Жанр: Любовные романы
Пылкий любовник
... горячими и потными. Но самое интересное заключалось в
том, что тошнота прошла бесследно. Вместе с головной болью.
Чуть погодя, Морин Килкенни решилась приоткрыть один глаз. Нет, это все еще
не небеса. И даже не чистилище. Это — все тот же омерзительный драндулет,
который по неизвестной причине был четыре часа назад охарактеризован
транспортной компанией как автобус. Автобус, перевозящий живых людей из
Хьюстона в Сакраменто, а оттуда — в Каса дель Соль, штат Техас.
Морин повернула голову налево и едва не зажмурилась обратно. Рядом с ней
скалился совершенно младенческой улыбкой настоящий бандит из прерий. Черные
усы закручивались над двумя рядами белоснежных клыков (других зубов у
бандита, похоже, не было и быть не могло), глазки были маленькие и черные,
из-под широкополой шляпы свисал залихватский чуб. Спаситель Морин был одет в
клетчатую рубаху и потертые джинсы, впрочем, именно так была одета вся
мужская часть пассажиров автобуса. Видя, что умирающая решила повременить и
не покидать грешную землю, усатый разулыбался еще шире и хлопнул Морин по
плечу.
— Я же говорил! Ничего нет лучше настоящего кукурузного пойла на жженом
сахаре! От всего — как рукой. Рекомендую еще глоточек — и спать. В
Сакраменто едете?
— Да. Нет! Дальше.
— В Каса дель Соль! Отлично. Ничего, в Сакраменто довольно долгая стоянка,
подышите воздухом. Меня зовут Дженкинс. Уолли Дженкинс, к вашим услугам.
Папаша мой проживает в Каса дель Соль, но я лично перебрался в Сакраменто. И
то сказать, чего я забыл в Каса дель Соль? Папаша мой отлично управится со
скотиной и без меня, а задница у меня не железная, чтобы протирать ее седлом
безо всякого ущерба...
Морин осмелела и сделала еще глоточек. Мир приветливо подмигнул ей — и через
мгновение девушка уже спала.
Морин Килкенни было двадцать пять лет. Была она чистокровной ирландкой,
родилась в городе Дублине и до шестнадцати лет была подданной английской
короны. Потом мистер Килкенни, ее отец, решил, что три взрыва подряд на
пороге его адвокатской конторы — это немножечко слишком, и перевез семью в
Штаты. Адвокаты не бедствовали во все времена и при любом государственном
устройстве, поэтому проблем с оплатой учебы Морин у семьи Килкенни не
возникло. Они были далеко не бедными, считая на английские фунты, а уж в
долларах их состояние стало и вовсе значительным. Можно было бы поселиться в
Нью-Йорке, однако по неведомой причине мистеру Килкенни приглянулась
Флорида. То есть в практическом смысле он был совершенно прав — именно во
Флориде полно богатых бездельников, а климатические условия довольно часто
толкают их на совершение самых разных поступков: от противоправных действий
до вступления в наследство и подделки подписей на долговых обязательствах.
Адвокату Килкенни работа нашлась сразу же и в большом объеме.
Морин Флорида не очень нравилась. Слишком здесь было лениво и жарко, слишком
часто налетали тайфуны с океана, и совершенно никто не интересовался
английской и американской литературой девятнадцатого века. Морин
интересовалась. Этот интерес, вкупе с развивающимися успехами мистера
Килкенни и быстро растущим счетом в банке, привели девушку в университет
Филадельфии, где и климат был мягче, и единомышленники нашлись. В двадцать
два года Морин получила ученую степень и призадумалась о будущем.
У нее была возможность остаться в университете, но за годы учебы она вдоволь
насмотрелась на всякого рода ученых дам, аспиранток, ученых секретарей и
прочую публику. Такой судьбы себе Морин не хотела. Оставалось понять, чего
же ей хочется на самом деле. В ожидании просветления Морин устроилась
учительницей в колледж и приготовилась нести разумное, доброе и вечное
цветам жизни.
Первый, так сказать, цветник располагался в городке с красивым именем Батон-
Руж, штат Луизиана. Свободолюбивая, как все урожденные ирландцы, Морин
практически сразу не сошлась во взглядах на творчество Байрона с
директрисой. До уроков дело так и не дошло, но это и к лучшему, потому что в
коридоре школы Морин встретила стайку старшеклассниц — и прокляла
акселерацию, рабовладельческий юг и неправедно нажитые капиталы. Высоченные
нимфы, разряженные в шелка и кожу последних моделей парижских домов моды,
даже не взглянули в сторону маленькой худенькой девушки, боязливо
прижимающей парусиновый рюкзак к груди.
