Жанр: Любовные романы
Нет Адама в раю
...... — Анжелика!
— позвала мать. — Иди мыть руки.
Анжелика почувствовала, как к горлу подкатил комок, а в глазах запершило.
— Да, верно, — подтолкнул ее Арман. — Вымой руки и
возвращайся, потому что мне не терпится рассказать тебе о чудесном
изобретении. — О каком, папочка? — глаза Анжелики широко
раскрылись. Она уже забыла про навернувшиеся слезы. — О, —
сказал Арман, — это замечательное изобретение, о котором я имею право
рассказать только маленьким девочкам, которые носят имя Анжелика и у которых
очень, ну очень чистые руки. — Он умолк и посмотрел в загоревшиеся
глаза дочери. — Но я, так и быть, чуточку подскажу. Это изобретение
имеет отношение к транспорту. — Машина! — закричала девочка,
захлопав в ладоши, и радостно запрыгала. — Анжелика, — со
вздохом сказала Моника. — Ну почему ты никогда не слушаешься свою
мать? Я же сказала тебе — иди мыть руки. Немедленно! — Да,
маман. — Ты не успеешь, — сказала Моника, глядя, как Арман
направился в столовую к шкафчику, в котором стояла бутылка виски. — Мы
уже садимся ужинать. Умывайся быстрее. — Успею, — ответил Арман.
— На это много вермени не требуется. — Разумеется, —
бросила Моника.
После слов Моники резиновая нить снова натянулась. Анжелика испугалась
— а что будет, если резинка не выдержит и лопнет? Ей стало так
страшно, что она повернулась и со всех ног бросилась в ванную.
Вряд ли это получилось у нее осознанно, но с той поры Анжелика ни разу не
говорила матери, что чувствует папин запах. Более того, она стала вообще
редко разговаривать с матерью. Жизнь с матерью сводилась к чистой одежде,
убранным комнатам и достаточно обильной, хотя и довольно однообразной еде
— причем сама Анжелика ни в чем этом матери не помогала.
Моника без конца твердила: — Ты не должна портить руки. Настоящую леди
можно сразу узнать по рукам. Не хочу, чтобы кто-нибудь упрекнул меня в том,
что я вырастила не настоящую леди.
Или: — Жить в грязи грешно. Наш Создатель сотворил тело как храм для
души. А можешь ты вообразить себе грязную церковь? Нет. То же самое и с
людьми. Грязнуля живет во грехе и противится воле Господней.
Бесед у матери с дочерью не получалось. Когда Моника говорила, Анжелика
слушала ее вполуха. Стоило ли слушать, если мать все равно никогда не
говорила ничего путного. Все разговоры сводились к их дому или бабушке
Генриетте, или к новым платьям, которые Моника собиралась сшить Анжелике все
это казалось девочке ненужным и скучным.
Незадолго до своего дня рождения — ей должно было исполниться
двенадцать — Анжелика проснулась ночью от боли и ощущения, будто она
погружена во что-то липкое. Девочка зажгла свет, откинула одеяло и с ужасом
увидела, что ночная рубашка и простыни мокрые от крови. Анжелика бросилась
вниз, оглашая дом криками, а мать, только взглянула на нее, отвернулась с
гримасой отвращения. — Пришло, — вздохнула Моника. — Что
со мной случилось? — давясь от слез, выкрикнула девочка, но мать даже
не повернулась. — Иди и вымойся, как следует, — брезгливо
процедила она. — Но я умираю! — крикнула Анжелика.
Охваченная ужасом, она не помня себя бросилась вон из дома и помчалась, не
чуя под собой ног к дому доктора Бенджамина Саутуорта, где, как она знала,
был Арман. Взбежав на крыльцо, она забарабанила кулачками по двери: —
Папа! Папа!
Арман открыл дверь сам, из-за его спины выглядывал доктор. — Что за
чертовщина! — невольно вырвалось у Армана. Не веря своим глазам он
уставился на распростертую на крыльце дочь. — Что случилось?
Он подхватил ее на руки. — Я умираю, папочка, — пролепетала
сквозь слезы Анжелика. — Дьявольщина! — прохрипел доктор
Саутуорт.
Но Анжелика его не слышала. Она обхватила ручонками папину шею и прижалась к
его теплой щеке. Раз ей суждено умереть, она умрет в отцовских объятиях.
— Не бойся, малышка, ты не умираешь, — сказал доктор Саутуорт.
