Жанр: Любовные романы
Нет Адама в раю
...Спасибо, что подарил мне такое счастье.
Моника была не в состоянии кормить ребенка, так что Арману приходилось
вставать по ночам, чтобы готовить для малышки молочко. — Жаль Монику,
— говорил Бенджамин Саутуорт. — Ведь всякая мать мечтает сама
выкармливать младенца. — Да, — отвечал Арман, а сам думал: как
бы Моника выкармливала младенца, когда в ее грудях уксус, а не молоко?
Годы прошли незаметно.
Арман не успел и глазом моргнуть, как Анжелика уже встала, а вскоре и
побежала. У него уже тогда щемило сердце. — Не бегай так быстро, моя
милая. Не убегай от меня. Останься со мной.
Потом настало время первого бала, и Арман повез Анжелику в Бостон покупать
наряд. Они выбрали голубое бархатное платье с кружевной белой оторочкой.
— Вот, теперь ты уже настоящая принцесса, — сказал Арман.
— Весь мир будет лежать у твоих ног. — Ты совсем рехнулся,
Арман! — крикнула Моника. — Ты хочешь, чтобы дочь выросла с
верой в твои идиотские сказки? — Да, — ответил Арман. —
Да, хочу. Анжелика должна знать, что она особенная, что ее любят. Ведь то,
что она есть, это уже чудо. — Что ты хочешь этим сказать? — Что
ребенок, зачатый в ненависти, ребенок, которого вынашивала злобная мать,
превратился в такого прелестного и нежного ангела. Именно поэтому она и
стала особенной, единственной во всем мире. Разве не так, Моника?
И он посмотрел на нее с горькой улыбкой.
Годы неслись вскачь.
Вот Анжелика уже пошла в школу. По вечерам она теперь делала уроки,
обзавелась подружками, и Арману стало как никогда одиноко.
Владельцы пекарной фирмы "Санни Дей Бейкинг Компани" были отпрысками старой
фамилии Эвереттов. Интерес к самой пекарне они проявляли всего два раза в
год, когда семейный адвокат показывал им полугодовой отчет о доходах. Эимы
Чарльз и Лестер проводили во Флориде или на юге Франции, а летом ездили в
Канаду, Данию или Швецию. Будь их воля, они бы никогда и не появлялись в
Эймити, где их отец в свое время открыл первую пекарню, поскольку приобрел
неподалеку летний домик и заметил, какую нужду испытывает городок в свежем
хлебе и выпечке. Сами Эверетты традиционно занимались древесиной, бумагой и
углем, который добывали на нескольких шахтах в Канаде, так что, если бы не
сводки о доходах, Чарльз с Лестером вообще забыли бы о существовании "Санни
Дей".
Арман давно уже понял, что секрет настоящего руководителя заключается в том,
чтобы подобрать сильных исполнителей. Пока рядом есть надежные люди, пекарня
прекрасно обходится без директора. Поэтому Арман придавал особое значение
подбору людей и никогда не принимал на работу лодырей, глупцов или пьяниц.
Довольно скоро он убедился, что ему достаточно проводить в своей конторе
всего один час в день, чтобы пекарня работала как часы. К тому времени, как
Анжелике исполнилось семь, Арман Бержерон уже жил в мире, где ему не
предъявляли требований на работе, жена в нем не нуждалась, а дочь росла так
быстро, что ее потребность в отцовской заботе становилась все меньше и
меньше. Именно в тот год Арман и завел себе любовницу.
Звали ее Диана Дикинсон, так, во всяком случае, она сама говорила. Когда-то
она хотела стать актрисой, но теперь, в тридцать пять лет и располнев,
довольствовалась ролью владелицы и исполнительницы песен в баре на одной из
узких улочек городка Хаббарда.
Хаббард, единственной достопримечательностью которого была кожевенная
мануфактура, удобно располагался всего в пятнадцати милях от Эймити.
Арман платил ренту за квартирку с кухонькой, которую снимала Диана. Когда бы
Арман ни приезжал в Хаббард, Диана принималась петь "Мужчина, которого я
люблю", в ту минуту, как только Арман появлялся в баре. Потом она
подсаживалась к нему за столик и они вдвоем выпивали, пока Арман не говорил,
что пора уходить. Пышные груди Дианы всегда жаждали его ласок и поцелуев, а
белые ляжки раскидывались в стороны по его первому требованию.