Следующая школа, напротив, породила в Морин серьезные сомнения — а так ли
необходимо было давать неграм равные права с белыми? Это было замечательное
учебное заведение в Сан-Антонио, и от тюрьмы оно отличалось только
отсутствием автоматчиков на вышках. Все остальное — решетки на окнах,
колючая проволока на ограде и
тревожная кнопка
для учителя в каждом классе
— вполне соответствовало. На первом же уроке Морин предложили: покурить
травки, потрахаться на задней парте, сходить в туалет, потрогать у Билли Рея
и катиться... скажем, к чертовой матери. Англо-американская литература и
здесь никого не заинтересовала.
Потом настал период детских садов, где Морин отдохнула душой, но никак не
использовала полученные в университете знания. Время шло, и нынешней весной
она предприняла последнюю попытку стать учителем.
Первый урок был ужасен. Ватные ноги, дребезжащий от страха голос,
рассыпавшийся по полу конспект урока — все было бы ничего, будь это только
на первом уроке. Но такими же оставались и второй, и пятый, и восемнадцатый
по счету уроки.
С грехом пополам дотянув до конца учебного года, Морин Килкенни удрала к
родителям во Флориду и с месяц предавалась самобичеванию на пляже в
Сарасоте. Потом на ее имя пришло письмо, в котором ее подружка по
университету сообщала, что выходит замуж и мечтает, чтобы к алтарю ее
сопровождала Морин. Подружку звали Миллисент Риджбек, а проживала она в
настоящее время, согласно почтовому штемпелю, в Каса дель Соль, штат Техас.
При упоминании о Техасе Морин сразу живо представила себе бескрайние
просторы прерий, стада... то есть табуны, мустангов, а также некий
обобщенный образ смуглого красавца в голубых джинсах и остроносых сапогах,
сжимающего в углу невообразимо чувственного рта тлеющую сигару и пристально
взирающего на Морин из-под полей потертой ковбойской шляпы. В чертах лица
красавца из грез отчетливо проглядывали Гэри Купер, Шон Коннери и Ален
Делон, и Морин не сомневалась, что мгновенно узнает ковбоя своей мечты, как
только встретит его на самом деле.
Она написала Миллисент, что непременно приедет, и вместо самобичевания
занялась верховой ездой. К концу второй недели обучения у нее страшно болели
ноги и то, к чему ноги прикрепляются, однако лошади перестали ей внушать
суеверный ужас, да и в седло залезать она научилась без помощи тренера.
Техас, я уже иду к тебе!
В следующем письме Миллисент прислала свой подробный адрес, а также любезное
приглашение пожить у нее до свадьбы. Морин собрала вещи — и села в самолет,
перенесший ее в город Хьюстон, где, как известно, живут самые умные люди
Америки, которым почему-либо не досталось место в Силиконовой Долине.
Хьюстон ее разочаровал. Все умные люди, видимо, совершенствовали и
оттачивали свой ум где-то в кулуарах, потому что на улицах Морин попадались
только толстые тетки в шортах и футболках, а также довольно неприятные на
вид подростки. Не сразу, но она сообразила, что на дворе летние каникулы, и
потому неприятным на вид подросткам просто некуда деться.
В Хьюстоне она провела полдня и ночь, а утром приехала на автовокзал и
принялась искать свой автобус. Вокруг стояли разнокалиберные красавцы,
оснащенные кондиционерами и мини-барами, однако Морин, следуя указаниям
диспетчера, миновала все это великолепие — и оказалась перед помятым и
грязным чудовищем, чей внешний вид недвусмысленно говорил: Вторую мировую
войну я пережил, теперь могу ездить, как хочу. Автобус
Хьюстон — Сакраменто
— Каса дель Соль
обладал яркой и неповторимой индивидуальностью, и очень
быстро Морин Килкенни почувствовала ее неординарность на себе.
На федеральном шоссе автобус трясся и раскачивался так, что у Морин заболела
голова, а в сердце закрался страх — что же будет с колесами, когда они
съедут на менее комфортабельное местное шоссе? Как ни странно, на неровной,
с выбоинами дороге местного значения автобус явно почувствовал себя лучше,
но ненадолго, потому что вскоре потек бензопровод. Раскаленное нутро
автобуса заполнилось удушливой вонью бензина, и вот тут-то Морин и
вспомнила, как выглядят предсмертные муки.
