Жанр: Любовные романы
Пылкий любовник
...акими жалкими они выглядеть не будут. А переплеты я могу обновить, я
умею.
— О, Билл, спасибо, спасибо!
В этот момент над забором выросла фигура громадного жеребца. На спине у него
сидела Мюриель и беззаботно болтала босыми ногами.
— О, вы проснулись? Здорово. Па, я проверила стадо у Черной Балки. Там все
хорошо. Мисс Морин, вы умеете ездить верхом?
— Да... училась, по крайней мере. Правда, те лошадки были поменьше.
— Это ничего, я вам подберу смирную кобылку. Поедем после завтрака кататься?
— С удовольствием.
Билл покачал головой.
— Сначала мы должны спасти книги мисс Морин. Давай, Мю, принимайся за дело.
И найди для мисс Морин одежду.
6
И потянулись дни, пронизанные ароматным зноем. Дни, наполненные
великолепными открытиями и неизведанными чудесами. Дни, которые были слишком
хороши, чтобы продолжаться долго.
Билл, сам не замечая того, все оттягивал свой отъезд на дальние пастбища,
хотя тянуть с этим не следовало, если он хотел успеть на свадьбу Фрэнка и
Милли. Но уезжать не хотелось.
Дело было не только в том, что он немного волновался в ожидании первой
полноценной разлуки с дочерью. Не только в том, что, как он убеждал себя,
Морин нужно освоиться на ранчо — Мюриель прекрасно справлялась с ролью
хозяйки. И даже не в том, что ему почему-то не хотелось расставаться с Морин
Килкенни.
С тех пор, как в Маленьком Доме появилась новая обитательница, Билл потерял
покой. Он держал себя в руках, но с каждым днем это давалось ему все труднее
и труднее. Прежде всего, он никак не мог изгнать из своей памяти картину
омовения Морин в саду. Это стало его традиционным еженощным сном — и очень
быстро превратилось в кошмар. Билл томился, как подросток, раздираемый
собственными взбесившимися гормонами на части. Появление заспанной Морин
Килкенни на крыльце вызывало в нем такую бурю чувств, что он стал стараться
приходить домой только к обеду. Он выбивал из себя страсть, целый день
проводя в седле и занимаясь всеми делами сразу.
Как назло, природа буйствовала вокруг, источая невидимые любовные волны
направо и налево. Быки покрывали коров, жеребцы дрались до крови за кобыл,
Сиу и Волк ходили ошалелые и измученные собственной любовью. Воробьи
барахтались в пыли, петух перетоптал всех своих наложниц, и только
стоеросовая дубина Билл Смит маялся в одиночестве.
Он хотел эту женщину, хотел так яростно и пылко, как не хотел — прости, Мэри
Лу! — даже собственную жену. Тогда, одиннадцать лет назад, это была его
первая юношеская любовь, неумелая и робкая, смешанная с дружбой, основанная
на восхищении и веселом ужасе перед неизвестным, но с Морин все было иначе.
Взрослый тридцатипятилетний мужчина, Билл умирал, когда черноволосая
колдунья проходила мимо него.
Сначала было ничего, но потом Морин освоилась, перестала его стесняться и
побаиваться — тут-то и настали тяжелые времена.
Она могла выскочить во двор в одной футболке, радостно размахивая руками и
не заботясь о том, что ее маленькие груди просвечивают сквозь тонкую ткань.
Она могла присоединиться к Мю, когда та начинала веселую возню с отцом, и
тогда только веселый смех девочки заглушал скрежет зубовный, с которым Билл
из последних сил терпел прикосновения гибкого тела Морин к своим плечам,
спине, груди...
Наверное, она просто не задумывалась об этом. А может, играла с ним.
Последняя мысль приводила Билла в бешенство.
