Жанр: Любовные романы
В порыве страсти
...глядами давно ушедших Кёнигов и тщетно пытались делать вид, что ничего не
произошло.
Элен все еще ощущала во рту привкус вчерашней ночи и не могла проглотить ни
кусочка.
Я больше так не могу
, — думала она. Сидевший напротив нее
Чарльз катал хлебный шарик, Бен склонился над своей тарелкой и механически
жевал яичницу с беконом, стараясь ни с кем не встречаться глазами. Джон с
Джиной сидели рядом, есть они явно не хотели, но и не разговаривали.
Как на
поминках, — подумала Элен. — Да так оно по сути и есть — мы
услышали смертный приговор и теперь ждем, когда Кёнигсхаус умрет
. Было еще
рано, но солнце уже светило в окна. Внезапно ей стало нечем дышать.
Один лишь Филипп был полон энергии. Он, как всегда, сидел во главе стола, на
своем огромном резном стуле, напоминавшем трон, и, несмотря на вчерашние
излишества, в огромных количествах поглощал яичницу с беконом, жареный хлеб
и тосты, запивая все это бесчисленными чашками специально для него
приготовленного кофе — черного, горячего и ужасно крепкого.
— Хороший кофе, Роза! — похвалил он экономку, когда та обходила
гостей. Вслед за ней с надутым видом тащилась Элли. — Принеси-ка и
остальным хорошего горячего кофе, сегодня их желудкам без него не обойтись.
Элли, каждому еще по чашечке!
— Конечно, мистер Филипп!
Элли улыбнулась кошачьей улыбкой и бросилась исполнять приказание. Роза
отдала бы жизнь за Филиппа, но она не станет вмешиваться в игры белых людей
и уж тем более не допустит, чтобы бесполезная вертушка возвысилась таким
бессовестным образом.
— Только хозяину, Элли! — твердо произнесла она и обернулась к
Филиппу: — Оставьте их в покое, мистер Филипп, подумайте лучше о себе. Что
вы еще хотите?
Элли отступила, сердито сверкая глазами и не оставляя попыток снова привлечь
внимание хозяина. Однако Филипп остался к ним глух.
— Что угодно, лишь бы не выпасть с голоду из седла! — рассмеялся
он. — Сегодня последний перегон! Две тысячи голов находятся в дне пути
отсюда, осталась лишь одна ночь вне дома. К вечеру мы доведем их до водопоя
у Чертовой Скалы, а завтра погрузим на машины и отправим. Еще один удачный
сезон для
Кёниг Кеттл
! А в результате — и для
Кёниг Холдингз
, не так
ли? — насмешливо произнес он, обращаясь к Бену. Тот пришел в
замешательство, а затем миролюбиво заметил:
— Фил, ты же знаешь, все не так просто. Если рассматривать состояние
наших дел в целом, это вопрос...
— Вопрос, вопрос, — грубо перебил его Филипп. — Приятель, я
плачу тебе не за вопросы, а за ответы!
Чарльз глубоко вздохнул, наклонился вперед.
— Послушай, ты можешь кричать сколько хочешь, но это ничего не изменит!
Мы больше не можем содержать и ферму, и все остальное. — Он бросил
взгляд на Джона. — Признаюсь, и этот дом, и скот значат для меня
гораздо меньше, чем для вас, друзья, — его глаза превратились в
щелочки, — но неужели вы не понимаете, как ненавистна мне сама мысль о
продаже любой части компании?
Филипп грозно улыбнулся.
— Ненавистна, говоришь? Да ты не знаешь, что такое ненависть! Похоже,
ты уже забыл, что значит быть Кёнигом, мой маленький братец, если, конечно,
тебе было что забывать. Почему бы тебе не изменить фамилию на
Кинг
, еще
отец хотел, чтобы мы это сделали. Тогда тебе не пришлось бы притворяться,
что ты один из нас! — Он перевел дыхание. — Кёниги не продают, а
покупают землю! Мы живем на земле, черпаем из нее силу, земля — наш образ
жизни, смысл всей нашей жизни. Мы никогда не выпускаем ее из рук!
Что происходит?
— с нарастающей тревогой думала Элен. — Только вчера
Филипп говорил Джону, что Кёнигсхаус должен быть продан!
Чарльз оторопел, он не верил своим ушам. Бен отложил нож и вилку и очертя
голову бросился ему на помощь:
— Фил, заверяю тебя, на то есть веские причины...
Филипп рассмеялся ему в лицо.
— Твои заверения! Да ты увяз с головой и обделался со страху! Ну скажи
что-нибудь, приятель! Приведи хоть одну причину, почему я должен тебе
верить!
