Жанр: Любовные романы
Турецкий горошек
...Он вспыхивает.
Она подмигивает ему.
— Не волнуйтесь, Боб. У меня три дочери. Может, их даже больше, но это
моя тайна.
Оживленная болтовня снимает напряжение, обычно царящее на таких собраниях.
— Эта девочка учится на стипендию. Она не может позволить себе аборт.
Ей не по карману даже автобусный билет до Вустера, — говорит Джуди.
Заведующая Уиттиер говорит:
— Мы можем задействовать фонд Алтеи. Эти деньги тратятся на студентов
лишь в чрезвычайных случаях. Мы покупали на них авиабилеты и оплачивали
долги в казино. Фонд назван по имени его основательницы Алтеи Джонс, дочери
крайне консервативной британской семьи. Ее арестовали во время демонстрации,
участники которой выступали за освобождение трех ирландских террористов.
Один из преподавателей, Лаем О'Ши, профессор ирландской литературы,
освободил ее из тюрьмы под свое поручительство. Закончив обучение, Алтея
создала льготные диетические клиники по всей Англии. Она основала
специальный фонд для студентов, попавших в чрезвычайные ситуации или
долговую зависимость.
— А что будет с ее стипендией? — спрашиваю я.
— Я улажу дело с попечителями, если она решит взять отпуск на рождение
ребенка, — говорит заведующая Уиттиер. Она возглавляет совет
попечителей. Ее предложения имеют примерно такой же вес, что и законы
Моисея. Может быть, они даже весомее.
Только директор может выиграть у заведующей Уиттиер, да и то после
ожесточенной баталии.
Директор Бейкер, вероятно, будет единственным, кто не пожалеет о выходе на
пенсию заведующей Уиттиер. Ходят слухи, что он невзлюбил ее со дня своего
вступления в должность пять лет назад. Ходят слухи, что его ненависть
вызвана тем, что она более компетентна, чем он. Менее всего в Фенвее мне
приятно иметь дело с Бейкером.
Собрание длилось меньше пятнадцати минут. Боб Айверс похлопал меня по плечу:
— Я рад, что ты поддержала ее. Не хотелось бы потерять эту студентку.
Она очень способная.
На улице стало теплее, несмотря на холодный ветер. Мы с Джуди, накинув
пальто, проходим по территории колледжа. И вместе заглядываем в палату к
Мэри. Она спит, подложив ладошку под голову. По подушке веером раскинулись
ее рыжие волосы. Услышав стук закрывшейся двери, она просыпается и
приподнимается с кровати.
— Все в порядке, Мэри, — говорит Джуди. — Мы кое-что
придумали, но ты сама решишь, как будет лучше для тебя. — Джуди
беседует с Мэри, и я вижу, как исчезает озабоченное выражение с лица
студентки. — Итак, выбор остается за тобой, но в любом случае тебе не
придется жертвовать своим образованием.
Мы с Джуди по очереди обнимаем ее, заверяя, что поможем ей осуществить любое
ее решение.
Выйдя из клиники, я вспоминаю, что пропустила обед, и направляюсь к киоску.
Питер впускает меня внутрь.
— Ты выглядишь усталой, — говорит он, взъерошив мне волосы. Он
опять принарядился в гороховый костюм, в котором выглядит мягким и пухлым.
— Есть немного. — Я описываю ему события последнего дня, не
упоминая имен.
— Бедняжка. — Через пару недель он спросит меня, как дела у той
беременной студентки. Еще он спрашивает о моей студентке, которая вступила
прошлой весной в общество анонимных алкоголиков. — Давай встретимся за
коктейлем сегодня вечером, тогда мы сможем спокойно поболтать.
— Лучше бы мне пойти домой, — сказала я, но взяла салат с двойной
порцией брынзы и лаваш, чтобы продержаться до вечера.
Когда я вхожу на кухню, Дэвид режет лук. Я замечаю тонко нарезанное мясо и
красиво уложенные овощи. Котелок с выпуклым днищем уже опустошен. В
микроволновке готовится рис. Не поднимая глаз, он спрашивает:
— Может, ты соберешь меня в дорогу, пока я заканчиваю с ужином? Я
вернусь в канун Дня благодарения. Мне предстоит побывать в Майами,
Калифорнии и Атланте. Не забудь положить экипировку для гольфа.
