Жанр: Любовные романы
Пылкий любовник
... в голову, ладно? Я очень надеюсь на тебя, поняла? Ты можешь спасти нас с
Мю. Это — самое главное. Ну что, мир?
Она подала ему руку — а лучше было бы этого не делать. Потому что от
прикосновения жесткой широкой ладони Билла по жилам Морин мгновенно побежал
жидкий огонь, стали ватными и слабыми ноги. Возможно, там, у
перевернувшегося джипа у них и случился выброс адреналина. Несомненно и то,
что этот красивый, сильный парень уже справился с собой и говорит ей чистую
правду. В таком случае у Морин Килкенни только один выход: стиснуть зубы,
загнать свои страсти поглубже в сердце и просто попытаться выполнить свою
работу, помочь Биллу и его дочери по мере возможности — а потом как можно
скорее сбежать отсюда. Вернуться в тихий, размеренный мир без гроз, прерий,
инфернальных ранчеро и брутальных ковбоев, загнать свои гормоны в
соответствующие рамки, завести себе приличного бой-френда, выйти замуж...
Из теплого тумана за спиной Билла вырвалось чудовище. Косматый и лохматый
зверь, величиной с медведя, распластался в прыжке, оскалив такие зубы, что
любой волк в обморок упадет. Не то что Морин Килкенни...
Билл подхватил бесчувственную Морин на руки и сердито отпихнул визжащее от
счастья чудовище ногой.
— Сдурел, охламон? Сколько я говорил, на людей не бросаться?! Она же не
нападала на меня. Визжи теперь, валяйся пузом кверху. У, балда!
Туман снова раздвинулся, пропустив громадного вороного жеребца. Кося бешеным
глазом и сердито фыркая, конь грыз удила, которые являлись единственным
предметом упряжи. Седла на жеребце не было, хотя всадник имелся. Очень
маленький всадник, похожий на гнома, благодаря накинутому капюшону
брезентового дождевика, полностью укрывавшего его от дождя.
Гном откинул капюшон и совершенно по-мальчишечьи присвистнул:
— Ни фига себе! Это и есть моя училка? Па, а она случайно не откинула
копыта?
— Мю, перестань. Мы шли всю ночь, почти от самого шоссе.
— Развалюха перевернулась?
— Нет, заглохла... Гм, знакомить вас как-то глупо — но это мисс Килкенни.
— Сложно.
— Ее зовут Морин. Она англичанка, училась вместе с Милли. Она держалась
молодцом, но Волк ее напугал. Давай-ка погрузим ее на коня...
— Погоди, па. Так мы не доедем. Забирайся в седло.
Через несколько минут вся компания покинула место исторической встречи. Билл
Смит ехал верхом на Бароне, держа перед собой свою дочь, а та, в свою
очередь, придерживала перекинутую через седло бездыханную Морин Килкенни,
учительницу из города. Мюриель была доброй девочкой и потому полой дождевика
прикрывала голые ноги своей учительницы, а другой рукой поддерживала —
впрочем, не слишком заботливо — голову Морин.
Громадный серый пес неслышной тенью скользил рядом с жеребцом. Потом сквозь
туман вдруг сильно и радостно ударил золотой сноп лучей.
Над прерией встало солнце.
Морин было необыкновенно тепло и хорошо. Ей снился сон, в котором все было
сухое. Горячий песок пересыпался под босыми ногами. Сухое сено покрывало
ровным ковром необъятную прерию вокруг Морин. Она подносила к губам флягу —
но из фляги вместо воды сыпалась какая-то душистая пыльца, и это было
замечательно, потому что сухо.
Потом прерия заколыхалась и куда-то делась, а в наступившей темноте чей-то
звонкий голосок озабоченно произнес:
— Па, она горячая и сухая. Надо бы дать ей отвара, чтобы пропотела. Как она ухитрилась простудиться?