Как только Арман испускал вздох удовлетворения, Диана вылезала из постели,
начинала расчесывать волосы и говорила вслух: — Ты был просто
великолепен, дорогой.
Арман вставал, одевался, опрокидывал еще одну рюмку, чтобы унять горечь во
рту, а Диана говорила: — Пора мне возвращаться на работу, милый.
Пятнадцать минут спустя Арман уже ехал назад, в Эймити. — Ты совсем
спятил, Арман! — возмущался доктор Бенджамин Саутуорт. Ведь эта
женщина — самая обыкновенная шлюха. Она переспала со всем Хаббардом, с
половиной Эймити, да еще и со всем Тилтоном и Франклином впридачу. — Я
знаю, — терпеливо отвечал Арман. — Так, какого дьявола ты
тогда... — Сядь лучше и выпей, — говорил Арман, откупоривая
очередную бутылку. — Лучше этого не сыскать. Из Канады. — Знаю,
— усмехнулся доктор. — Я сам сегодня виделся с Пуго.
Пуго был мелким воришкой из Монреаля с мордочкой хорька, который снабжал
спиртным всю северную часть штата Нью-Гэмпшир. — Тем более, —
говорил Арман. — Сядь и притихни. — Не пытайся сбить меня с
толку, Арман. Я говорил про эту Дикинсон. — Оставь, — устало
просил Арман. — Я только что вернулся из Хаббарда и совершенно не
расположен вспоминать Диану. — Осел ты, друг мой, — говорил
доктор. — А вдруг Моника пронюхает?
Арман осушил стакан и долго сидел, глядя перед собой. — Дорогой мой
Бенджамин, — сказал он, наконец. — Расскажу-ка я тебе кое-что
про себя и Монику. Про нашу совместную жизнь.
Чета Бержеронов вызывала у доктора Бенджамина Саутуорта любопытство еще со
времени переезда в Эймити. Но, как и большинство уроженцев Новой Англии,
доктор Саутуорт от природы отличался сдержанностью и не любил совать нос в
чужие дела. — Арман, — произнес он. — Прости меня. Я вовсе
не собирался лезть к тебе в душу или поучать тебя. То, что ты делаешь
— твое личное дело.
Арман расхохотался. — Теперь ты говоришь, как один из этих чопорных
стручков-англичан из Торонто. Они тоже никогда, ну совершенно никогда не
лезут в душу. Нет, mon cher, ты вовсе не лезешь ко мне в душу. То, что я
собираюсь тебе рассказать, сослужит тебе службу. Даже повысит твой авторитет
в глазах коллег. — Не надо, прошу тебя, Арман, — попросил
смутившийся доктор. — Нет уж, — возразил Арман. — Выслушай
меня, а в один прекрасный день ты, быть может, напишешь умную статью для
медицинского журнала. Моя жена и я... — Он приумолк, потом сказал:
— Или лучше сказать — Моника и я? Не важно. Как бы то ни было,
мы с ней не спим вместе. — Что ты имеешь в виду, черт побери? —
спросил доктор. — Терпение, мой друг, — Арман предостерегающе
приподнял ладонь. Терпение. Нет, мы иногда ложимся в одну и ту же постель.
Ты ведь наверняка заметил, что у нас в доме нет раздельных спален, а в нашей
общей спальне всего одна кровать. Но это вовсе не супружеское ложе. —
Арман, ты просто пьян. — Возможно. Во всяком случае, я шел к этому
весь день. Но ты послушай. Моника разработала совершенно уникальную систему.
Может быть, ты замечал, что внизу, на первом этаже, она выгородила для себя
уголок, который называет комнатой для вышивания? И ты видел, что там стоит
кушетка? Так вот, в те ночи, когда я поднимаюсь наверх первым, Моника
остается внизу в этой клетушке и спит на кушетке. Но это еще не все. В тех
случаях, когда Моника ложится спать первой, а это бывает чаще всего, она
залезает в постель со своей стороны и лежит недвижно, как бревно. Когда я
тоже ложусь, она делает вид, что спит. Для нее это вопрос гордости.
Арман подлил себе виски. — А я еще долого-долго лежу без сна. —
Арман, — мягко произнес доктор и сжал пальцами руку друга. — О,
я понимаю, о чем ты думаешь, — сказал Арман. — Ты, должно быть,
недоумеваешь, как нам с Моникой удалось завести ребенка. Что ж, я тебе и это
скажу. В нашу брачную ночь я изнасиловал ее — именно тогда она и
забеременела. Это единcтвенный стоящий поступок, который я совершил за все
время нашей с ней совместной жизни. Наоборот, я абсолютно уверен, что
единственный добрый поступок Моники за это же время это рождение Анжелики. С
тех пор я больше ни разу к Монике не прикасался.