Доставая его плоский чемодан, я бормочу себе под нос, что он мог бы и
поздороваться. Возможно, за долгие годы нашей семейной жизни он потерял
способность к легкому, необязательному общению. Надо бы высказать ему мое
недовольство, но я опять веду себя как тряпка.
За ужином — кстати, он замечательно вкусен — я пытаюсь с Дэвидом поговорить.
— Одна из моих студенток очень похожа на королеву Елизавету I. Сегодня
у нас было заседание Экстренного совета...
— Опять одна из твоих богатеньких соплячек набила шишку на лбу? Кстати,
как тебе нравится новое исполнение Девятой Бетховена? — Он имеет в виду
новый компакт-диск, обеспечивающий музыкальное сопровождение нашего ужина.
— Очень мило. Мэри вовсе не богата.
— Ты чрезмерно печешься о своих студентках. Загляни в календарь на
кухне. Я отметил числа обедов, на которые нам надо сходить до Рождества. А
также не забудь о нашем рождественском приеме...
— Я предпочла бы не устраивать его в этом году, — говорю я.
— Договорись с фирмой, устраивающей банкеты. Контора оплатит счет.
Просто организуй это дело до моего возвращения.
Я подцепляю вилкой кусок жареного мяса, замаринованного по японскому рецепту
(териоки), и мечтаю, чтобы собрание Экстренного совета могло взять на себя
решение моих проблем.
Глава 3
Пока Дэвид в командировке, я живу у Питера. Мы говорим с ним о Мэри, которая
решила поехать в Огайо и родить ребенка в благотворительной клинике Армии
Спасения для матерей-одиночек. Ее родителям сообщили, что ее отправили туда
на практику. Она собирается отдать ребенка на усыновление.
Мы разговариваем о политике, о ценах на продукты, о фильмах. Обсуждаем все
на свете, кроме наших личных отношений. Если он заводит об этом разговор, я
меняю тему. Во вторник вечером мы решили выбрать для просмотра какой-нибудь
фильм. Взявшись за руки, мы бродим по видеосалону, пытаясь свалить друг на
друга ответственность за выбор. В итоге мы договорились, что я выберу жанр,
а он выберет название.
— Трагедия, — говорю я, зная, что он не любит кинофильмы,
заканчивающиеся болезнью или смертью.
Последним он посмотрел
Ласковые прозвища
, да и то только потому, что
думал, что это фильм Джека Николсона. Рак Дебры Уингер застал его врасплох.
Он сказал мне, что, когда она умерла, все в кинотеатре сопели и шмыгали
носами. А он не смог удержаться от смеха, но не от трагической сцены, а от
этого массового сопения. И ушел из зала, не досмотрев фильм.
— Ни за что, — сказал он, когда я предложила трагедию.
— Комедия? — предложила я.
—
Люди в черном-2
.
— Ни за что! Разве это не трагедия, когда все актеры погибают, и нам
уже не суждено увидеть
Люди в черном-3
? — говорю я.
Он выбирает
Привычку жениться
. Я соглашаюсь.
Мы подходим с пустым контейнером к прилавку, и продавец выдает нам кассету.
Мы под ручку выходим из видеосалона, и я толкаю Питера локтем, видя, что нам
навстречу идет заведующая Уиттиер. Она одета в джинсы и длинное пальто.
— Привет, Лиз. Привет, Питер, — говорит она так, словно мы
идеальная парочка.
Даже взмах ее ресниц не выдает неодобрения. Она знает Дэвида, встречалась с
ним несколько раз, когда мне удавалось уговорить его сопровождать меня на
вечеринки, устраиваемые нашим колледжем.
— Откуда ты знаешь ее? — спрашиваю я, потрясенная как встречей с
ней, так и тем, что она знает его по имени.
— Ей нравится моя стряпня.
— Я никогда не встречала ее у твоего киоска.
— Она заглядывает по утрам, покупает завтрак.
Мы возвращаемся к его дому в молчаливой отстраненности. Под нашими ногами
хрустит заиндевелая листва. Сладковатый прелый запах осени уже схвачен
морозцем. Я останавливаюсь и завязываю один из шнурков на кроссовке, потом
подправляю другой, чтобы они выглядели одинаково. В детстве я настаивала,
чтобы мама перевязывала мне оба, даже если развязался только один. Мне
нравилась симметрия, полный порядок.