Она снилась ему по ночам, она была рядом с ним днем, но от этого не
становилась досягаемой. Билл был уверен, что саму Морин просто насмешила бы
мысль о том, что между ними возможны какие-то отношения. Что ж ей, на ранчо
переселяться? Или ему садиться на лошадь и ехать в Филадельфию — или куда
там еще?
Он злился на нее и на себя все сильнее, но было кое-что, очень важное, что
примиряло Билла с этим невыносимым положением дел.
Билл с нежностью, удивлением и волнением следил за тем, как между его
дочерью и Морин крепнут первые робкие ростки привязанности. Это было
удивительное ощущение — его бойкая, похожая на озорного мальчишку дочка с
каждым днем становилась немного женственнее, немного доверчивее, немного
смирнее.
Нет, иллюзий он никогда не строил. Мюриель выросла в мире мужчин, и
некоторые ее привычки, которые выглядели вполне невинно в глазах бывалых
ковбоев, могли запросто шокировать любую постороннюю женщину, но Морин
проявляла на удивление много терпения и такта.
Очень быстро стало понятно, что Морин не будет вести себя, как Учительница.
Скорее, она была старшей подругой. В первые дни она вообще только слушала и
смотрела, ходила везде вместе с Мюриель и явно училась сама. Билл даже начал
опасаться, что Мю, с ее характером прирожденного тирана, начнет относиться к
девушке с пренебрежением, но этого не произошло.
Морин не диктовала условий, не предписывала правил и не поучала, как надо
себя вести, например, за столом. Она просто ВЕЛА себя за столом так, что Мю
в конце концов сама устыдилась своего громкого чавканья, грязных пальцев и
разговоров с набитым ртом. Буквально на четвертый день их совместных трапез
Билл едва не уронил тарелку, когда увидел, что его златокудрая дочка чинно
усаживается на стул и кладет на колени салфетку. Когда она взялась не за
ложку, а за вилку и нож, кося при этом встревоженным глазом на невозмутимую
Морин, Билл едва не лишился аппетита. Он, конечно, умел есть как положено,
но загрубевшие руки плохо справлялись со столовыми приборами.
Подобранную Мю одежду Морин собственноручно привела в порядок, подшила,
ушила, заштопала — и Билл только диву давался, видя, как ловко на ней сидят
его старые, еще подростковые джинсы и такая же рубашка. Мюриель же при виде
опрятной и аккуратной Морин, сделалась непривычно серьезной, насупилась и о
чем-то задумалась.
Через три дня к ужину Мю спустилась вниз, красная и сопящая от смущения.
Бархатное платьице, подаренное ей миссис Дженкинс на прошлый день рождения,
стояло колом вокруг тощих коленок, покрытых синяками, белые гольфы были
перекручены, а непокорные волосы стянуты в два неровных хвоста. В глазах Мю
стыло отчаяние дебютантки великосветского бала, которую никто не приглашает
на вальс. Билл тщетно пытался что-то сказать, но в горле было на удивление
сухо. Да и что говорить-то?
Выручила Морин. Она шутливо обняла девочку за плечи и посмотрела на Билла.
— Мистер Смит, вас имеют честь приветствовать мисс Смит — реверанс, Мю! — и
ее скромная гувернантка мисс Килкенни.
С этими словами она вслед за Мю склонилась в реверансе. Это была игра, но
игра всерьез, Билл понял это по тревожному ожиданию в изумрудных глазах. Что
ж, если все вроде бы в шутку... Билл Смит, отставной сержант
зеленых
беретов
, выпрямился — грудь колесом! — лихо щелкнул каблуками (звякнули
металлические подковки) и ввинтился между своими дамами, согнув могучие руки
калачиками.
— Пр-рошу к столу, милые дамы! Честь оказана мне, так что позвольте служить
вам.
Сам удивляясь себе, Билл подвинул стул сначала Мю, потом
гувернантке
— и
по сердцу прокатилась теплая волна при виде просиявшего личика дочери и
благодарного взгляда Морин.