Мужчины обмыли девочку, а потом доктор Саутуорт сходил и принес ей одну из
собственных ночных рубашек. — Вот, одень это, Анжелика, —
ласково произнес он. — А твою грязную старую рубашку мы просто
выбросим. — Нет, — возразил Арман. — Она вовсе не грязная.
Ничего необычного не случилось.
Вот как Анжелика Бержерон узнала про менструальный цикл. Она сидела на
коленях у отца и слушала во все уши. Две таблетки аспирина уняли ее дрожь, а
несколько капель бренди в стакане с теплым молоком, который заботливо
подставил ей отец, погрузили Анжелику в дремоту. Она уже почти спала, когда
в комнату вошла Моника.
Она подняла с пола окровавленную ночную рубашку дочери и накинулась на мужа.
— Что вы с ней сделали?
Анжелика не открывала глаз, но от нее не ускользнул холод в голосе отца.
— Мы рассказали ей о том, что должны были давным-давно объяснить.
Моника взяла стакан с остатками молока и принюхалась. — Так я и
думала, — сказала она. — Вы со своим пьяницей-дружком решили
споить мою дочь. Анжелика! Просыпайся. — Моника. — Арман даже не
повысил голос, но Анжелике показалось, что он кричит. — Замолчи!
Анжелика услышала, как мать охнула. — Если у тебя самой какие-то
идиотские представления о том, какой должна быть женщина, это не значит, что
тебе дозволено портить ребенка. Я этого не потерплю. Уж можешь мне поверить.
— Как ты смеешь разговаривать со мной таким тоном? — взвилась
Моника. — Ты не у себя в пекарне! — Я обращаюсь к тебе, Моника,
— продолжал Арман все тем же ровным голосом. — Я не позволю тебе
испортить жизнь моему ребенку. — Твоему ребенку! — вскричала
Моника. — А я, по-твоему, уже и не мать? — Мать, конечно,
— кивнул Арман. — Хотя и против собственной воли.
Он закутал прикидывавшуюся спящей Анжелику в свое пальто и на руках отнес ее
домой и уложил в постель. — Можешь открыть глаза, малышка, —
сказал он, склонившись над дочкой. — Она внизу.
Анжелика улыбнулась, а Арман погладил ее по волосам и поцеловал. —
Спи, моя милая, — сказал он. — Завтра поговорим.
Вскоре Арман рассказал дочери о том, чем различаются мужчины и женщины, и
как появляются на свет дети. Он не скрывал от Анжелики ничего, но говорил
так бережно и доверительно, что девочка прониклась к нему всей душой. Когда
они беседовали, Арман разговаривал с ней, а не просто говорил или обращался
к ней, он умел слушать дочку так, словно ему и впрямь важно было узнать ее
мнение, посоветоваться с ней. Иногда затевали беседы на серьезные темы, но
чаще придумывали веселые забавы, которые тщательно скрывали от матери.
Некоторое время назад доктор Саутуорт приобрел машину, которую Моника
панически боялась и ненавидела. А вот для Армана, которого доктор обучил
езде на новом автомобиле, и для Анжелики эта машина была не просто средством
передвижения. В их играх она представлялась то колесницей Бен-Гура, то
крыльями богов, а то и ковром-самолетом. — С тех пор как доктор обучил
тебя водить этот драндулет, у меня нет ни минуты покоя, — ворчала
Моника. — Я не хочу, чтобы Анжелика каталась с тобой. Это опасно, и в
машине грязно.
Кончилось тем, что Арман и Анжелика перестали разговаривать об автомобиле
при Монике. Но иногда после ужина Арман брал дочь за руку и спрашивал:
— Не хочешь немного прогуляться перед сном?
И они с Анжеликой спешили к дому доктора Саутуорта, где их ждала
замечательная машина. Они долго катались по мощеным улочкам Эймити, и
Анжелике казалось, что она птичка, которая порхает в поднебесье. Она только
мечтала, чтобы это никогда не кончилось. — Не беспокойся, малышка,
— говорил ей Арман, когда прогулка подходила к концу. — Потом
будет еще лучше, обещаю тебе.
Лучше становилось, когда Арман выходил из глубокого запоя — именно
тогда он возвещал, что чувствует себя могущественнее, чем президент
Соединенных Штатов и король Англии, вместе взятые.
Тогда они с Анжеликой отправлялись в поход или даже куда-нибудь уезжали.