Пассажиры в основном возвращались домой, к автобусу, видимо, привыкли, и
только наличие одной беременной женщины спасло Морин, так как водитель
смилостивился и сделал остановку. Прямо посреди степи. Не только туалета, но
и вообще хоть чего-нибудь, возвышающегося над землей, здесь не было, так что
Морин в растерянности оглядывалась по сторонам. Остальные дамы оказались
более сообразительными и скрылись за автобусом. Морин так и не решилась
влиться в их дружный коллектив и побрела было к дверям, но тут выяснилось,
что противоположную сторону автобуса заняли мужчины. Красная и смущенная,
Морин почти бегом вернулась на дамскую сторону, а через пару минут водитель
уже сигналил общий сбор.
Предложенное усатым бандитом средство от тошноты оказалось прекрасным и
щадящим снотворным, до Сакраменто Морин спала, как ангел, а вот момент
пробуждения оказался не столь приятным. Впрочем, она почти обо всем
позабыла, едва выйдя из автобуса.
Городок Сакраменто казался забытой в прерии голливудской декорацией к фильму
о ковбоях. Деревянные дома, старомодные вывески на немногочисленных лавках и
магазинчиках, старинная конская перевязь напротив настоящего салуна. Цветы в
глиняных горшках, преимущественно герань всех оттенков красного цвета.
Поголовно все мужское население — в джинсах, шляпах и клетчатых рубахах, у
многих на поясе если и не само оружие, то патронташи и кобуры. Много
лошадей... Морин стояла и озиралась с глупой улыбкой. Это выглядело
настолько неправдоподобно, что наверняка соответствовало действительности.
Где-то есть сотовые телефоны и космические корабли, самолеты и скоростные
поезда, но Сакраменто мог рассчитывать в крайнем случае на один из первых
паровозов братьев Райт. При условии, если бы здесь была железная дорога.
Стоянку объявили получасовую. Половина пассажиров забрала багаж и отбыла по
домам, их место заняли другие, не менее колоритные личности. В автобус
загрузили несколько клеток с истерично кудахчущими курами, двух поросят в
собачьих намордниках, огромный горшок с настоящей пальмой-монстерой и, после
долгих препирательств с водителем, настоящий же мотоцикл. Морин сбежала от
всего этого шума и гвалта, отправившись побродить по сказочному городку.
На центральной площади кипела ярмарка, и в течение первых же пятнадцати
минут Морин, поддавшись общей покупательской лихорадке, стала
обладательницей: ковбойской шляпы, метелки из петушиных перьев для
обмахивания пыли, чудодейственной мази на нутряном сале для смазывания
кожаной обуви и придания ей полной герметичности, трех упаковок домашних
леденцов (
Тетушка Рольсен — Мильен Удовольствий!
), рюкзака с изображением
Баффало Билла и дюжины
настоящих ковбойских носовых платков
. Насчет
последнего у Морин появились кое-какие сомнения, но остановиться она уже не
могла. Дело в том, что абсолютное большинство ковбоев, встреченных ею на
центральной площади, прекрасно обходились без платков, ограничиваясь помощью
собственных пальцев...
Едва не опоздав на автобус, девушка влетела и почти упала на свое место.
Усатый попутчик пришел еще на пару минут позже, жизнерадостно сообщил Морин,
что она уже не такая зеленая, как давеча, и дал подержать корзинку с
крышкой, в которой что-то истошно пищало. Морин не выдержала и заглянула
сквозь прутья. В корзинке копошились крохотные желтые цыплята, штук
пятнадцать, не меньше.
Попутчик плюхнулся наконец на место, взял у Морин свою корзину и на всякий
случай представился еще раз:
— Уолли Дженкинс, к вашим услугам.
— Мо... Мисс Килкенни. Морин Килкенни.
— Учителка?
— Откуда вы...
— Не обижайтесь, мисс, но у вас это на лбу, я извиняюсь, написано. Вы к нам
работать? Хотя, что это я. На отдых к нам никто не приезжает.
— Не угадали, мистер Дженкинс. Я еду на свадьбу к подруге.
— Кто же она?
— Миллисент Риджбек.
— К Милли?! Эй, Сью, Родж, Хал! Гляньте, это Морин! Она едет на свадьбу к
нашей Милли!