Странно знакомый и успокаивающий голос, низкий и хрипловатый, ответил:
— Она не росла в прерии, Мю. Она из города. Да и всякий простудился бы,
прошлепав босиком столько времени по грязи, под проливным дождем. Плесни-ка
в отвар пойла. Из темной бутыли, ты знаешь...
Потом наступила тишина, а потом чьи-то руки удивительно легко и нежно
приподняли Морин, а к ее губам прижалось что-то горячее и гладкое.
Обжигающая жидкость, пахнущая луговыми травами и еще одним, подозрительно
знакомым ароматом оказалась у Морин во рту.
Уже знакомый костер вспыхнул в желудке, и из тьмы соткалось доброжелательное
лицо мистера Дженкинса. Усы встопорщились, белоснежные клыки сверкнули в
улыбке:
— Считайте себя на небесах, мисс Килкенни! Мировая вещь — наше кукурузное
пойло на жженом сахаре!
Морин тут же успокоилась и даже попыталась приоткрыть глаза. Все верно,
мистер Дженкинс не наврал. Это небеса. Вот и ангел.
У ангела золотые кудряшки-пружинки и голубые глаза. Пушистые ресницы, алые губки и крылья за спиной.
Ангел хмыкнул и сказал, улыбаясь:
— Смотри-ка, а лежали вы совершенно как дохлая!
Морин вздрогнула и открыла глаза пошире.
Она лежала в теплой и сухой постели. Цветастое индейское одеяло покрывало ее
до самого подбородка. Волосы были почти сухими. Подушки под головой — не
менее трех штук — были заботливо взбиты.
Прямо напротив кровати жарко горел камин, сложенный из красиво подобранных
камней. От камина по комнате расплывалось приятное тепло, запаха дыма совсем
не чувствовалось. Сама комната была невелика, но очень уютно и с умом
обставлена и украшена. Стены сплошь покрыты индейскими вышитыми покрывалами
— такие Морин видела только в Филадельфии, в Этнографическом музее. На
некоторых драпировках висели скрещенные томагавки, луки и стрелы, украшенные
цветными бусинами и беличьими хвостами. Пол, насколько Морин могла видеть,
был устлан шкурами, по всей видимости, волков или койотов.
От камина обернулся высокий широкоплечий мужчина в клетчатой рубахе и
вытертых джинсах. Билл Смит.
Морин судорожно дернулась под одеялом, задела собственное бедро рукой... уже
целенаправленно ощупала себя...
И едва не застонала. На ней не было абсолютно ничего. Под одеялом лежала
совершенно голая Морин Килкенни. И надо полагать, раздевал ее не только
златокудрый ангел.
Мисс Старк, преподавательница домоводства в католической школе, всегда говорила своим воспитанницам:
— Истинная леди не теряется ни при каких обстоятельствах. Помните об этом.
Вежливое приветствие, милая улыбка и расположение к собеседникам помогут вам
в любой ситуации.
Морин последним усилием повернула голову к ангелу,
— Ты, наверное, Мюриель? Меня зовут мисс Морин Килкенни. Ты зови меня просто
— Морин. Твой папа тебе уже сказал...
— Вы бы не трещали, мисс Морин. Вам надо поспать. Вы вся горите. Мы с па
отмывали вас в тазу — аж рукам было горячо.
— Мю...
— Чего, па? Я верно говорю. Сейчас вы еще глотнете — потом па опять разотрет
вам грудь и спину...
— Нет!!!
— Надо! Когда мне было пять лет, я навернулась в полынью. Старый Дженкинс
растер меня пойлом, а потом влил мне в горло целую ложку. Вы большая, вам
можно и побольше, но растереть — обязательно. Па отлично умеет это делать.
Давайте, будьте умницей.
И жестокий ангел без лишних разговоров поднес к губам Морин горячую кружку.
Морин едва не захлебнулась от неожиданности, а потому сделала большой
глоток. Пойло не подвело. Морин медленно погружалась в бездну сна, уже почти
не чувствуя, как жесткие, шершавые ладони с силой растирают ее кожу, и от их
прикосновения становится жарко... жарко... жарко...