Чаще всего на несколько часов, иногда на целый день, а несколько раз —
о, как это было чудесно! — на весь уик-энд. К двенадцати годам
Анжелика успела уже повидать Бостон и даже побыать в Провиденсе —
никто из детей, что посещали городскую школу Эймити, не мог похвастать тем
же. Ночевала Анжелика в гостинице и завтракала в постели, в то время как
отец читал ей вслух газету и постоянно смешил, разговаривая разными
голосами.
Он купил ей бархатное пальмишко с бархатной же муфтой, и Анжелика, вышагивая
рядом с отцом, чувствовала себя первой дамой в Бостоне. Обедая в гостиничном
ресторане, она ела такие волшебные яства, как салат из свежих фруктов со
взбитыми сливками, яблочный пирог "а ля мод" и даже кофе со сливками и двумя
кусочками сахара, в то время как ее отец заказывал и поглощал невозможную
гадость вроде сырых устриц. — Устрицу нужно жевать, —
назидательно говорил Арман, запихивая в рот отвратительного вида комок,
— не глотать целиком. Вот. Попробуй, как я.
Но у Анжелики ничего не выходило, и Арман заботливо подносил ей ко рту
салфетку, чтобы девочка могла незаметно для окружающих выплюнуть
недожеванную устрицу.
О, папочка, — как-то раз сказала Анжелика, — как мне не хочется
возвращаться домой. Как жаль, что мы не можем переехать в Бостон и остаться
жить в этой гостинице. Только вдвоем — ты и я.
Арман Бержерон жевал, не отрывая голову от тарелки, и почувствовал
неимоверное облегчение, когда к их столику подошел официант. — Хотите
еще кофе? — спросил он. — Да, будьте любезны, — с важным
видом кивнула Анжелика.
Дважды отец возил ее на Атлантическое побережье. В первый раз Анжелика
испугалась, потому что никогда прежде не видела океан, который оказался
вблизи куда более бескрайним, холодным и бурным, чем на картинках. Но во
второй раз ей уже понравилось. — Как здесь здорово, папочка! —
воскликнула она.
Арман расхохотался. — Знаешь, что мне больше всего нравится в океане?
— спросил он. — То, что он существует сам по себе. Он может
реветь или нежно накатывать на берег. Он может приласкать или убить, в
зависимости от настроения, и никто на свете не в состоянии ему помешать.
Оба раза они ездили на побережье зимой, потому что Арману не нравилось,
когда летом пляжи заполняли шумные людские толпы, а на золотистом песке
валялись бесчисленные пакетики и недоеденные сандвичи.
Монику, похоже, не слишком интересовало, где проводили время отец с дочерью,
и она почти не задавала вопросов. — Представляешь, маман, мы обедали в
ресторане, — сказала Анжелика. И я заказала настоящий салат. —
Замечательно, — отвечала Моника. — А что заказал твой папа?
Анжелика понимала, какого ответа ожидала от нее мать. Она хотела услышать,
что Арман ничего не ел, а целыми днями напролет пьянствовал. —
Устрицы, — ответила она. И спросила: — А тебе нравится мое новое
пальто, маман? — Ну, разумеется, — вздохнула Моника. — Оно
такое дорогое и совершенно непрактичное. Бархат моментально снашивается.
Зачем она так вздыхает? — думала Анжелика. Никто ведь не мешал ей
поехать вместе с нами. Она же сама захотела остаться дома.
Арман и в самом деле ни разу не увозил из дома Анжелику, не предложив Монике
составить им компанию. Но у Моники всегда был припасен подходящий ответ.
Нужно было гладить белье или стирка навалилась; паркет давно не полирован
или нужно закончить платье для девочки.
Правда, раз или два, Моника ездила с ними, но заканчивались такие вылазки
плачевно. В Бостоне Моника упиралась и не хотела идти на площадь кормить
голубей. Цены в ресторанах были непомерно высоки, а дома она готовила куда
вкуснее и уж несравненно дешевле. В поезде шумно и грязно, да и эти ужасные
мужчины в последнем купе пьют спиртные напитки. Она устала и ноги гудят.
Когда отходит следующий поезд до Эймити? Да и вообще, что вы нашли в этом
дурацком Бостоне? Грязный мерзкий город.
Когда отец сказал об очередной поездке, Анжелика затаила дыхание. —
Моника, — сказал он. — В следующую субботу я хотел бы съездить в
Бостон. Ты поедешь со мной? — Нет. У меня слишком много дел. К тому
же, глупо выбрасывать на ветер столько денег.