Как-то так получилось, что по утрам, возвращаясь в еще спящий дом с
пастбища, он теперь приносил два маленьких букетика — для Мю и Морин. Он сам
не понимал, почему ему так приятно делать это.
Морин научила Мю заплетать ирландские косички-колоски, между делом сообщила
рецепт лосьона от прыщей (сок огурца, отвар ромашки и неизменный самогон в
равных частях), показала, как пользоваться пилкой для ногтей, и позволила
один разок накрасить глаза
по-взрослому
— косметичка Морин на удивление
удачно и почти без потерь пережила пребывание в жидкой грязи. Потом Мю без
обиняков сообщила отцу, что свои трусики теперь будет стирать сама — раньше
прачкой работал только он.
Разумеется, все это не было единственным обучением, которое собиралась дать
дочери Билла Смита Морин Килкенни. С того самого дня, когда высохли и были
тщательно отглажены горячим утюгом книги, привезенные Морин с собой, они
начали читать вслух по вечерам.
Морин начала с
Тома Сойера
. Мю слушала ее, открыв рот и не сводя глаз с
лица новой подруги и наставницы. Иногда она принималась шевелить губами,
беззвучно произнося за Морин слова, в самых смешных местах хохотала до слез,
а иногда до слез переживала. Билл и сам заинтересовался, хоть и не сразу.
Книгу о знаменитом мальчишке он читал только в детстве и привык считать ее
совсем, соответственно, детской, но неожиданно увлекся, а вскоре уже хохотал
вместе с дочерью. В один из вечеров Морин сослалась на больное горло — и
Билл с Мю выразили желание ни в коем случае не прерывать хорошую традицию.
Так чтецов стало трое.
Первое время Мю читала почти по складам, осиливая едва ли пару страниц за
вечер, но теперь, по прошествии всего трех недель, освоилась и шпарила
вполне бегло, с выражением, да и просто артистично. Особенно мастерски она
имитировала акцент индейца Джо — у Билла даже мурашки по спине бежали.
Да, его дочь изменилась на глазах. Уходили в прошлое грубость и
порывистость, на смену им шли грация и обаяние юной кокетки. Платье она
надевала теперь каждый вечер и чувствовала себя в нем совершенно свободно.
Словом, жизнь становилась похожей на сказку...
Однажды Билл не выдержал и заговорил с Морин об успехах Мю. Было это уже
поздней ночью, когда девочка заснула, а Морин и Билл сидели в плетеных
креслах на веранде и пили яблочный сидр из высоких глиняных кружек.
— Честно говоря, я потрясен, Морин. Правда, я не уверен, что смогу объяснить
это словами... но Мю изменилась на глазах. Ты — отличная учительница.
— Спасибо. Только это еще не совсем так. Я и сама учусь, Билл. Учусь у Мю.
— У этой паршивки можно научиться только яблоки из сада тырить...
Морин внезапно нахмурилась и с громким стуком поставила кружку на пол. Потом
повернулась к Биллу — и он невольно оробел, увидев перед собой не привычную
милую девушку, а суровую и строгую учительницу, отчитывающую ученика, причем
в роли последнего явно получался он сам.
— Видимо, только это она и слышала от тебя, не так ли?
— Это же просто шутка. Ну вроде присказка...
— Да. Присказка. И еще:
яйца мерину помеха
,
нарядиться, как шлюха на
Пасху
,
гребаная вишня
и
если б я имел коня...
— дальше не могу,
неприлично. Все это всего лишь присказки. Именно так она к ним и относится.
— Если ты насчет крепких словечек, то я при ней никогда... старался не
употреблять. Но она росла в прериях, Морин, среди ковбоев. Ты же понимаешь,
люди мы простые...
— Прекрати! Я не туристка из Европы, нечего изображать передо мной
мистера
Мальборо
! Ты нормальный современный человек, ты прошел армию, ты получил
образование. У тебя хороший литературный язык, ты без труда разговариваешь
сложносочиненными и сложноподчиненными предложениями...