Встреча с заведующей Уиттиер пробудила во мне чувство какого-то внутреннего
беспорядка, я вдруг почувствовала себя подростком, захваченным врасплох
начальником. Когда мне было шестнадцать, мы с моей лучшей подругой украдкой
пробрались в помещение, где находился часовой механизм, управляющий всеми
школьными часами. Моя подруга посмотрела на меня. Я посмотрела на нее. И не
успела я сказать
не надо
, как она перевела стрелки вперед, чтобы прозвучал
звонок с урока. Когда мы вышли из этой каморки, меня схватил директор. А
подруга моя успела сбежать. В наказание меня целый месяц оставляли в школе
после уроков. Я вечно попадалась, пытаясь свернуть с пути истинного.
Как обычно, скрежещет ключ. И Питер вновь первым делом выпускает на прогулку
Босси, а потом разводит огонь. Я грею воду и стараюсь переключиться на
привычные дела нашей жизни, не желая думать о том, что заведующая Уиттиер
может подумать о моем легкомысленном поведении. Но все тщетно. Голос Питера
прерывает мои попытки выкинуть из головы встречу с заведующей Уиттиер.
— Лиз?
— Гм-м?
— В твоем договоре есть пункт о соблюдении этических норм?
— Да. Хотя из-за него пока никого не увольняли. — Я замыкаюсь в
собственных мыслях. Поход к холодильнику помогает мне избежать дальнейшего
разговора.
Глаза Питера следят за мной. Я не вижу их, но чувствую его взгляд. Может, он
решил молчаливым ожиданием вытянуть у меня признание, как я вытянула его у
Мэри.
— Я люблю тебя. Я хочу жениться на тебе.
— Не волнуйся, тебе ничего не грозит. Мы не можем. Я уже
замужем. — Я ненавижу собственный стервозный тон, но сейчас
стервозность позволяет мне быть отстраненной.
— Это запрещенный удар. — Он прав.
— Я пойду домой. — Я беру пальто, которое бросила на кресло.
— Домой? И где же твой дом? Там, где Дэвид? Или там, где его не бывает
большую часть времени? — спрашивает он.
Босси косит на нас глазом со своей подстилки у камина. Ей непривычно слышать
раздражение и резкость в наших голосах. Мне хочется сказать собаке, что я ее
понимаю и что мне самой это непривычно.
— На сей раз ты так просто не сбежишь, Лиз. — Он становится между
мной и дверью.
— А кто сбегает?
— Ты, — говорит он.
— Что ж, говори. А я послушаю. — Я плюхаюсь на кушетку, складываю
руки на груди. Питер подходит ко мне.
— Да, я скажу. Послушай, год назад одна потрясающая женщина подошла к
моему киоску. Мы поболтали. На пальце у нее было обручальное кольцо. Но от
нее так и веяло одиночеством. Одиночество легко узнаёт одиночество.
Понимаешь, что я имею в виду?
Я молчала. Он подтянул скамеечку и уселся прямо напротив меня, глядя мне в
глаза.
— Потом случайно мы встречаемся на
Рождественских увеселениях
, и это
приводит меня к мысли, что можно встретиться с ней не только в киоске. Чем
больше мы говорим, тем больше находим общего между нами. Поскольку она
замужем и испытывает смешанные чувства, я долгие месяцы сдерживаю себя, даже
не пытаясь ухаживать за ней. Одному Богу известно, как мне этого хотелось.
— Мне тоже хотелось тебя соблазнить, но я не осмеливалась. Меня вполне
можно понять: зрелая женщина, соблазняющая юношу, заслуживает наказания.
— Безусловно, замужнюю женщину, целующуюся с одиноким мужчиной, который
моложе ее на десяток лет, нужно приговорить к смертной казни, —
усмехаясь, говорит он. — Но наконец-то мы дошли до постели. Мы проводим
вместе больше времени, чем большинство женатых людей. Она ведет себя так,
будто любит меня. А я все больше люблю ее, но мы никогда не говорим о наших
отношениях. Говорим обо всем на свете, только не о нашей любви. Эта тема у
нас под запретом.
Я поднимаюсь и иду к двери.
— Да, она все еще под запретом.
Чего я боюсь? Почему я ухожу домой? Хотелось бы мне разобраться в самой
себе.
— Лиз. — Его голос терзает мне душу. Я боюсь повернуться, но
останавливаюсь, хватаясь за дверную ручку, как за спасательный круг. —
Нам необходимо поговорить о нашем общем чувстве, начинающемся на букву Л.
— Я боюсь.
— Чего?
— Не знаю.
— Ты любишь меня?