Через четверть часа Мюриель с удовлетворением констатировала:
— Все, она вспотела, па. Что теперь?
— Теперь-то? Надо ее обтереть и одеть в сухое. Давай мою старую рубаху.
— Там есть женская сорочка...
— Давай мою рубаху, говорю.
— Счас... Вот. Мне чего делать?
— Я ее посажу и буду держать, а ты вытри ее полотенцем.
— Ладно. Ух, сразу стала прохладная. Па, она такая маленькая! А у меня тоже
будет грудь?
— У тебя уже есть.
— Нет, я имею в виду... такая. Вон, как у нее, посмотри.
Билл старательно смотрел в стенку. Ему стоило большого труда не последовать
бесхитростному совету дочери. Но Мюриель не унималась.
— И вообще она красивая, да, па? В племени Сидящего Быка есть красивые
девушки, но я никогда не видела их совсем-то уж голыми. И потом, они не
такие белые. А у мисс Морин совсем светлая кожа. И гладкая. Мне бы такую...
Будущая женщина мечтательно вздохнула — потом опомнилась и споро переодела
свою бесчувственную учительницу.
Потом они с Биллом прибрали в комнате и осторожно прикрыли за собой дверь.
Вышли во двор. Билл потянулся и задумчиво сказал:
— Даже не знаю, как и быть. Надо ехать, но как ее бросишь на тебя.
— Я справлюсь, па. Фрэнк заедет, я скажу, чтоб Милли приехала. Это ведь ее
подруга.
— Милли тут же начнет причитать и увезет Морин в город. А ты останешься
одна.
— Па?
— Что?
— Тебе не хочется, чтобы она уезжала?
— Не хочется. Она может нас выручить с попечителями и опекунами. Да я
смотрю, она и тебе понравилась?
Мю немедленно независимо вздернула подбородок к небесам.
— Вот еще! Просто она была совсем дохлая, а ты меня учил, что помощи
заслуживает любое живое существо. Будь она хоть лягушкой со сломанной лапой,
я бы ей помогла, но нравиться! Нет, она мне вовсе и нисколечко не нравится.
И слушать я ее...
— Мюриель Смит!
— Буду, но без всякого удовольствия. И чем скорее она уедет, тем лучше. Па, а ТЕБЕ она не нравится?
Билл посмотрел на небо. Почесал в затылке. Надвинул шляпу пониже на лоб.
Потом одной рукой вскинул счастливо заверещавшую Мюриель на плечо и пустился
вскачь по двору.
Главное, чтобы девочка не увидела сейчас его лицо. Иначе она из кожи вон
вылезет — но выживет Морин Килкенни из дома.
Морин проснулась только утром следующего дня. Она чувствовала себя слабой,
словно новорожденный котенок, но совершенно здоровой. Собственно, она вообще
не помнила болезни, хотя, судя по всему, жар у нее был сильный.
Из одежды на ней была только громадная клетчатая рубаха. Ткань была чистой,
но девушка не удержалась и уткнулась носом в рукав, сильно втянула ноздрями
воздух, надеясь уловить хоть слабый запах прежнего хозяина... Все напрасно.
Ткань пахла мылом, свежестью, немного — самой Морин.
Держась за стенки, осторожно ступая неверными ногами, Морин выбралась в
коридор, а оттуда во двор. Солнце заливало все вокруг золотом, куры уже
деловито копошились в пыли, а петух восседал на верхней жерди плетня,
отгораживавшего дворик перед домом от птичника и других хозяйственных
построек.
За плетнем раздалось спокойное и вальяжное хрюканье, промелькнула чья-то
здоровенная спина. Морин с веселым испугом разглядывала дородную свинью,
шествующую по скотному двору с истинно королевским величием.
Закрякали утки, им откликнулся некто, курлыкающий и булькающий на манер
рассерженного чайника, кипящего на огне. Видимо, индюк, подумала Морин,
весьма слабо разбиравшаяся в сельском хозяйстве.