— Погоди, Морин, не части. Я, как тот мужик из пьесы, и не знал, что
разговариваю всю жизнь такими мудреными фразами...
— Это ты погоди! Ты сейчас цитируешь Мольера, между прочим, а вот знает ли
про Мольера твоя дочь? Ей десять лет, но она читает... читала по складам, у
нее живой ум, но она не умеет выражать свои мысли на письме. Она знает, что
у Милли
офигительная корма
, но представления не имеет, что происходит с
девочками в одиннадцать-двенадцать лет. Как и когда ты собирался объяснять
ей про месячные? Про секс? Про то, чем мальчики отличаются от девочек?
— Морин, я...
— Она выражается, как четырехлетний ребенок, без всякого смущения описывает
мне
эту штучку
у
ребят с ранчо
и сетует, что им гораздо удобнее писать
зимой. При этом она отлично разбирается в процессе воспроизводства у лошадей
и коров. Жаль, что я не могу тебе пересказать ее объяснения, которые она мне
дала три дня назад в корале. Билл, неужели ты не понимаешь, что ты с ней
творишь?
— Я не понимаю, почему ты злишься.
— Так напряги голову!
— Хорошо. Я согласен, я не очень-то хороший папаша. То есть я ее вырастил,
кормил, поил, одевал, но по части воспитания есть недочеты.
— Это уже не недочеты.
— Морин, ты можешь голосить хоть до утра, легче не станет. Да, у нее нет
матери. Наверное, мне надо было бы жениться еще раз, привести в дом какую-
никакую ба... женщину, но пойми ты, я и представить такого не мог! Чтобы
чужая заправляла в доме, который я хотел построить для Мэри Лу! Да и кто
знает, какая из нее вышла бы мачеха для Мю?
— Никто тебя силком не женит! Но лишать девочку общения со сверстниками,
сделать для нее невыносимым пребывание в школе...
— Это я, по-твоему, сделал? Она же дралась...
— Билл, не будь ребенком. Ты для нее — весь мир. Вселенная. Бог, царь, отец,
мужчина, герой. Только ты имеешь значение. Только твой авторитет она
признает. Она не просто любит тебя, она — часть тебя. Другого мира просто не
существует, он ей не нужен, она о нем не знает. И когда она произносит
грязное слово — она не ругается. Она просто говорит на языке своего мира. На
твоем языке.
— Так. Ясно. Вот и выяснили. Ну ладно, я виноват, дальше что?
— Ничего хорошего. Я не могу за два месяца вернуть ее в мир остальных людей.
Да, она научилась есть и вести себя за столом, не сморкается пальцами, не
рыгает и сама стирает свое белье. Да, мы успеем прочитать еще несколько
книг, хороших книг. Да, я подтяну ее по грамматике и письму, научу ее
умножать в столбик, заставлю вызубрить таблицу умножения. Что дальше?
Билл растерянно посмотрел на раскрасневшуюся, сердитую девушку. Потом тихо и
неуверенно произнес:
— Я не знаю, Морин. Когда они сказали, что заберут ее у меня, я только одно
и смог придумать — забрать ее и спрятаться у индейцев. Какое-то время мы
продержались бы...
— Это глупо, Билл. Ты разозлишь власти, они объявят розыск, еще и невинные
индейцы пострадают. Не говоря уж о том, что ты получишь судимость, а Мю
отправят в интернат.
— Тогда что мне делать? Что, Морин?
— Не знаю, что! Но тебе — ТЕБЕ, не Мю — придется изменить свою жизнь.
Придется вернуться к людям. Придется провести телефон, купить машину, возить
ее в город к подругам...
— У нее нет подруг!
— Они ДОЛЖНЫ у нее быть, Билл. Она девочка, которая вот-вот станет девушкой.