И Анжелика тихонько задышала, стараясь, чтобы никто не заметил, как она
рада. — Ну а ты, мой ангел? — О, да, папочка! Я очень хочу
поехать!
Анжелике не казалось, что в этих поездках отец пьет больше или меньше, чем
дома. Она знала, что в тех случаях. когда они уезжали с ночевкой, папа
всегда клал в чемодан несколько бутылок, но никогда не придавала этому
особого значения. Арман никогда не пил на людях, тем более с ней, в обществе
юной леди.
А вот в гостиничном номере он частенько прикладывался к бутылке, да и по
дороге, когда они ехали в поезде, наведывался в туалет куда чаще, чем
следовало бы. Иногда во время прогулок он доставал из заднего кармана брюк
свою любимую серебряную фляжку и отпивал из нее, но это случалось только,
когда вокруг не было ни души.
Однако Моника не выдержала и спросила Анжелику прямо в лоб, пьет ли Арман,
когда уезжает с дочерью из дома. — А почему ты спрашиваешь, маман?
— поинтересовалась Анжелика. — Почему? — переспросила
Моника. — Да потому, что это противозаконно, вот почему. Отвечай мне.
Анжелика не могла скрыть удивления. — Что ты называешь
противозаконным? — То, что сказала, — ответила Моника, с трудом
сдерживая нетерпение. — В этой стране пить спиртное противозаконно. На
то есь так называемый сухой закон, нарушать который — большой грех.
— А когда папа пьет здесь или в доме доктора Саутуорта, это тоже грех?
— Да, но тогда по крайней мере его не видят чужие люди. Ответь же мне:
выпивает ли папа, когда вы с ним уезжаете?
Анжелика посмотрела матери прямо в глаза. — Нет, — твердо
сказала она.
Насколько могла вспомнить Анжелика, в тот раз она впервые намеренно солгала
одному из своих родителей.
Пить, конечно, противозаконно и грешно, думал порой Арман, когда его мучала
совесть, но ведь должна же быть в жизни хоть какая-то отдушина, черт возьми.
Какое-то тепло, доброта, сучувствие, женская ласка, наконец. Если
потребность в этом свидетельствует о слабости натуры, значит — он
слабак, поскольку не раз пытался без всего этого обойтись, но так и не
сумел.
Вначале Арман надеялся, что жизнь их исправится, когда Моника забеременеет.
По мере того, как будет приближаться время родов. Ведь и его собственная
мать, которая, забеременев, делалась невыносима, затем преображалась; вдруг,
время сотворит такое же чудо и с Моникой. Но чуда не случилось.
В глазах окружающих Моника была идеальной женой. Даже Арман признавал, что
по части домашнего хозяйства равной ей не было. Дом всегда блестел чистотой,
а еда, хотя и не слишком разнообразная, была достаточно вкусной и обильной.
Но иногда во время трапезы Арман вспоминал застолья своей матери Берты,
чудесный чесночный запах, острое пощипывание соусов и подлив. Моника не
любила никаких приправ.
Она уверяла, что от них портится желудок, хотя на самом деле верила старым
женским байкам о том, что острые приправы повышают сексуальные аппетиты
мужчин.
Вот так и пришлось Арману привыкать к однообразной на вкус пище, и в одно
утро, опрокинув второй стакан вина, он подумал: я слишком много пью, пора бы
немного сбавить обороты. Тем не менее, он наполнил фляжку доверху, как
обычно. В конце концов, нужно же как-то продержаться до вечера. Влить в себя
хоть немного тепла, чтобы забыть о невзгодах. — Почему ты пьешь эту
гадость? — спросила Моника.
Арман примирительно поднял руку. — Мне это доставляет определенное
удовольствие, моя дорогая, ответил он.
А сам подумал: только бы избежать очередного скандала! Только бы не сегодня.
Господи, только бы не сегодня. — Удовольствие! — Моника
выплюнула это слово, словно оно обожгло ей язык. — Это все, о чем ты
только можешь думать, да? А на меня тебе наплевать! Да, плевать на свою жену
и на ее еще неродившегося ребенка. Тебе недосуг даже подумать о нас, верно?
— Ты не права, родная, — кротко ответил Арман, а сам подумал,
что, если можно придумать словечка, которое совершенно не подходило бы его
жене, да и никогда не подойдет, так это "родная". — Я только и думаю,
что о тебе и о нашем ребенке. — Не смеши меня, — хрипло
произнесла она. — Ты всегда думаешь только о себе и о своих скотских
удовольствиях.