Вокруг царили мир и красота. Пережитые ужасы казались дурным сном, Морин
чувствовала себя почти совершенно счастливой, и даже отсутствие одежды ее
смущало мало. Когда Билл проснется, она попросит его съездить и найти
чемодан, а пока ей хватит и этой рубахи. Неплохо было бы вымыться, но где
искать душ, она не знала, а будить хозяев не хотела.
Обследовав дом снаружи, Морин обнаружила чудесный задний дворик, сплошь
заросший цветами, как садовыми, так и луговыми. Здесь же обнаружилась
здоровенная бадья с дождевой водой. Вода была теплой, как парное молоко, и
Морин решила искупаться, пока все спят. Сбегала на цыпочках в дом,
прихватила там простыню с собственной постели и керамический кувшин,
разрисованный крупными подсолнухами.
Билл легко спрыгнул на землю, снял с Сайты седло вместе с притороченным к
нему чемоданом, из которого при каждом движении лилась грязная жижа, хлопнул
верную подружку по крупу — и Санта с довольным ржанием умчалась к своим
соплеменникам, мирно пасшимся на склоне холма.
Билл вскинул ношу на плечо и зашагал к дому. Проходя мимо скромного холмика,
на котором лежал продолговатый белый камень, он замедлил шаг, потом
остановился.
— Привет, Мэри Лу. С хорошим днем, с приятной погодкой. А у нас гостья.
Будет учить Мюриель всему, чего я не знаю. Ты не сердишься, милая? Знаю, что
не сердишься. Ладно. Пойду.
Билл зашагал к дому. Утро было чудесным, почти все последствия позавчерашней
грозы исчезли, птицы голосили и в траве, и в густом кустарнике. Подходя к
дому, Билл невольно улыбнулся. Все не слава богу. Бедная учительница, теперь
у нее все дни недели перепутаются. Вчерашний день она наверняка не
запомнила, потому что пролежала в забытьи из-за жара. Ничего. В основном это
от нервного потрясения. Она же городская. Небось, спит еще без задних ног.
Сам он поднялся, как всегда, на рассвете, вернее, даже до рассвета, когда
небо лишь слегка просветлело на востоке и все предметы во дворе стали
серыми. Билл всю жизнь вставал в это время. Зимой только позволял себе
лишний часок в постели. Дел на ранчо было много, одних коров подоить — целая
история. Впрочем, последние три года ему помогала дочь. Мюриель, как и Билл,
с малолетства привыкла к ранним подъемам и тяжелому труду.
Билл осторожно опустил раскисший чемодан на землю возле крыльца. Морин сама
посмотрит, что там еще можно спасти, а что — выкинуть. Вряд ли можно
ожидать, что городская девчонка привезла с собой одежду, подходящую для
техасской прерии, но это не беда. Когда она окончательно придет в себя, Билл
отвезет ее в городок, и она сможет прикупить себе всякую одежонку...
Комната бедной больной оказалась пуста. Одеяло откинуто, подушки примяты, но
уже остыли. Окно приоткрыто. Билл в некотором недоумении постоял на пороге,
затем повернулся и медленно пошел по дому, заглядывая в комнаты.
Дом был не очень большим, но уютным и удобным. Морин они разместили в самой
старой его части, в Маленьком Доме. Именно там родилась Мю, там они жили все
втроем, до самой смерти Мэри Лу. Потом, когда Билл взял себя в руки и
принялся за настоящее строительство, Маленький Дом утеплили и уже к нему
пристраивали все остальное. В результате он так и остался своего рода
пристройкой к основному помещению, достаточно изолированной. Все остальные
комнаты были смежными, разделяли их только красивые полуарки. Мю жила на
втором этаже, там Билл устроил настоящую девичью светелку, хотя его дочь
украсила ее по своему вкусу — на стенах висели индейские стрелы и маски,
праздничные стремена Барона с серебряной насечкой, несколько лассо и тому
подобная ерунда, больше подходящая мальчишке, нежели маленькой девочке. У Мю
имелась, правда, настоящая кукла, огромная фарфоровая дурочка в настоящем
платьице с кружевами и соломенной шляпке на пышных волосах, но Мю редко с
ней играла.