Она уже чувствует, что с ней что-то происходит, чувствует — и боится этого,
потому что инстинктивно стесняется говорить об этом с вами, существами,
которым легче писать зимой!
— Господи, Морин, я пытался, но я не смог...
— Она нашла твою книгу на чердаке. Она ее прячет в другом месте, она ее
читает — и каждый раз плачет, потому что просто не понимает, что там
написано. Билл, она нуждается в помощи!
Билл вскочил на ноги. Огромные кулаки сжались, загорелое лицо перечеркнула
гримаса боли. Его голос был похож скорее на рык дикого зверя.
— Так помоги ей, Морин! Останься с нами. Здесь, в прерии. Не предавай мою
дочь. Не бросай ее. Научи ее всему, что знаешь сама. ЗАМЕНИ ЕЙ МАТЬ!
Морин откинулась назад, вжалась в спинку кресла. Ее колотила дрожь, она
боялась посмотреть в серые глаза, потому что в них пылал гнев. И она не
понимала почему.
— Но я...
— Вот. Именно так.
Голос Билла неожиданна сел, стал хриплым и тихим. Глаза потухли, руки
бессильно повисли вдоль тела. Он несколько мгновений еще смотрел на Морин,
потом отвернулся. Теперь она едва могла расслышать, что он говорит.
— Именно этому я пытался ее научить. Тому, что на самом деле она никому,
кроме меня, не нужна. А когда не будет меня — она останется одна. И
рассчитывать ей будет не на кого. Только на себя. Я не читал ей книг, это
верно. Я учил ее выживать. И знаешь, Морин, я ведь оказался прав. Нам с ней
уже нужно выживать. Нас хотят разлучить.
— Билл...
— Конечно же, ничему я не мог ее научить по женской части. У меня и Мэри Лу
была первой, и прожили мы с ней всего год с лишним. А потом... Потом были
шлюхи. В Сакраменто, подальше отсюда. Это когда невмоготу зимой, и работы
мало. Знаешь, как это больно, мисс Килкенни? Когда кишки в узел скручивает,
и все твое естество дыбом, а ты лежишь один в постели и воешь, потому что
только и можешь, что вспоминать собственную жену, которую вот этими руками
похоронил на холме?
— Билл, не надо...
— Этому ведь и ты не обучена, верно? Девчонок этому не учат, потому что
неприлично. И вот вы приходите, юбочки коротенькие, попки туда-сюда виляют,
глазки в стороны постреливают. То ручкой ненароком заденете, то бедром
вильнете, а то и поцеловать разрешите. Зато потом крику! Изнасиловали!
Надругались! А то, что вы сами перед парнями из трусов выпрыгиваете...
— Билл, прекрати!
Он выдернул ее из кресла, поднял легко, как тряпичную куклу. Она хотела
зажмуриться — так нестерпимо горели его серые глаза под сдвинутыми бровями.
— Что — прекратить? Смотреть на тебя? Прикасаться к тебе? Чуять твой запах в
воздухе, знать, что ты ложишься в постель за стенкой, голая? Забыть, как ты
стояла в саду и по твоим грудям стекала вода? Как целовала меня в грязи, под
молниями? Учительница фигова! Что ты лезешь ко мне в душу, что учишь, как
мне с дочкой дальше жить, если я для тебя — экзотическая зверушка, ковбой
неотесанный, который дочке даже книжек почитать не удосужился? А она, моя
Мю, — она же для тебя игрушка. Куколка живая, которую можно причесать,
умыть, азбуке поучить — и уехать, когда надоест возиться.
— Билл, отпусти, мне больно...
— Помнишь, ты сказала, что из горящего дома вынесешь прежде всего книги? Вот
в этом и разница между нами, Морин. Я бы вынес Мю и тебя. А ты — книги.
Билл Смит почти швырнул ее в кресло, повернулся и ушел в ночь. Морин ошалело
смотрела ему вслед, потом медленно поднесла кулаки ко рту — и заревела.