Тут почти весь автобус проявил такую бурю восторга, что Морин ошарашенно
подумала: либо Милли совершила для своего городка нечто героическое и
достойное всенародного поклонения, либо в больших городах люди отвыкли от
проявления искренних чувств.
Ей наперебой рассказывали о Каса дель Соль, угощали остывшими пончиками и
согревшимся лимонадом, потом кто-то предложил выпить за знакомство из уже
знакомой фляги — в результате четыре часа пути пролетели совершенно
незаметно. На главной — и единственной — площади Каса дель Соль из автобуса-
ветерана вышла совершенно счастливая и довольная жизнью Морин Килкенни.
Навстречу ей с радостным визгом ринулась та, кого, без всякого
преувеличения, стоило бы назвать секс-бомбой. Миллисент Риджбек была
рыжеволоса, синеглаза, стройна, высока и даже в этот жаркий день тщательно
накрашена. Одним словом, она на все сто заслуживала эпитета
охренительная
,
которым недавно наградили ее Билл Смит и Фрэнк Марло, ее жених.
Миллисент была одета в джинсы и футболку, голова изящно повязана прозрачным
шарфиком, на ногах — светлые полукеды. Морин мимоходом привычно позавидовала
подруге, всегда ухитрявшейся выглядеть сногсшибательно в любом наряде.
Сама Морин роста скорее маленького, чем невысокого, волосы у нее черные и
буйно вьющиеся, а потому не поддающиеся никаким попыткам уложить их хотя бы
в подобие прически; глаза зеленые с синевой — и это самая яркая черта ее
внешности. Глаза Морин напоминают о море, не о том холодном стальном море,
которое омывает берега Ирландии, ее родины, но о теплом южном море, в
котором живут кораллы, разноцветные рыбки и волшебницы-русалки. Ресницы у
Морин длинные, спичек на шесть — старинный школьный метод измерения длины
девичьих ресниц. Возможно, он не слишком романтичен, этот метод, — зато
беспристрастен.
Брови у Морин густые, но не чрезмерно, а главная их особенность в том, что
они постоянно немного вздернуты, как бы в изумлении. Скулы высоковаты и
бледноваты, зато носик — прелесть, а губки — чистый коралл. Косметику Морин
не очень любит, главным образом потому, что не умеет ею пользоваться. Что
еще? У нее стройная фигурка, высокая маленькая грудь, точеные бедра и
сильные ноги. Больше всего ей идут брюки и облегающие свитера, а еще, скорее
всего, пошло бы шелковое облегающее платье из изумрудного шелка, но такие
вещи никогда в жизни не появлялись в ее гардеробе.
Таким образом, можно констатировать, что на площади в этот предвечерний час
обнялись, словно сестры, две полные противоположности: высокая рыжеватая
блондинка и маленькая брюнетка.
Дружили они с самого первого года учебы, сначала потому, что жили в одной
комнате, потом — потому что выяснили почти полное родство душ. Им нравилась
одинаковая музыка, они обожали смотреть одни и те же фильмы, и даже готовить
они не умели совершенно одинаково. Правда, у них имелись серьезные
расхождения во взглядах на противоположный пол, но это только способствовало
укреплению девичьей дружбы.
Миллисент любила элегантных красавцев в хороших костюмах и дорогих машинах.
Морин предпочитала лохматых умников. Миллисент то и дело крутила бурные
романы с разрывами, слезами, красочными сценами — Морин ограничивалась
простой, но крепкой дружбой и совместными бдениями в библиотеке. Настоящий
роман поджидал Миллисент дома, в Каса дель Соль, а Морин...
Нет, у нее был опыт. Довольно слабенький, оставивший по себе воспоминания
частью стыдные, частью горькие, но все же был. ЭТО с ней случилось во втором
семестре, и с тех пор Морин старалась даже во сне не вспоминать ту свою
первую и единственную ночь с мужчиной.
Она была неопытна ровно настолько, насколько это в принципе возможно в наш
просвещенный век. То есть чисто технически она себе все представляла вполне
удовлетворительно, но вот с практикой пришлось туго. Разумеется, в этом не
было бы ничего страшного — у всех когда-то бывает ПЕРВЫЙ РАЗ, — но доконало
ее то, что она услышала на следующее утро в столовой. Ее парень, тот самый,
от которого она ушла на рассвете, смущенная и взволнованная, довольно громко
сообщил своим друзьям, что
англичаночка лежала бревно бревном
. Дружного
гогота Морин уже не слышала. Она мчалась в кампус.