По крайней мере, так было раньше, с неожиданной тоской подумал Билл. Еще
немного времени — гораздо меньше, чем то, что уже прожито вместе, — и
Мюриель станет взрослой девушкой. У нее появятся новые интересы, увлечения,
а потом и глазом не успеешь моргнуть, как какой-нибудь прыщавый парнишка
будет маячить под забором и подбрасывать нехитрые букетики из полевых
цветов. При этой мысли Билл почувствовал себя старым хрычом, расстроился и
торопливо шагнул к двери, ведущей на заднее крыльцо.
Садик на заднем дворе года два назад вознамерилась устроить Мюриель — это
было одно из немногих проявлений ее женской сущности. Биллу очень нравилось
смотреть, как его маленькая дочь, сопя и высовывая язык аж до подбородка,
таскает из прерии какие-то кустики и корешки. Потом старуха Дженкинс от
щедрот своих выдала Мю несколько кустов настоящих садовых цветов, и сад
расцвел. После первого же триумфа Мю остыла к цветоводству и в садике
появлялась редко. Садовые цветы смешались с дикими, в результате на свет
появились небывало крупный львиный зев и мелкая, но кустистая хризантема.
Розы благополучно стали шиповником, что только добавило им аромата, а
любовно устроенные руками Мю клумбы превратились в небольшие травянистые
холмики.
Билл замер на крыльце, не в силах не только пошевелиться, но даже и
вздохнуть.
Возле покосившейся скамьи, вкопанной в землю, стояла, повернувшись
вполоборота, маленькая богиня. Буйные черные волосы струились по плечам и
спине, и по контрасту с ними кожа богини казалась жемчужной и светящейся.
Маленькие груди идеальной формы, розовые бутоны сосков, впалый живот,
точеные бедра... Темный треугольник внизу живота, идеально стройные ножки.
Крохотные ступни, изящные лодыжки. И вскинутые над головой руки, сжимающие
старый кувшин, из которого россыпью бриллиантов льется на голову богини
хрустальная вода.
Время замедлило свой бег, и Биллу казалось, что капли нестерпимо медленно
разлетаются в стороны, как в замедленной съемке. Он смотрел на обнаженную
Морин и упивался ее наготой. В этом не было похоти — лишь чистый,
беспримесный восторг человека, сердцем умеющего чувствовать красоту. Морин
Килкенни была совершенством. Чудом красоты и нежности. Хрупким цветком,
распустившимся среди буйства трав.
Она запрокинула голову, подставляя лицо воде, и улыбка бродила по ее
коралловым губам — теперь Билл точно знал, что они коралловые, именно такие
бусы были у Мэри Лу, вчера он наткнулся на них, когда полез в шкатулку со
всяким барахлом...
Морин не видела Билла, глаза у нее были зажмурены. Он бы мог тихонечко уйти,
он и хотел это сделать, не желая смущать девушку, сам смущенный до
предела... Но в этот момент она грациозно переступила с ноги на ногу,
тряхнула мокрыми волосами, и брызги долетели до лица Билла. Он не выдержал.
Будь Морин неподвижна, он бы смог, он наверняка смог бы, но при виде того,
как колыхнулись ее груди, как на мгновение напряглись мускулы на стройных
ногах, как взлетели белыми птицами тонкие руки — нет, это было невыносимо.
Билл глухо застонал, вцепившись в дверной косяк. Руки сами вспомнили
гладкость этой жемчужной кожи, нежность тела, которое он растирал вчера
самогоном, смешанным с барсучьим жиром. В крови зажегся огонь, тысячи
маленьких Биллов Смитов взвыли от нестерпимого желания где-то внутри его
тела...