Мужчины долгое время сидели и молчали, потом Арман посмотрел на своего друга
и произнес: — Вот тебе кое-какой материал для статьи в журнале. Я
долго, очень долго раздумывал над этим. Бывают дети, которые появляются на
свет Божий с какими-то недостатками: с одной рукой или ногой, глухие, немые
или слепые. Это следствие ужасных ошибок природы, трагических ошибок. Но,
мой друг, за эти годы я пришел к другому выводу. Природа может ошибиться не
только при формировании внешности человека, но и при создании его внутренней
сущности. Одно ведь следует из другого, верно? Я знаю это наверняка, потому
что именно так случилось с Моникой. — Откровенно говоря, я ни черта не
понимаю, — покачал головой доктор Саутуорт. — Моника ничем не
отличается от остальных женщин. А то, что она больше не сможет иметь детей,
вовсе... — Подожди, — перебил его Арман. — Я говорю вовсе
не о физическом изъяне. Ошибка, которую допустила природа, создавая Монику,
совершенно иного рода. У Моники изъян другого характера. Каким-то образом ее
сердце лишилось тепла, а душа утратила способность любить. То место, в
котором заключены чувства у других женщин, у Моники совершенно пусто. Моника
заперла дверцу и не впускает туда больше ничего и никого. — Арман, ты
не имеешь права так говорить, — возразил доктор. — Я уверен, что
Моника любит вашего ребенка, так же, как и тебя. — Любит? —
горько усмехнулся Арман. — Моника любит Анжелику не больше, чем дом,
мебель или белье в шкафу. Все это для нее лишь объекты, которые следует
содержать в чистоте и сдувать с них пылинки, чтобы, не дай Бог, они не
показались кому-нибудь грязными. — Если все это правда, —
произнес доктор, — тебе следовало давным-давно с ней расстаться.
— Да, одно время я всерьез думал об этом, — вздохнул Арман.
— До рождения Анжелики я мечтал о том, как сбегу. Но с того дня, как
ты вручил мне в руки эту прелестную малютку, я больше ни разу не вспоминал
об этом. — Но ребенок не сможет заменить тебе все остальное, —
сказал доктор. — Ни один ребенок не возместит тебе утрату женской
любви и ласки. Ты бы безусловно обрел счастье с другой женщиной. —
Если бы я даже не любил Анжелику больше жизни, — сказал Арман, —
я не оставил бы ее Монике. Я не допущу, чтобы малышка стала такой же, как
мать. Я хочу, чтобы у нее была прекрасная жизнь, чтобы все вокруг светилось
счастьем и любовью. — Значит, ты пожертвовал собой ради Анжелики,
— заключил доктор Саутуорт. — Лично я никогда не одобрял
самопожертвования. — Но я вовсе ничем не пожертвовал, — возразил
Арман. — Просто я распрощался с некоторыми привычками.
Он снова наполнил свой стакан, поднес его к губам, но не выпил. —
Бенджамин, — сказал Арман. — Знаешь, какие в моей родной деревне
яблоневые сады? Как они цветут весной? Они тянутся вдаль бесконечными
белоснежными рядами и кажутся даже белее, чем есть, из-за чуть розоватого
оттенка. У цветков в самой середине есть желтое пятнышко, и пчела, садясь на
цветок, сосет его сердцевинку с такой страстью, словно это юноша, который
целует свою возлюбленную. А видел ты когда-нибудь первые ягодки земляники в
лесу? Такие крохотные, что пара без труда умещается на ногте мизинца. Их
съедаешь в сметане — такой густой, что в ней стоит чайная ложечка,
— и тебе даже не хочется подсыпать сахара, такие сладкие эти ягодки.
А утром ты просыпаешься с рассветом. Смотришь из открытого окна и глаза
увлажняются от всей этой немыслимой красоты, и тебе хочется выскочить
босиком и кататься по свежей росе. Внутри возникает щемящая боль, и ты
внезапно осознаешь, что где-то в мире есть существо, которое мечтает
разделить с тобой все это счастье. Женщина, которой не нужно ничего
объяснять, но которая молча встанет рядом с тобой и испытает это счастье и
эту боль.