Морин Килкенни провела ночь без сна. Она то бродила по комнате, то садилась
у огня и неотрывно, словно безумная, смотрела на пламя, то кидалась с
размаху на постель, тщетно пытаясь заснуть, но сон не шел.
Она мучительно пыталась понять, что произошло сегодня вечером на веранде, —
но ответа не было. Непонятнее всего выглядела вспышка ярости Билла, его
реакция на довольно логичное, в общем-то, замечание Морин...
Нет, ну в самом деле, нельзя же ждать, что она проведет на этом ранчо всю
свою жизнь? С самого начала было известно, что она всего лишь два месяца
позанимается с Мю, а потом все закончится, и можно будет возвращаться к
своим обычным делам.
Интересно, ехидно подала голос другая, внутренняя Морин. Морин внешняя эту
девицу не любила, потому что та обычно откровенно над ней издевалась. В
устах внутренней Морин все проблемы Морин внешней выглядели в лучшем случае
детскими капризами, а уж о здравом смысле и речи не шло. Вот и сейчас —
ехидный голос звучал у Морин в мозгу, и от этого становилось совсем плохо.
Итак, деточка, к каким это обычным делам ты собираешься возвращаться? ЧТО в
твоем представлении — твоя жизнь?
Это и твоя жизнь, зануда! Я — это ты.
Ну нет. Я бы в жизни не испугалась проводить урок по Теккерею. Это ты
смотрела на несчастных тинейджеров, как на... Да не об этом речь!
Тогда о чем?
О том, что в свои двадцать пять ты из себя ничего не представляешь, и жизни
у тебя никакой нет!
Во как! Не слишком ли сильно сказано? Я окончила университет, между прочим.
Да, мы окончили университет. И что? Кому, кроме тебя самой, это было нужно?
Четыре года ты занималась любимым делом, причем платил за это папа. Все
равно что считать подвигом еженедельные походы в зоопарк с родителями. Море
удовольствий и билет за чужой счет.
Я никому не делаю ничего плохого!
И хорошего тоже. Вот ты есть — вот тебя нет. В мире ничего не изменится.
Никто не обеспокоится — а куда это делась наша замечательная Морин Килкенни?
И точно так же ты не обеспокоишься ни о ком, кроме себя самой. Вот и
сегодня: ты испугалась гнева Билла, потому что он был направлен на тебя и
твое безоблачное бытие. Хоть подумала бы — а почему этот взрослый и сильный
мужчина так себя ведет.
Почему? Почему он себя так ведет? И почему меня волнует, как он себя ведет?
Потому что ты не видишь очевидного, не хочешь признавать несомненного. Он
тебе небезразличен. Он тебе нравится. Ты его хочешь.
Я его хочу!
Морин открыла глаза и резко села на кровати. Последние слова она произнесла
вслух — в этом не было никаких сомнений.
Щеки пылали, ныло в груди сердце, беспокойно метались по покрывалу руки.
Морин Килкенни вела себя, как...
Влюбленная девчонка.
И вдруг все встало на свои места. Их первая встреча. Обжигающий поцелуй под
дождем. Небывалое и блаженное ощущение покоя, не покидавшее ее последние три
недели, пока он находился рядом. Безграничное доверие, полное отсутствие
всяческого смущения при воспоминании о том, как она голышом предстала перед
Биллом... О Фрэнке в такой ситуации она до сих пор не могла вспоминать без
того, чтобы не залиться багровым румянцем..
Морин неуверенно улыбнулась в темноту. Господи, как это, оказывается,
просто. Она влюбилась. И она действительно не может относиться к
златокудрому ангелу Мюриель, как к своей временной ученице. Все жесткие,
временами жестокие слова, которые она наговорила Биллу сегодня... вчера
вечером — это потому, что ей по-настоящему жаль девочку, она к ней
привязалась, она считает ее своей младшей сестренкой — и то только потому,
что не считает возможным занимать место ее матери. Вместе с Биллом им нужно
спокойно поговорить на эту тему, перестать обвинять и требовать, найти
наилучший вариант...