Его стон был тихим, почти беззвучным, но он спугнул Морин. Девушка замерла,
медленно открыла глаза, и Билл еще успел поразиться своей давешней ошибке.
Никакие они были не зеленые, не было названия этому оттенку, где синева моря
смешалась с зеленью травы. Такого цвета, наверное, океан, омывающий берега
далеких и прекрасных островов...
Кувшин упал на землю, Морин с громким воплем метнулась за скамью и присела
на корточки. Это не только не прикрыло ее от нескромного взгляда, но
наоборот, сделало зрелище и вовсе незабываемым. Билл торопливо шагнул
вперед, потом метнулся назад, стал в беспамятстве дергать ручку двери, хотя
она всю жизнь открывалась внутрь дома, а не наружу, потом в отчаянии
зажмурился, повернулся и выпалил:
— Мисс Морин я вам привез ваши вещи так я пойду хорошо? Раз вы уже встали...
И дал деру, чувствуя себя полным идиотом.
Прошло полчаса. Билл сидел и горевал на парадном крыльце. Морин не
показывалась.
Все испортил собственными руками! Разве она теперь останется на ранчо?
Наверняка уедет! Что ей делать здесь, дубина ты стоеросовая?
Через некоторое время Билл перестал клеймить позором себя и перешел к
нападению — мысленному, разумеется.
Какого лешего она поперлась мыться голышом в саду? Белый день на дворе, а
она голая скачет, хотя знает ведь, что мужик в доме. И скатертью дорожка,
если соберется уезжать! Жили мы без городских учителей, проживем и дальше!
Чему вообще она может научить Мю? Как голой по саду прыгать? Сама еще
девчонка. Тоже мне, педагогиня... педагогша...
И чего было орать? Кто на ее мощи позарится, скажите пожалуйста?
В этом месте у него неожиданно защемило сердце. Билл отчетливо увидел очами
души своей все изгибы, все впадинки и ложбинки жемчужно-белого тела,
припомнил волнующую форму груди Морин, ее тонкие щиколотки, плавные движения
рук...
Потом воспоминания еще усугубились, и он почти наяву почувствовал вкус ее
губ, сладкий, пряный, ароматный. Песчинки и вода на их губах, ливень,
превративший тонкую ткань футболки Морин в подобие второй кожи, ничего не
скрывающее, а лишь подчеркивающее.
Билл в отчаянии схватился за голову и замер в позе скорбящего. Именно в этот
момент отворилась дверь, и по крыльцу прошлепали босые ноги. Билл скосил
глаза. Рядом с ним смущенно переступали маленькие ступни, все в налипшем
песке и травинках. Потом икры — сильные, мускулистые, очень стройные, и чуть
заметный золотистый пушок на них...
Абсолютно против своей могучей воли он продолжал косить глазом все выше и
выше, но, к счастью, там началась его собственная рубаха. Старая клетчатая
ковбойка, в которую они с Мю вчера переодели бесчувственную Морин. Тут до
него дошли сразу две мысли, одна за другой. Первая: у нее же нет никакой
одежды, кроме этой клетчатой рванины. Вторая: ОНА ПОД РУБАХОЙ СОВСЕМ ГОЛАЯ!
Билла бросило в жар, потом в холод, и он снова уткнулся в свои руки. Тихий
голос, прозвучавший у него над головой, одновременно выражал смущение,
вызов, неуверенность — и веселье!
— Я была уверена, что вы все еще спите. И Мюриель, и ты... вы. Господи, что
у вас за штат такой!
— Э-э... в каком смысле?
Он спросил осторожно, боясь спугнуть девушку, но Морин с неожиданным
облегчением плюхнулась рядом с ним на ступеньки, совершенно девчоночьим
движением натянула на коленки полы рубахи, занавесилась подсохшими черными
волосами и сказала:
— Вы же не знаете...
— Мы вроде на ты?