Арман медленно налил себе на добрых два пальца чистого виски и выпил залпом,
не разбавляя. — О каких удовольствиях ты говоришь, Моника? —
спросил он. — Виски? Секс? Или и то, и другое?
Моника внезапно закрыла лицо руками. — Это не твое дело, Арман,
— сказала она. — Пожалуйста, уйди отсюда и оставь меня одну.
Армана сразу охватил стыд. Он посмотрел на поникшую голову Моники, на ее
рузбухший живот и, отставив стакан в сторону, попытался обнять ее. —
Нет. Не надо, Арман. Уйди отсюда. Оставь меня в покое. — Моника!
Моника, милая моя. Давай не будем сегодня ссориться. Позволь мне...
Моника вырвалась из его рук. — Оставь меня в покое! — завизжала
она. — Не прикасайся ко мне!
Лишь каким-то крохотным уголком мозга, не затуманенным яростью, Арман сумел
осознать, насколько захлестнул его гнев. Гнев стучал в висках, пульсировал в
жилах, но более всего распирал стиснутые кулаки, и это испугало Армана. Ему
уже приходилось испытывать такое. Еще до того, как он затеял драку в салуне,
до того, как завербовался в армию и до того, как едва не сломал челюсть
одному из своих братьев. Арман понял, что готов ударить жену.
Он заставил себя отвернуться, но, если он сумел обуздать гнев в кулаках, с
языком Арману совладать не удалось. — Я ухитрился жениться на самой
вздорной, взбалмошной и холодной, как рыба женщине во всем этом чертовом
мире!
Моника рванулась к двери. Арман хотел было ухватить ее за руку, но
промахнулся. Моника взбежала по лестнице наверх и, влетев в спальню,
попыталась хлопнуть дверью перед носом Армана, но Арман успел подставить
ногу. — Ничего не выйдет, — сказал он. Я уже сыт по горло твоими
выходками. Тебе это больше с рук не сойдет.
Моника не плакала. Повернувшись к нему спиной, она смотрела в окно, стройная
и высокая, и Арман на мгновение подумал, что, глядя на нее со спины, никто
не сказал бы, что она на сносях. Он смотрел на нее и чувствовал, как гнев
постепенно вытесняется пустотой. Не зная, что делать с руками, он засунул их
в карманы брюк и уставился на ковер, жалея, что не может выпить. —
Моника?
Она не повернулась и не ответила. — Давай просто сядем и спокойно
поговорим вместо того, чтобы бегать друг за другом по дому, словно детишки,
играющие в прятки.
Арман попытался вложить в голос всю неизрасходованную нежность и ласку.
Не поворачиваясь, Моника ответила: — Будь в тебе хоть капля здравого
смысла, ты бы уже давно понял, что нам с тобой не о чем говорить. —
Хорошо, хорошо, — произнес Арман. — Но, Моника, я же пытаюсь
понять. Я знаю насколько для тебя это тяжело...
На сей раз Моника повернулась. — Ах, какой ты добрый, —
язвительно заговорила она. — Херувимчик ты мой! — Оставь,
Моника, прошу тебя. — Арман вынул было руки из карманов, но
почувствовав новый приступ гнева, засунул их обратно. — Я знаю, как
трудно женщине дается беременность. Но вскоре этому придет конец, а пока мне
бы не хотелось, чтобы ты вымещала все обиды на мне. Я готов помочь тебе чем
только можно, но будь я проклят, если смогу снести такое отношение, как
сейчас. — Я, я, я, — заговорила Моника. — Ты только о себе
и думаешь. Одно "я" у тебя на уме. Твое виски, твой покой, твое терпение,
твоя жизнь — то, что тебе хочется.
Задрав голову, она быстро прошагала мимо Армана и вышла из спальни. —
Подожди, — окликнул он.
Моника, не останавливаясь, спустилась по лестнице и прошла на кухню. Арман
последовал за ней. Он пытался сглотнуть, но в горле застрял комок и ему
одуряюще хотелось выпить. — Послушай... — снова начал он.
— О, Господь всемогущий! — воскликнула Моника. — Ты
отстанешь от меня или нет? Одевайся и иди на работу. Ты и так уже
опаздываешь.
