такое происхождение имеет большая часть мебели в его доме. Мы вместе заново
отполировали этот стол. Я вожу пальцем по гладким древесным волокнам, пока
он моет тарелки.
— Я переживал, что ты захочешь уйти от меня, — говорит он, не
оборачиваясь. — Может, потому и перебрал вчера.
— Прощаю, прощаю, — говорю я.
— Правда, Лиз. Я испугался, что это конец. — Он поворачивается и
смотрит на меня.
— А куда бы ты хотел сегодня сходить, Питер? — Внутри у меня вдруг
все задрожало. И его слова тут совершенно ни при чем, просто настало время
для решительного поступка с моей стороны — для принятия решения. Необходимо
произнести решительное слово на букву Р. Я понимаю, что растущий во мне
ребенок отнял у меня право на промедление, но понимание и действие — две
разные вещи.
— Я люблю тебя. И хочу, чтобы мы жили вместе.
— Только жили?
— У тебя же есть муж. Даже не представляю, что ты можешь решиться
избавиться от одного брака ради другого. Я и сам толком не знаю, как
отношусь к браку. Это одно из тех учреждений, которые почему-то плохо
работают.
И тут я впервые осознала, что он может иметь сомнения относительно женитьбы
на мне.
— А как насчет детей?
— Ты говорила, что не можешь иметь их. Конечно, я частенько
представлял, что когда-нибудь стану отцом, но никогда особо к этому не
стремился. — Он вытирает чашку кухонным полотенцем, порванным с одного
конца.
— А если бы ты узнал, что, возможно, станешь отцом? — спрашиваю я.
— Ты опять уходишь от темы. Как только мы начинаем говорить о нашей
жизни, ты меняешь тему или выдумываешь какие-то глупости, — говорит он.
Следующие слова я выпаливаю как можно быстрее, пока не струсила.
— Я жду ребенка.
Он садится напротив меня, по-прежнему держа в руках чашку и полотенце. Он
ставит чистую чашку на стол.
— О господи, черт, не может быть! Неужели я буду отцом?
— Я так думаю, но у меня нет стопроцентной уверенности.
Он моргает глазами несколько раз, словно движение век должно помочь ему
лучше увидеть возникшую проблему.
— Вот это новость!
— Хорошая? Или плохая?
— Так сразу и не понять. Ты сказала Дэвиду?
— Нет.
Питер сидит за столом прямо напротив меня, но кажется очень далеким. Наши
руки лежат рядом, не соприкасаясь. Обычно он накрывает мою руку своей. Я
ведь не хотела огорошивать его такой новостью, и зачем только я сказала все
ему? Понятия не имею. Просто сказала. Я так долго плыла по течению, что
решение развернуться пришло, казалось, совершенно случайно.
— Наверное, ты думаешь, что он мой, раз сказала мне, а не ему, —
говорит он.
В комнату входит Босси и кладет голову на колени Питеру.
Мы оба смотрим на нее. Гораздо проще сейчас отвлечься на что-то нейтральное.
— Я не знаю, будет ли все в порядке с этим ребенком, — говорю я.
— Почему? — Я впервые вижу на его лице такое озабоченное
выражение.
— Из-за моего возраста.
— Я забыл, что ты у нас дама солидная, — говорит он.
— Мне нужно сделать сонограмму, чтобы уточнить сроки беременности. А
потом можно будет провести еще одно исследование. — Перед глазами
возник образ длинной иглы, проникающей в мой живот.
— А если что-то не так?
— Я сделаю... аборт. — Это слово застревает у меня в горле.
— А если все нормально?
— О, Питер. Я так хочу этого ребенка.
Он подходит и поднимает меня со стула. Его поцелуй, легкий как перышко,
касается моих губ.
— Я впервые слышу, чтобы ты решительно сказала о том, чего хочется
лично тебе.
Я обнимаю его, чувствуя жар его тела. Он просто удивительный мужчина.
— Я пойду вместе с тобой на обследования. Знаешь, дорогуша, это мой
ребенок, и неважно, кто на самом деле его отец.