Я киваю, по-прежнему не оборачиваясь к нему.
— Тогда скажи это вслух.
— Не могу.
— Скажи. — Он разворачивает меня лицом к себе и видит мои слезы.
Он встряхивает меня. — Скажи. Открой рот. Произнеси это.
Я редко говорила Дэвиду, что люблю его. Сфера чувств не входила в список
обсуждаемых тем. Зажав рот рукой, я бегу в ванную и все закуски возвращаю
обратно.
Когда я выхожу, Питер разводит огонь в камине.
— Все в порядке?
— Да. — Конечно, у меня не все в порядке, но с гриппом ничего не
поделаешь. Мне не хочется садиться за руль, однако я вновь направляюсь к
выходу. Я ненавижу грипп. Но он должен быстро пройти, поскольку я сделала
прививку.
— Лиз.
Я стою спиной к нему. Сцена повторяется. Я могла бы счесть ее скучной, если
бы не была так сильно расстроена.
— Я не хочу видеть тебя больше до тех пор, пока мы не сможем хотя бы
поговорить о наших отношениях. — Когда я оборачиваюсь, он стоит спиной
ко мне, глядя на огонь камина. — Я говорю серьезно. Так не может больше
продолжаться. Я знаю, как ты относишься ко всему на свете, за исключением
меня.
— Ты никогда прежде не возражал против моей семейной жизни.
Он так грохнул кулаком по камину, что на каминной полке задребезжал
металлический поднос.
— Проклятье! При чем тут твоя семейная жизнь. Речь идет о тебе и обо
мне. О нас с тобой.
Сев в машину, я представляю себе, как приеду в пустой дом и проведу ночь в
одиночестве. Мне вовсе не хочется этого. Я не знаю толком, что скажу Питеру.
Я возвращаюсь в его каретный сарай.
Он помогает мне снять пальто. Мы поднимаемся на второй этаж и занимаемся
любовью, с неторопливой нежностью и наслаждением, которых еще не бывало
прежде. Мы заканчиваем почти одновременно.
— Останься во мне, — говорю я. Питер остается во мне, пока не
ослабевает.
— Прости, — говорит он.
— За что? — За его крики? За то что мало возбудился его пенис? За
нашу первую ссору?
— Не важно.
Мы смотрим на звезды, высыпавшие на вечернем небе. Он ложится на бок и,
подперев голову рукой, смотрит на меня.
— Ты должна сама решить, Лиз, хочешь ли ты уйти от Дэвида. — О
господи, он говорит со мной так, как Джуди говорила с Мэри. — Но в
любом случае мне нужно знать, что ты любишь меня. Ты проводишь здесь так
много времени, но как только твой муж возвращается из командировки, у меня
остаются лишь воспоминания. И вы, леди, бываете очень навязчивым
воспоминанием. Оно заполняет мой дом.
— Я люблю тебя. — Я вслушиваюсь в звучание своих слов.
— Почему тогда ты продолжаешь жить с ним?
— Хотела бы я знать. Может, я еще пытаюсь хранить брачные обеты, хотя
это звучит глупо, особенно после того, чем мы только что занимались. Дай мне
еще немного времени, пожалуйста.
Его губы нежно касаются моего лба. Он гасит лампу рядом с кроватью. Мы долго
лежим обнявшись, не говоря ни слова. Неизвестно, кто из нас засыпает первым.
В канун Дня благодарения по дороге в Логанский аэропорт мне удается слегка
унять мою ярость. Сейчас, когда поток пассажиров увеличился многократно,
аэропорт больше всего напоминает переполненный зверинец. Все стремятся
домой, все разлетаются по домам.
Сегодня мне надо выудить из толпы, снующей по Логанскому аэропорту, четверых
моих родственников — сестру, зятя и парочку их дочерей. Они проведут у меня
сегодняшний вечер, а на выходные останутся у мамы.
Джилл на два года старше меня. Она вышла замуж за настоящего земельного
магната и живет теперь в Сан-Диего в Калифорнии. Моя ярость вызвана не ее
сегодняшним прилетом. Я с нетерпением жду встречи с ней и ее детьми. Ее мужа
я считаю слегка занудным, но довольно привлекательным.
А заставил меня так раскипятиться мой драгоценный Дэвид. Он прилетал всего
на час раньше Джилл, но заявил, что должен немедленно ехать в свой офис.