Бенджамин, а знаешь ли ты, какие необыкновенные тени отбрасывают в поздние
дождливые вечера уличные фонари в Париже? А девушка, которая рядом с тобой,
кажется в такой вечер воздушной и неосязаемой, она тает в твоих объятиях и
растворяется в тебе. А рассвет так рано пробирается в крошечные спаленки в
домах на бульваре Сен-Жермен. В призрачном голубоватом свете лежащая с тобой
рядом женщина просыпается и ты видишь, что ее соски уже набухли, а лоно уже
увлажнилось соком любви, нетерпеливо ожидая твоих ласк. В такое утро девушка
не станет брыкаться или кричать. Она тихо лежит, внимая твоим ласкам и лишь
время от времени еле слышно поскуливает, словно маленький зверек. Но ты
целуешь ее грудь и губами ощущаешь, как колотится ее сердце, словно готовое
вот-вот выпрыгнуть на свободу, и вот тогда ты осознаешь, что получаешь самое
большое удовольствие не от того, что делаешь ей сам, а от того, что она дает
тебе. Удивительно, Бенджамин. Порой я просто не могу понять, куда все
подевалось — яблоневые сады, дикая земляника и крохотные спаленки в
голубой рассветной дымке.
Арман откинулся на спинку стула, а стакан выскользнул из его руки и упал на
пол, но доктор не слышал звон разбившегося стекла.
Доктор Бенджамин Саутуорт тихонько плакал.
Глава девятая
Вскоре после того, как Анжелика Бержерон отпраздновала свой восьмой день
рождения, доктор Саутуорт начал всерьез беспокоиться о своем друге Армане.
Он уже давно предупреждал Армана о последствиях пьянства, но тот только
смеялся. — Бенджамин, — говорил он. — Чья бы корова
мычала, а твоя... Ты же сам обожаешь заложить за ворот. — С двумя
большими отличиями, — серьезно отвечал доктор. — Я никогда не
пью днем, а вечером начинаю пить только на сытый желудок. — Ты просто
переводишь добро, мой друг, — говорил Арман. — Любому известно,
что ничего не может сравниться с глоточком славного виски натощак. —
Верно, — согласился доктор. — Но и с ударом по твоей печени тоже
ничего не сравнится. — Ты несешь вздор, словно выжившая из ума
старуха, — холодно ответил Арман. — Как будто на твоем месте
сейчас Моника.
Несколько раз случалось даже так, что доктор отказывался составить компанию
Арману в выпивке. Но даже это не помогало. В таких случаях Арман либо
приходил к другу и пил в одиночку, либо уже напивался вусмерть в Хаббарде,
тогда доктору приходилось ехать за ним и отвозить домой.
Доктор начал замечать, что на щеках Армана появляются тоненькие синие вены,
изломанные, как паучьи лапки. Порой Арман прижимал руку к правому боку, а
потом с болезненной гримасой отдергивал — доктору становилось страшно.
— Послушай, Арман, — сказал он как-то вечером, — что, если
мне тебя обследовать хорошенько? Выглядишь ты ужасно.
Арман ударил стаканом по столу. — Предоставь мне самому заботиться о
своем здоровье, — выкрикнул он. — Когда мне понадобится врач, я
пошлю за тобой. А сейчас я просто пришел к тебе в гости, запомни!
Арман стал прибавлять в весе. Причем вовсе не так, как толстеют от
систематического переедания. Он заметно размяк, обpюзг и с каждым днем ему
становилось труднее и труднее заставлять себя отправляться в пекарню, даже
на один час. — Теперь ты походишь на свинью еще больше обычного,
— заявила Моника. — Ты только посмотри на себя. Ты уже не можешь
застегнуть брюки, да и воротнички тебя душат. — Душат меня уже давно,
Моника, — ответил Арман. — И воротнички тут ни при чем.
По утрам, когда Арман просыпался, сердце его так колотилось, что было трудно
дышать и ему приходилось брать в кулак всю свою волю, чтобы спуститься и
налить себе виски. В конце концов он стал с вечера прятать бутылку под
кровать, чтобы утром оставалось только протянуть руку. — Это мне
вместо будильника, — говорил Арман сам себе. — Чтобы легче было
продирать глаза по утрам.
Когда Моника впервые нашла бутылку, она так рассвирепела, что Арман всерьез
подумал, не хватит ли ее удар. — Неужели тебе мало, что ты поглощаешь
свое пойло по всему дому? завопила она. — Теперь ты уже носишь эту
мерзость в нашу спальню! — А что такого особенного в нашей спальне?