Глава 7
Мы с Питером сидим в приемной и ждем, когда медсестра вызовет меня.
Секретарша вяжет шарф, и перестук вязальных спиц действует мне на нервы. Она
вывязывает слово
Гарвард
серыми нитками на бордовом фоне.
Кроме нас в приемной сидит только еще одна особа, пожилая дама. Она плетет
кружево, и ее рука непрерывно движется туда-сюда, а губы беззвучно считают
петли образца. Он еще слишком мал, чтобы сказать, что может получиться из
этого белого квадратика.
— Это не приемная гинеколога, а какой-то кружок рукоделия, —
шепчет мне Питер. Улыбка на его лице сменяется озабоченным
выражением. — Ты волнуешься, что можешь встретить здесь знакомых?
— Слегка. Не хватало только, чтобы сюда сейчас притащилась моя
невестка. — Я чихаю. У меня болит голова и пересохло горло.
— Я сделаю вид, что пришел с той кружевницей. — Питер смещается на
стуле, отклоняясь к его внезапно придуманной матери. От его перемещений
красное пластиковое сиденье стула тихо поскрипывает.
На самом деле я вовсе не слегка волнуюсь, что встречу здесь кого-то из
знакомых. Я просто цепенею от этих мыслей. В моей голове крутятся постоянные
материнские напоминания о том, что подумают соседи. Несмотря на то, что
возможности выбора у меня уже вроде бы нет, я до последней доли секунды
цепляюсь за собственную нерешительность. Лучше говорить на отвлеченные темы.
Я вновь чихаю. Питер дает мне свой носовой платок. Я сморкаюсь в него.
— Мне нужно сходить в дамскую комнату, — говорю я.
Королева Мария будто бы говаривала, что женщина никогда не должна упускать
возможности попудрить носик. Последние пару недель я соблюдаю ее завет, как
одиннадцатую заповедь. Мой мочевой пузырь почти постоянно подобен
переполненному сосуду с водой. Я стараюсь держать в напряжении запирающую
мышцу. Каждый чих испытывает возможности мочевого пузыря.
— Посоветуйся с врачом насчет твоей простуды. — Питер поднимает
руку, словно собираясь погладить меня, но в итоге тянется за журналом. У
него оторвана обложка. — Если посмотреть на нас, то можно подумать, что
мы просто два незнакомых пациента, — говорит он. — Конечно, если я
сейчас не повалю тебя на этот ужасный клетчатый ковер и не начну страстно
ласкать твое тело. — К счастью, вязальщица и кружевница не слышат его
шепота. Может, обе они отключили слуховые аппараты.
— Миссис Адамс? — медсестра вопросительно обводит взглядом Питера,
кружевницу и меня. По-моему, должно быть очевидно, кто из нас собирается
делать сонограмму для определения срока беременности.
Питер произносит одними губами:
— Удачи.
Я передвигаюсь как можно осторожнее, стараясь не описаться и не чихнуть. Не
удержавшись, я кашляю, и влага слегка смачивает мои трусы. В кабинете
медсестра вручает мне зеленый халатик.
— Эксклюзивная модель от Готье? — спрашиваю я.
На именной карточке медсестры написано:
Дейдра Бронк
. Я старательно
разглядываю ее, пытаясь отделаться от мыслей о полном мочевом пузыре, о
словоохотливых соседях, о Дэвиде, о моей простуде и обо всем, что еще
случилось со мной. Вероятно, она уже перевалила сорокалетний рубеж. У нее
легкие усики над верхней губой и несколько волосков на подбородке. Она
наверняка обесцвечивает их, потому что у корней они темнее.
Я спрашиваю из-за ширмы:
— Можно мне зайти в туалетную комнату, на минутку?
— Лучше потерпите, на тот случай, если обнаружится, что у вас более
долгий срок, чем вы думаете и нужно будет провести все исследования
сегодня. — Она помогает мне забраться на стол и добавляет: —
Постарайтесь расслабиться. — Хотя поверхность стола довольно мягкая и
удобная, я даже подумать сейчас не могу о расслаблении.