Не в силах больше терпеть, Арман быстро прошел в столовую к заветному шкафу
и налил стакан виски. Сделав пару глотков, он вернулся на кухню, держа в
руке стакан, наполовину наполненный золотистой жидкостью. — Понимаешь,
Моника, — заговорил он, ощущая, как благодарное тепло разливается по
жилам, — у тебя есть один недостаток. Очень серьезный. — У тебя
тоже есть один недостаток, — сказала Моника. Она смерила его взглядом
и брезгливо отшатнулась, словно опасалась испачкаться. — Он
заключается в том, что ты совершенно омерзителен.
Ярость снова захлестнула его, застучала в висках. Арману хотелось
наброситься на Монику, схватить и лупить по щекам до тех пор, пока голова не
отвалится. Или швырнуть через всю комнату. Вместо ответа он поднес к губам
стакан и опорожнил его. — Тебе не удалось меня провести, Арман
Бержерон, — не унималась Моника. — Остальным-то ты сумел пустить
пыль в глаза, но не мне. Я знаю тебя как облупленного. Сразу раскусила. Ты
родился омерзительным и таким же подохнешь! — Тогда какого черта ты
вышла за меня? — выкрикнул Арман.
Голос Моники прозвучал тихо и спокойно. — Потому что так хотела моя
бабушка, — сказала она. — Потому что я не становилась моложе и
мне был нужен муж. Потому что я была такая дура, что надеялась со временем
сделать из тебя приличного человека. Я надеялась, что в хорошем доме и в
семье ты вылезешь из привычной грязи. Я надеялась, что буду тобой гордиться,
а вместо этого мне даже стыдно показать тебя своим родным из Ливингстона.
Да, я в тебе жестоко ошиблась, но ты не рассчитывай, что, если я уж
оказалась в западне, то я буду валяться в грязи вместе с тобой. — Это
ты оказалась в западне? — выкрикнул Арман. — Ты? В жизни не
слышал подобного вздора! — Да, — голос Моники сорвался на визг.
— Да, я в западне. — Она прижала кулачки к животу. — Ты
только посмотри на себя. Только посмотри. Почти всегда пьян или же
пьянствуешь со своими мерзкими дружками, пока я прозябаю одна в доме,
который тебе бы не видать как своих ушей, если бы не деньги моей бабушки, в
занюханном городке, где мне все противно, но откуда я не могу уехать, потому
что мне стыдно показать тебя своим родным. Я в западне, потому что вынуждена
носить в своем чреве нежеланного ребенка, зачатого из-за твоего скотского
пьянства. И не надейся, что я забуду об этом хоть на минуту. И не моли меня
о прощении, потому что я тебя никогда не прощу. Ты за все заплатишь. До
своего последнего вздоха заплатишь.
Арман осторожно поставил стакан на стол, натянул пальто, остановился прямо
перед Моникой и посмотрел на ее искаженное лицо. — Будь проклята,
Моника, — сказал он. Чтоб тебе гореть в геенне огненной!
С рождением Анжелики ничего не изменилось. А кое в чем даже ухудшилось,
поскольку до того, как ребенок появился на свет, Арман мог хотя бы мечтать о
том, чтобы сбежать. Правда, такие мысли закрадывались в его голову лишь по
ночам, в особенности после крепкой выпивки.
Почему бы мне не удрать?
Но нет. Бержероны не из тех, кто бросают на произвол судьбы беременных жен.
Хотя Моника не пропадет. Кто угодно, но только не Моника. Пока у нее есть ее
дом и вдосталь чистящих средств, она будет довольна и счастлива.
Я мог бы вернуться домой на ферму. А ей посылать деньги.
Мне бы не пришлось больше ни видеть ее, ни слышать ее проклятья и ощущать ее
ненависть.
Я бы ушел, чтобы никогда не возвращаться.
Но в тот вечер, когда доктор Саутуорт протянул Арману орущий розовато-
золотистый комочек — Анжелику, — Арман понял, что никогда больше
мысли не допустит о побеге. Улыбнувшись смоpщенному личику дочурки, Арман
подумал, что отныне навеки связан с Моникой невидимыми узами — любовью
к прелестной малютке. — Нам несказанно повезло, Арман, —
рассказывал потом доктор Саутуорт. — Чудо, что роды прошли
благополучно. С ними обеими все будет в порядке, но Моника больше не сможет
иметь детей. — Спасибо тебе, дружище, — отвечал Арман, целуя
дочурку в нежную щечку. —
...Закладка в соц.сетях