Прорыдала она сутки. Миллисент металась вокруг нее с холодной водой и мокрым
полотенцем, а потом Морин приняла душ — и поклялась, что больше никогда в
жизни не допустит, чтобы ее унизили.
Теперь Миллисент выходит замуж, а Морин... Морин порадуется за подругу,
посмотрит на Техас, а потом будет думать, чем заняться дальше. Учитель из
нее не получился, так что...
— ... И ведь сам Бог тебя послал, честное слово, я так сразу и подумала! Ты
же собиралась преподавать, вот и будешь у нас учительницей! Разумеется, не
навсегда, но ведь ты писала, что пока ни в чем не определилась, а здесь...
— Погоди, Милли. Я в автобусе выпивала, так что у меня заторможенные
реакции.
— Ты в автобусе ЧТО делала?
— Выпивала. Э... Настоящее кукурузное пойло на жженом сахаре. Буквально от
всего.
— Это Дженкинс, убей бог мою душу! И папаша у него такой, старый пьяница. А
ты, мисс Килкенни, тоже хороша. Как ты не умерла-то с непривычки?
— Так я привыкла. Он мне два раза наливал. Первый раз перед Сакраменто, меня
тошнило...
— Еще бы! С нашего пойла...
— Да нет! Оно как раз меня спасло. Ладно, не будем о нем. Вообще-то сильная
вещь. Вы не пробовали заправлять им машины?
— Надо бы. Вот наш дом. Прошу.
Дом Миллисент, в котором она проживала со своей единственной родственницей,
престарелой тетей Мэг, выглядел ухоженным и чистеньким. Видно было, что его
обитатели — люди трудолюбивые и добросердечные. Покрашенный в яркие
жизнерадостные цвета, крытый алой черепицей, дом напоминал голландские
постройки. Так и хотелось представить рядом с ним маленькую мельницу...
Морин отвели комнату на втором этаже. Ванная комната у нее была своя, хоть и
совсем крохотная, но Морин никогда не любила принимать ванну, так что это ее
мало волновало. Душ следовало принять прежде всего, и девушка торопливо
разделась, крикнув Милли через дверь, что будет готова через полчаса.
Прохладная вода бодрила после утомительной дороги, смывала пот и пыль, и
Морин счастливо рассмеялась, не открывая глаз. Она подняла руки, потянулась,
почти коснулась металлической лейки душа...
Внезапно по ее обнаженной спине побежали мурашки. Кто-то осторожно тронул ее
руку, вытянутую вверх. Кто-то очень большой и совершенно неожиданный в таком
интимном месте.
Морин открыла глаза и посмотрела наверх. В следующий момент весь дом
содрогнулся от душераздирающего вопля. Грохнула одна дверь, вторая,
торопливо зашлепали по лестнице босые ноги.
Фрэнк Марло на сегодня отпросился у Билла Смита, чтобы побыть с невестой, а
заодно познакомиться с ее лучшей подружкой, которая должна была стать
свидетельницей на свадьбе. В этот момент Фрэнк как раз снимал второй сапог
возле входной двери — Милли была патологически чистоплотна.
Он успел выпрямиться и обернуться — в следующий момент у него в объятиях
оказалась совершенно голая и отчаянно вопящая девица, незнакомка, которая
вцепилась в него изо всех сил. Миллисент Риджбек, поспешившая из кухни
навстречу жениху, а потом и на помощь подруге, остановилась на пороге в
некотором смятении. Уж больно двусмысленно выглядела эта картина: Фрэнк,
сжимающий в объятиях обнаженную Морин!
В этот момент раздался скрипучий голосок тетушки Мэг, неслышно появившейся
из боковой двери:
— Милли, детка, а почему твоя подруга обнимает твоего жениха? Они так хорошо
знакомы? И почему она без одежды? Мне кажется, это не вполне удобно. Она же
вся скользкая, Фрэнки трудно ее держать...
— Тетя!
— Миссис Риджбек, я, это, того...
— О боже!!!
Морин отпрянула от Фрэнка и вихрем унеслась наверх. Про себя Фрэнк подумал,
что более симпатичной попки ему видеть не приходилось, но благоразумно
промолчал, а потом крикнул вслед Милли:
— Если что, я здесь!
Милли влетела вслед за Морин в комнату и схватила трясущуюся подругу за
руку. К чести Миллисент надо сказать, что ревность ни на секунду не затмила
ее синие очи, в них была только искренняя тревога.
— Морри, что?! Что случилось? Почему ты так страшно кричала?