Разве не досадно, что мне сейчас приходится тащиться в пробках в аэропорт,
когда он уже там. Тормознув, чтобы не врезаться в какое-то такси, которое в
свою очередь резко тормозит, чтобы избежать столкновения с другой машиной, я
представляю, как он сидит в своем уютном кабинете. И это бесит меня еще
больше.
Мы разговаривали с ним вчера вечером, и он заявил, что слишком занят и не
может дождаться их. Я пожирала глазами телефон, представляя, как он возлежит
на кровати в номере отеля, поглядывая на стоящую в углу сумку с клюшками для
гольфа и дожидаясь прихода горничной или официанта. Может, сцена выглядела
несколько иначе, но держу пари, что я близка к истине, поскольку Дэвид
крайне серьезно относится к своему личному комфорту.
Мне хотелось накричать на него. Но я спокойно сказала:
— Они прилетают всего на час позже. Их самолет приземлится к тому
времени, когда ты получишь свой багаж.
— Но им тоже придется ждать выдачи багажа.
— Дэвид, пожалуйста.
Он вздохнул и сказал:
— Лиз, меня не было на работе больше недели. Впереди праздник и
выходные. Мне необходимо уладить кое-какие дела.
— Но разве не бессмысленно нам обоим тратить время на дорогу? Ты же
знаешь, какие там пробки.
— Джилл — твоя сестра, а не моя. Мне надо быть на работе.
— Все понятно. Счастливо тебе долететь. Я полнейшая размазня, но если
его самолет попадет в аварию, а я послала бы его на прощание куда подальше,
то я бы страдала от чувства вины всю оставшуюся жизнь. И только позже,
приплясывая в душе, я вспомнила, что аналогичная история случилась в прошлом
году, когда прилетал его брат.
Заметив, что движение транспорта прекратилось, я вставила в магнитолу одну
из кассет Кристин Лавин. Мне хочется послушать ее мстительную песню. Наш с
ней дуэт слегка улучшил мое настроение. Я пою об оторванных конечностях, о
падающих с мостов автобусах и о прочих несчастьях, которые хотела бы навлечь
на голову моего супруга. Я завидую способности Лавин свободно говорить о
своих чувствах. Мы слегка продвигаемся вперед, и у меня мелькает мысль, что,
возможно, она тоже не всегда могла выплеснуть свой гнев. И сумела выразить
его, лишь начав писать песни.
В зале аэропорта я толкаюсь в толпе народа, пока перед моим носом не
возникает металлоискатель с надписью:
Для прохода в следующий зал
предъявите билет
. Все встречающие тянут шеи и встают на цыпочки,
высматривая нужных пассажиров, а высмотрев их, призывно машут руками.
Табло прибытия информирует, что самолет моей сестры опаздывает на тридцать
минут, и это не удивительно. Логанский аэропорт печально знаменит опозданием
самолетов. Дэвид пришел бы в ярость, если бы ему пришлось ждать лишних
полчаса.
Подойдя к продуктовой тележке под тентом с красными, белыми и синими
полосами, рекламирующей
Au Bon Pain
, я покупаю шоколадный круассан и
яблочный сок. Взяв пакет с едой, я нахожу оставленный кем-то на подоконнике
журнал
Современная Америка и американцы
. Понятно, что мне придется убить
на чтение примерно полчаса. Мест свободных поблизости нет, поэтому я сажусь
на пол и прислоняюсь спиной к окну.
Передо мной снуют чьи-то ноги, и я улавливаю обрывки разговоров.
— Отец все так же. Пьет.
— Ты пополнела.
— А ты похудела.
— Постой, вот я расскажу тебе, что Мэг сказала о...
Порой меня так и подмывает встрять в разговор, и выяснить, что же случилось
дальше. Подслушивание в аэропортах подобно скольжению на волне прибоя. С
моего места на полу я слежу за табло прибытия. Как раз, когда я дочитываю
последние новости о том, как приукрасились к Дню благодарения Анистон и
Питтсбург, на экране высвечивается сообщение, что самолет моей сестры
приземлился. Предложив мое чтиво пожилой женщине, я бросаю пакетик из-под
круассана и использованные салфетки в мусорный контейнер.
Джилл и Гарри с их южным загаром и светлыми волосами выглядят настоящими
калифорнийцами. Мы слегка касаемся друг друга щеками, а потом я обнимаю
племянниц.
Мишель в свои шестнадцать лет уже переросла и Джилл, и меня. У нее
оригинальная асимметричная стрижка и фиолетовый цвет волос. Она говорит:
— Я покрасила их к школьному слету. И теперь никак не могу
смыть, — не давая мне вымолвить ни слова.