— спросил Арман. — Или ты превратила ее в священный алтарь
вечной целомудренности?
Он приподнял бутылку над головой. — Предлагаю тост, —
провозгласил Арман. — За любовный акт. Подойди ко мне и помоги мне
осуществить этот акт, моя святая, самая чистая в мире дева. — Ты пьян!
— крикнула Моника. — Еще ногу не высунул из постели, а уже пьян
как свинья. — О Боже, — тихо произнес Арман. — Боже,
помоги мне.
Моника подбежала к нему, выхватила из рук бутылку и, подскочив к окну,
принялась выливать виски. — Свинья! — вопила она, не переставая.
— Свинья! Свинья! Свинья!
Арман даже не ожидал, что может еще двигаться с такой быстротой. В три
прыжка очутившись у окна, он вырвал у Моники наполовину опустошенную
бутылку, а другой рукой так толкнул жену, что она отлетела назад и навзничь
опрокинулась на пол. — Если ты еще раз так сделаешь, бессердечная
дрянь, я убью тебя!
Моника лежала на полу, уставившись на него ненавидящим взором. — Вот
значит как, сказала она, обретя дар речи. — Мало того, что ты меня
обесчестил, опозорил, так теперь ты бьешь меня. — Тебя давно следовало
бить, — сказал Арман. — Тогда, возможно, сейчас бы это не
понадобилось.
Моника забарабанила кулаками по полу. — Какой же ты мерзавец! —
закричала она. — Грязный, вонючий мерзавец!
Арман приложился к бутылке, потом сказал: — Вставай, Моника. На полу
могла затеряться пылинка; ты испачкаешься. — Убирайся вон! —
завопила она. — Вон из моей комнаты! Вон из моего дома! Арман
переступил через нее и направился к двери. — С радостью, моя дорогая.
— Убирайся! — вопила она. — Убирайся к своей шлюхе и
напивайся в ее спальне!
Арман медленно обернулся. — Что ты сказала? — Сам знаешь!
— запальчиво выкрикнула Моника. — Весь город знает о твоей
шлюхе, которую ты содержишь в Хаббарде. Об этой пробляди, которая продается
тебе за квартирную ренту и несколько рюмок виски. — Значит, тебе это
известно, — сказал Арман и улыбнулся. — С самой первой минуты.
Ты даже любовницу толком завести не можешь. Весь город про тебя говорит.
Арман вздрогнул. — Моя девочка? — спросил он. — Она тоже
знает?
Моника поднялась с пола и принялась отряхивать юбку. — Нет еще,
— сказала она и злорадно улыбнулась. — Но скоро узнает. Можешь
на сей счет не волноваться.
Арман, сжав кулаки, шагнул к ней, и Моника отшатнулась, увидев его
перекошенное лицо. — Если ты когда-нибудь расскажешь об этом Анжелике,
я тебя убью, пообещал Арман. — Поверь мне, Моника. Я задушу тебя
голыми руками!
Моника протиснулась мимо него к двери. — Не смеши меня, сказала она.
— Ты уже дважды за утро пообещал убить меня, но в тебе не осталось
силы даже чтобы убить муху. Тебя хватает теперь лишь на то, чтобы поднести
ко рту бутылку.
Арман поставил бутылку на маленький столик. — Зря ты так в этом
уверена, Моника, — сказал он.
Они стояли и пожирали друг друга взглядом, когда снаружи из-за двери
послышался топот маленьких ножек. — Папа! — донесся голосок
Анжелики. — Папа, ты там? Мне пора в школу.
Моника не шевельнулась, не сводя с него взгляда. Арман шагнул к двери.
— Вот видишь, — злобно прошипела Моника. — Ты не просто
свинья и пьянь. Ты еще и трус.
Арман расправил плечи, но не посмотрел на Монику. — Я здесь, моя
милая! — позвал он. — Заходи.
По мере того как текло время, Арман Бержерон оставался трезвым все реже и
реже, пока дело не дошло до того, что он был трезвым лишь, когда увозил с
собой Анжелику. Да и то не вполне трезвым. Да, он старался держать себя в
руках, не срыгивать, не терять равновесие и нормально разговаривать, но
отлучки в туалет становились все чаще и чаще. И еще он всегда просыпался
раньше Анжелики и старался напиться впрок, зная, что днем сделать это ему
будет труднее.