— Там... там он... Боже, я не хочу жить!
Милли решительно распахнула дверь ванной комнаты.
На гладком белом кафеле блаженствовал под прохладными струями воды
коричневый таракан размером с огурец.
3
Миллисент отступила от двери и принялась хохотать. Когда первый приступ
закончился, она повернулась к мокрой и дрожащей Морин.
— Боже ты мой, Морри, прости меня. Я должна была тебя предупредить, но мне в
голову не пришло, что... Это Питер!
—
Пудинг, это Алиса. Алиса, это пудинг
. В каком смысле Питер? Это твое
домашнее животное?
— В каком-то смысле да. Здесь, у всех такие водятся.
— И вы даете им имена?
— Одно имя. Они все — Питеры.
— Оригинально. Милли... но он же огромный!
— Такая порода. Знаешь, когда они пролетают над головой, стоит такой гул,
будто...
— Они еще и летают?
— Вообще-то редко. Они тяжелые, им трудно.
— Он на меня спрыгнул...
— Ему было жарко. Он пить хотел.
— Милли.
— Да, Морри?
— Я не могу здесь спать. Я не могу здесь жить.
— Из-за букашки?
— Во-первых, это не букашка, а монстр. Во-вторых, я голая прыгнула на твоего
жениха, как я понимаю. В-третьих, твоя тетушка составила обо мне мнение...
— Морри, перестань. Фрэнк — свой, а тетя... Тетя в молодости славилась
безрассудством. Сейчас она несколько поутихла, но с пренебрежением относится
к молодежи. Считает, что мы не умеем веселиться. Думаю, что ты ее слегка
разубедила.
— Боже ты мой...
— Одевайся, подруга, пойдем есть.
— Миллисент, ты начала готовить?
— Да, и ты не поверишь, у меня стало получаться.
Ужин удался на славу. Тетя Мэг благосклонно улыбалась смущенной Морин, Фрэнк
тактично помалкивал, зато Милли трещала без умолку за всех сразу. Морин была
очень рада этому обстоятельству и налегала на жареную баранину с молодым
картофелем. Выпитый за день алкоголь пробудил в ней зверский аппетит.
После десерта тетя Мэг изъявила желание отдохнуть в своей комнате и
попрощалась с Морин до завтрашнего утра. Миллисент, Фрэнк и Морин перешли в
сад, где и расположились в удобных садовых креслах, потягивая ароматный
джулеп из высоких бокалов.
После недолгого молчания Фрэнк заметил:
— Билл сегодня был сам не свой.
Милли вздернула идеально выщипанную бровь.
— Обо мне, небось, говорил?
— Да нет, с чего ему...
— Знаю я! Он считает, что я тебя у него отнимаю. А чего здесь такого? Что ж
ты, всю жизнь будешь на него пахать?
— Милли, да ведь...
— Знаю и это. Он тоже пашет. Как проклятый. Света белого не видит. Только я
тебе скажу, Фрэнки, он с пяти лет при деле, другой жизни не знает и знать не
хочет. Не представляет он, что люди влюбляются, женятся, детишек хотят
завести...
— Ну ты уж того... не заговаривайся. Женат он был, и Мюриель вырастил сам,
без всяких нянек.
— Вот-вот! Сам. И такую же, как он сам. А как ей жить дальше, такой? Со
школой беда, бабы эти противные из попечительского совета... Нет, Фрэнк, и
не уговаривай меня. После свадьбы ты у него работать не будешь.
— А чего я делать буду?
— Я уже говорила. Мистер Хобс возьмет тебя экспертом в Сакраменто. Все
ярмарки, все выставки рогатого скота — под тобой все это будет. Денег
больше, никаких ночевок на ранчо...
— Биллу трудно без меня будет.
— Фрэнк!
— Что, Милли?
— Ты на ком женишься?
— Ну... на тебе. Но и бросать его тоже не годится. Положим, с работой он бы
справился, но ведь девочка...
Морин кашлянула, в основном потому, что заскучала. К тому же жених с
невестой, похоже, собирались поругаться всерьез.
— Простите, что перебиваю. О ком идет речь? О злом плантаторе, который
закабалил Фрэнка и не велит ему жениться?
Милли энергично взмахнула рукой с бокалом, и подтаявшие льдинки со звоном
вылетели из него.
— Да если бы! От злого плантатора он ушел бы, не задумываясь. Мы говорим про
Билла Смита.
— Кто же он?
— Золот
...Закладка в соц.сетях