Появляется мужчина, всем своим видом напоминающий сбросившего рождественский
наряд Санта-Клауса. Круглолицый и седовласый бородач с яркими голубыми
глазами и румяными, как вишни, щеками. Поскольку рядом с ним не парят
северные олени с санями, полными игрушек, я догадываюсь, что это врач. С
чего бы вдруг Святому Николаю, Деду Морозу, Санта-Клаусу, Крису Кринглу или
даже Пэру Ноэлю дарить мне на Рождество сонограмму? Они могли бы подкинуть
угольков в мой чулок, чтобы пристыдить меня, но не стали бы проводить
медицинские исследования.
— Миссис Адамс. Я доктор Чарльз.
Я встречала его в этом центре, когда приходила на прием к моему другому
врачу и дантисту. Бороду, однако, он, видимо, отпустил недавно и значительно
прибавил в весе. Он увлеченно принялся объяснять суть и смысл предстоящего
обследования.
— Спасибо, но в общем-то мне все это известно. Я преподаю это
студенткам в медицинском колледже.
— И тем не менее рассказ о неком обследовании гораздо меньше
затрагивает человека, чем его практическое осуществление, — говорит он.
— А может, мы уравняем их значимость, если я расскажу об этом трем
вашим следующим пациенткам, и тогда вы не будете практиковаться на мне.
Когда доктор Чарльз смеется, то его живот колышется, как гора студня.
— Это же всего лишь первый этап. Как только мы уточним срок
беременности, то сможем определить, нормально ли развивается ваш ребенок.
Доктор приступает к сонограмме. В этом помещении стоит такая же жара, как в
моем рабочем кабинете. Мне уже жарко, хотя на мне всего лишь легкий халатик.
Эта зеленая больничная одежда шуршит при малейшем движении.
Дейдра Бронк суетится вокруг меня, устанавливая разные приспособления, и я
прикидываю, почему же она не сделала этого раньше. Может, готовила состав
для обесцвечивания волос на лице. Я осознаю стервозность моих мыслей, но они
позволяют мне достичь некоторой психической отстраненности, раз уж физически
я никак не могу отстраниться. Я смотрю, как за окном идет снег. Он медленный
и мелкий, такой может падать часами, а в итоге лишь слегка припорошит землю.
На шторах из натурального бежевого хлопка темнеют маленькие коричневые
шарики; подобные ткани уже много лет рекламируются на задней обложке
Янки
Мэгэзин
.
Доктор располагает экран сонара так, чтобы мы все могли видеть его. Я чихаю,
и мой ребенок приходит в движение, потом успокаивается. Его ручонка пытается
найти рот. Когда он родится, я помогу ему.
Меня вдруг захлестывает огромная волна любви к моему ребенку. Я тихо плачу.
Соленые слезы пощипывают мою слегка потрескавшуюся кожу.
Теперь, увидев ребенка, я понимаю, что уже не смогу отказаться от него,
разве только в случае серьезного врожденного порока. Я веду себя как
малодушный агностик. В тяжелой ситуации я всегда настраиваюсь на связь с
Богом.
О Господи, пусть мой ребенок будет нормальным
. Я забываю о моем
полном мочевом пузыре, о соседях, о волосках над губой Дейдры Бронк. Вернее,
почти забываю.
Доктор Чарльз откашливается.
— Ха. Я сказал бы, что вашей крошке уже около трех месяцев. Это
означает, что мы сможем взять пробу амниотической жидкости примерно в
середине января, самое позднее в феврале. По-моему, я знаю, какого пола
будет ребенок. А вы хотите узнать?
— Можно я подумаю на этот счет? — спрашиваю я.
— Разумеется, — говорит он. Медсестра берет у меня кровь для
других анализов. Я еще несколько раз чихаю.
— У вас ужасная простуда, — говорит он, сунув мне в рот
градусник. — Я рекомендую
...Закладка в соц.сетях