Однажды вечером, когда Анжелике шел уже двенадцатый год, Арман пришел домой
к доктору Бенджамину Саутуорту и напился у него до бесчувствия. Доктор
уложил его на кушетку, расстегнул ему брюки, задрал рубашку и хорошенько
осмотрел. Живот Армана сразу рассказал доктору обо всем. Крупные, синие,
переплетенные вены он прочитал как дорожную карту, а потом прощупал печень,
которая местами была твердой, как старый сапог. Доктор не стал дожидаться
пробуждения Армана, а сделал то единственное, что подсказывала ему совесть.
Он отправился прямиком к Монике. — Что вам угодно? — холодно
спросила Моника, пригласив его в гостиную, — Армана дома нет. —
Я знаю, — ответил доктор. — Я пришел, чтобы поговорить с вами.
— Я вас слушаю. — Моника. Я прекрасно понимаю, что мы с вами
никогда не были близкими друзьями, — начал он. — Но сегодня я
пришел как друг.
Моника не ответила, продолжая стоять, скрестив на груди руки и выжидая. И
внезапно доктору Бенджамину Саутуорту стало ясно, какую жизнь вел его друг
Арман. Эта женщина была сделана из камня. В ней не было ни тепла, ни
сострадания и уж тем более — прощения. — Арман скоро умрет,
— без обиняков сказал он, надеясь этой жестокой прямотой пробиться
сквозь ее железную оболочку.
Моника и бровью не повела. — От чего? — сухо спросила она.
— Что его гложет? — Цирроз печени. — Доктор, —
спокойно сказала Моника, — мне неинтересно слушать ваши врачебные
словечки. — Объясните мне по-человечески — отчего он умирает?
— От спиртного, — ответил доктор. — Виски, выпивка,
называйте, как хотите. Это его и убивает. — А вас это удивляет,
доктор? — спросила Моника, улыбаясь уголком рта. — Меня же
удивляет другое: если дело и правда в спиртном, почему Арман еще до сих пор
жив? — Все дело в том, что он слишком много пьет и слишком мало ест,
ответил доктор. — Если он навсегда не покончит со спиртным, он умрет.
— Извините, но вы меня запутали, — сказала Моника. — Что
вы от меня-то хотите? — Вы должны заставить его отказаться от
пьянства, — сказал доктор. Он должен больше есть. Прежде чем идти к
вам, я составил ему диету. Я оставлю ее вам. Он должен неукоснительно ей
следовать. — Сядьте, доктор, — пригласила Моника самым любезным
тоном, на который была способна. — Теперь скажите: говорили ли вы обо
всем этом Арману? — Пытался, тысячу раз должно быть. Сами же знаете,
какой он упрямец. Он только смеется и говорит, чтобы я не вел себя, как
старуха. — Вот вам и ответ, — сказала Моника. — Если он не
слушает вас, почему вы считаете, что он послушается меня? — Вы его
жена. — И что из этого? Я пыталась заставить Армана отказаться от
спиртного с того самого дня, как вышла за него замуж. Сами знаете, это
совершенно бесполезно. Он глух к мольбам, просьбам и увещеваниям. У него вся
семья такая. — Мне нет дела до его семьи, — сказал доктор.
— Для меня важен только сам Арман. — Помню день нашей свадьбы,
— продолжала Моника, словно не слышала его. — Все пьяные в дым.
Его дед, отец, братья и мужья его сестер. Не удивилась, если бы узнала, что
и женщины в этой семейке пьют. Но Арман был хуже всех — он был как
животное. — Это же в прошлом, — напомнил доктор. — А
теперь мы должны помочь ему. — Повторяю свой вопрос, доктор. Чего вы
от меня хотите? — Я поговорю с ним снова. Я повторю ему то, что сказал
вам, а потом вы начнете о нем заботиться. — Что значит "начнете"?
— возмутилась Моника. — Я всю жизнь о нем забочусь. Я стираю и
глажу его одежду, вовремя подаю еду. — Она пожала плечами. —
Разве я виновата, что он не хочет есть? Нет, доктор Саутуорт. Я делаю для
своего мужа все, что в моих силах. Больше мне нечем ему помочь. — Но
вы должны! — выкрикнул доктор. — Черт возьми, неужели вы не
понимаете, что я пытаюсь втолковать вам? Он умрет, если вы ему не поможете.
Вы хоть это понимаете? Если ничего не изменится, он и года не протянет.
Моника вытаращилась на него. — Теперь начните снача
...Закладка в соц.сетях