Он предложил ей остаться — и она останется. Может, он и не любит ее... пока.
Но то, что он к ней неравнодушен, — несомненно и очевидно. Значит, есть
надежда. Есть будущее.
А возвращаться в мир больших городов — зачем, к кому? Она никому там не
нужна со своими книгами и мечтами. Ее не интересует карьера топ-менеджера и
квартира в пентхаусе. Она скучает по Дублину, а в Дублине пентхаусов сроду
не было. Интересно, Биллу понравится в Дублине? Должно понравиться. Это
хороший, рабочий город, там много таких же, как Билл, мужчин с жесткими
ладонями и спокойными, уверенными жестами.
Здесь Морин вспомнила Билла, его литые плечи, шары мускулов под смуглой
кожей, когда он рубил дрова. Огромные чурбаки разлетались с первого удара, и
смеялась босоногая девочка с синими глазами и золотыми кудряшками, а на
крыльце стояла сама Морин, почему-то босая и с огромным животом, и солнце
заливало мир вокруг золотом, а птицы пели так, как будто вспомнили все песни
Эдема...
Морин заснула.
Она проснулась непривычно рано, немного полежала с открытыми глазами,
вспоминая все свои сумбурные мысли-сны, потом засмеялась и вскочила с
кровати. Все будет хорошо. Она сейчас же пойдет, найдет Билла Смита и
поговорит с ним. Скажет, что в любом случае останется с Мю, пока
окончательно не решится вопрос со школой, а потом — потом пусть решает сам
Билл. Если и он, и Мю этого хотят, если Морин им не в тягость — тогда она
останется до тех пор, пока... в общем, останется.
И она не будет больше вести себя, как глупая девчонка, станет осмотрительней
и сдержанней, но только для того, чтобы дать Биллу время. Чтобы он сам все
решил и сказал ей.
С этими благими намерениями она оделась, наскоро плеснула себе в лицо
холодной воды из кувшина, на ходу забрала черные непокорные кудри в хвост —
и вылетела на крыльцо.
Мю стояла у забора, непривычно тихая, ссутулившаяся и очень маленькая. Морин
почувствовала, как неприятный холодок пробежал у нее по позвоночнику.
— Мю? Мюриель! Ты что? Что-то случилось? У тебя заболело что-нибудь? Почему
ты тут... стоишь?
Она обняла было девочку за плечи, но та резко дернула плечом, отбрасывая
руку Морин. Личико у Мю было бледное и серьезное, глаза красные, губы
закушены, но слез Морин не увидела. Дочь Билла Смита умела держать себя в
руках.
— Мю...
— Он уехал. На дальние пастбища. Без меня!
— Как уехал? Он вчера ничего не ска...
— А чего вам это говорить? Вы же все равно временная. Вы уедете — и до
свидания! Лучше бы скорее. Тогда па вернется.
— Мю, я...
— Я думала, вы мне друг. Я думала, вам можно верить. А вы... вы... вам на
нас наплевать!
— Ты вчера...
— Подслушивала! Да! И мне плевать, что вы скажете про хорошие манеры. Я
могла бы и не подслушивать, потому что мой па всегда мне все говорит,
никогда меня не обманывает. Но я подслушивала, и мне не стыдно!
Морин отступила на шаг и неожиданно улыбнулась.
— Все говорит, говоришь? И что же он тебе сказал?
— Сказал, чтоб я к вам шибко не привыкала. Сказал, чтоб занималась лучше,
чтоб ему деньги зря не платить. Сказал, что до осени я посижу с вами, а
потом он попросит старуху Дженкинс брать ме
...Закладка в соц.сетях