— Хорошо. Ты не знаешь, с чего я начала. В автобусе я выпила вашего
настоящего кукурузного пойла на жженом сахаре и заснула на плече Уолли
Дженкинса. В доме Миллисент, когда я принимала душ, на меня свалился
Питер...
— Кто?!
— Таракан размером с кошку. После этого я голая выскочила из комнаты и
повисла на шее Фрэнка Марло. Потом попала под дождь, и вы с Мюриель меня
переодевали и мыли, как малое дитя. Наконец, сегодня утром я решила принять
душ... ну, сам знаешь. Вся поездка в Техас — это один сплошной позор! А ведь
я окончила католическую школу!
Билл неуверенно фыркнул. Морин прыснула. Через секунду они хохотали оба,
навзрыд, с подвываниями и взвизгами. Когда фонтан смеха иссяк, Морин
обессиленно прислонилась к плечу Билла и слегка дрожащим голосом произнесла:
— Билл, ради всех святых, давай не будем больше про это вспоминать, ладно? Я
и так натворила в жизни достаточно глупостей.
— Серьезно?
— Что, не похоже?
— Вообще-то не очень.
— Неужели я произвожу впечатление серьезной девушки?
— Честно? Ты похожа на вчерашнюю школьницу. И еще... ты очень красивая. Это
я не про то, о чем мы договорились больше не вспоминать.
— А про что?
— Ну... вообще. У тебя такие глаза... как океан.
— Спасибо. Боже, что это за гадость?
— Это? Я смотался на дорогу, нашел твой чемодан. Он немножечко утоп в
канаве, но я думаю, кое-что еще можно реанимировать...
Морин с жалобным криком спорхнула с крыльца, забыв о коварной рубахе,
лишенной половины пуговиц, и Билл предусмотрительно зажмурился. Чумовая
девица стояла на коленях около размокшего чемодана и торопливо пыталась
открыть замки. Когда ей это удалось, и Морин откинула крышку, из ее груди
вырвался еще более жалостный вопль. Билл открыл глаза и с недоумением
уставился на девушку.
Морин осторожно вынимала и бережно раскладывала на земле и крыльце отнюдь не
батистовые трусики и шелковые чулки, не драгоценности в сафьяновых футлярах
и не загубленные вечерние платья. Книги. Мокрые и грязные, в размокших
переплетах томики.
— Морин... Это ты все с собой везла? На свадьбу?
— Это же мои любимые! Посмотри, что с Теккереем! А это Голсуорси. Уитмен.
Марк Твен. О нет, мой Вудхаус!
Она не притворялась, она действительно плакала, по щекам бежали настоящие
слезы, и Морин растирала их грязными руками. Растрепанные черные волосы
довершали образ молоденькой ведьмы, но Билл сейчас не был расположен
рассматривать девушку критически. Он присел рядом с ней на корточки,
осторожно принял у нее из рук небольшой томик, на первый взгляд меньше
прочих пострадавший от воды и грязи.
— Байрон... Лорд. Смотри-ка, книгу написал. А я думал, это просто кличка
жеребца Мю.
— Это поэт. Великий поэт, английский. Он сражался за свободу Италии и писал
замечательные стихи. Осторожнее, этой книге двести лет.
— Сколько?!
— Двести... или около того. Я ее купила на развале в Филадельфии за пять
баксов и первое время не могла с ней расстаться. Даже спала с ней. Милли все
шутила, что я отхватила в любовники лорда. Ох, Билл, ты не думай, что я
выпендриваюсь, но я... я лучше останусь совсем нищей и голодной, но книги
эти не продам. И из горящего дома, знаешь, любят спрашивать психологи, — я
вынесу только книги.
— Я не думаю, что ты выпендриваешься. И не плачь, пожалуйста. Мы их вымоем и
высушим, а потом Мю прогладит их утюгом. Мы так уже делали с ее учебниками,
когда она уронила портфель в лужу. Совсем, конечно, не получится отчистить,
но т
...Закладка в соц.сетях