Среди моих студенток встречалось достаточно панков, этим меня трудно
удивить. По нахмурившемуся лицу Джилл я понимаю, что она не одобряет моего
снисходительного отношения. Обе девочки похожи на мою сестру в детстве, хотя
она никогда не красилась в фиолетовый цвет.
Кортни успела потерять детскую пухлость. Ей уже тринадцать.
— Отгадай, кто был в самолете и дал мне автограф? — спрашивает
она.
Я даже не успеваю сделать предположение, как она уже достает листок бумаги
из кармана и читает:
— Счастливого Дня благодарения, Кортни! С любовью, Мэтт Дэймон.
Гарри подталкивает нас к эскалатору. Джилл, Кортни и я поджидаем в сторонке,
а Гарри и Мишель вылавливают багаж с карусели. Я равнодушно посматриваю на
Мэтта Дэймона. Он стоит поблизости от нас.
— Надолго вы приехали? — интересуюсь я, видя как растет гора
чемоданов.
— Только на выходные, — говорит Джилл. Она не уловила, в связи с
чем я об этом спросила. На данный момент вокруг нас уже стоят восемь
чемоданов на четверых. А Гарри и Мишель все еще чего-то ждут. Я оставила
родственничков на тротуаре вместе с багажом, в который им, вероятно, удалось
запихнуть весь домашний скарб, решив подогнать поближе
БМВ
, запаркованный
в гараже, слишком далеко, чтобы тащиться до него самим с десятью единицами
багажа. Это машина Дэвида, на ней я ездила всю последнюю неделю. Ему не
хотелось оставлять ее в гараже аэропорта, поэтому он временно взял мой
форд-
эскорт
.
На воссоединение с родственниками у меня уходит сорок пять минут черепашьей
езды. Всякий раз, медленно продвигаясь вперед, я бубню проклятия вместе с
Кристин Лавин.
Я подруливаю как можно ближе к тому месту, где стоит на тротуаре моя сестра
со своим семейством, и штатный полицейский в сапогах и портупее тут же
стучит по ветровому стеклу моей машины, ворча:
— Проезжайте, дама.
— Мне надо забрать тех людей. — Я показываю на гору чемоданов,
рядом с которыми мои родственники кажутся карликами.
— Давайте побыстрее.
Стратегически подойдя к проблеме загрузки, мы умудрились запихнуть все вещи
в машину, привязав пару чемоданов на крышу. Движение по-прежнему оставалось
проблематичным. Бесполезно красовались рекламы
Большого раскопа
,
бостонского проекта строительства скоростной трассы, который, я уверена,
будет осуществлен только к двадцать второму веку.
— Ничего не изменилось, — вздыхает Гарри. — Бостон все такой же грязный и несуразный.
Однако, как я вижу в зеркало заднего вида, в его глазах мерцает насмешливый
огонек. Мы с ним вечно спорим о преимуществах Восточного побережья перед
Западным. Пару лет назад я послала ему видеоклип с Вуди Алленом, где тот
заявляет, что он не хотел жить в Калифорнии, потому что ее единственным
культурным вкладом было разрешение делать правый поворот на красный свет. С
помощью видеомагнитофона я размножила эту фразу, записав ее не меньше
пятидесяти раз. Он прислал мне в ответ статью из
Научного мира Америки
о
том, как много в нашем городе крыс, приложив записку:
И это не считая
политиков
.
— Нет, изменилось, папа. Стало холоднее, и листья уже все опали, —
говорит Кортни.
— Вот дурочка, просто мы обычно приезжали летом, — возражает
Мишель.
Девочки вспоминают о стюардессе, которая объявила, что пойманные на курении
в туалете, будут лишены всех дурацких привилегий и незамедлительно высажены
из самолета.
Я замечаю, что Джилл не улыбается, хотя Гарри поддразнивает девочек и меня
всю дорогу до самого дома. Странно, обычно она благосклонно смотрит на
подобные перепалки.
Уставшие после путешествия, все рано отправляются спать, вернее, все кроме
меня и Джилл.
— Хочешь чаю? — спрашиваю я.
Мы сидим на кухне за сервировочной стойкой, уже переодевшись в ночные
наряды. Я накинула красный махровый халат Дэвида. А ее голубой шелковый
пеньюар под стать
...Закладка в соц.сетях