Господи боже мой, что это нашло на отца? За такое обращение могут и убить,
подумал Джон. Он решился вмешаться в разговор.
— Пап, так ты продаешь или не продаешь? Нельзя же так! Послушай, мы
должны придерживаться...
Чарльз бросил на племянника яростный взгляд.
— Не лучше ли обойтись без сосунков! Филипп, тебе придется признать,
что твой драгоценный Кёнигсхаус — всего лишь любимая игрушка. Это роскошь,
которую мы не можем себе позволить! Скажи ему, Бен!
Все взоры обратились на Бена. Тот с трудом заставил себя заговорить.
— До восемьдесят седьмого года мы могли позволить себе содержать
ферму, — с отчаянием в голосе начал он. — Однако после краха дела
шли все хуже и хуже, и теперь мы на пороге банкротства. Денег осталось
месяца на три, не больше. Либо мы продаем, либо разоряемся.
Филипп будто окаменел.
— Почему вы не сказали мне, что дела так плохи? — прошептал Джон,
он был в ужасе от всего услышанного. — Я имею право знать об этом!
Чарльз бросил на него убийственный взгляд.
— Спроси у отца, — презрительно процедил он, указывая на
Филиппа. — Он уже давно все знает. Это он должен был поставить тебя в
известность. Как сына и наследника.
— Сын и наследник... — зловеще пробормотал Филипп, но Чарльз не
обратил на это внимания и продолжал, подчеркивая каждое слово:
— Компания, которой я управляю,
Кёниг Холдингз
поддерживает на плаву
эту ферму, этого
золотого тельца
, чтобы ты мог корчить из себя героя,
Клинта Иствуда Северной Территории! Так вот, этому пришел конец!
Элен видела, что муж взбешен не на шутку.
— Не думай, что я не вижу твои маленькие хитрости, Чаз, —
проговорил Филипп довольно миролюбиво. Однако его лицо побагровело, кожа
приобрела неестественный восковой оттенок. — Я знаю, что вы замыслили!
Вы хотите продать мою землю и отправить меня на пенсию! — Его смех
больше походил на крик. — Отправить меня на свалку, к другим выжившим
из ума идиотам! Вот тогда-то вы сможете залезть в кубышку по самые локти!
Джон помертвел от страха. Что отец говорит? Он теряет свои позиции, он
проигрывает!
— Здесь не место... — перебил он Филиппа, но того уже невозможно
было остановить. Потный, свирепо колотящий кулаком по столу, Филипп более не
походил на веселого, самодовольного хозяина, каким был еще полчаса назад.
— Получите, получите все! — шипел он. — Я не собираюсь
продавать эту землю! Я получил ее от отца, а тот — от своего отца, и так до
самого Иоганна, приехавшего из Германии со своим ружьем, топором, мешком
муки и целым выводком детей, каждого из которых нужно было кормить. Как вас.
В комнате повисла гробовая тишина.
— Дети — вы все как дети! — вскричал Филипп и вдруг запнулся, явно
потеряв нить разговора. Тревога Элен все усиливалась. Это не Филипп, не тот
человек, которого я знаю. Я давно уже разлюбила его. Неужели я снова смогу
его полюбить?
Филипп потряс головой и, запинаясь, продолжил:
— Нет, не дети. Цифры! Они, видишь ли, прикидывали и так, и этак! Не в
первый раз настают тяжелые времена. Вспомните ужасные тридцатые годы! А еще
раньше — девяностые годы прошлого века, когда ферма чуть не обанкротилась в
самом начале своего существования. Время от времени дела идут из рук вон
плохо. А потом — снова хорошо! — Он обвел присутствующих безумным
взглядом. — Кто осмелится сказать мне в глаза, что я не прав? Никто,
потому что я скажу ему в глаза, что он лжет!
Тишина, казалось, длилась целую вечность. Чарльз покачал головой, откинулся
на спинку стула.
— Это твоя земля, Фил, тебе и решать, — хрипло произнес он. —
Но для того, чтобы твоя ферма продержалась еще несколько месяцев, ты
погубишь мое дело. Это я лишусь кредита и своего доброго имени, а у тебя в
любом случае останется Кёнигсхаус — даже если придется распрощаться с твоим
драгоценным скотом.
Его голос окреп, теперь в нем звучали страстные нотки. Оба брата тяжело
дышали, как во время настоящей схватки.
— Но тебе наплевать, не так ли? Тебе всегда продажи Кёнигсхауса
заставила его разом повзрослеть. Из беззаботного детства он перенесся в тот
мир холода и одиночества, где нельзя доверять даже собственному отцу. Может
быть, хоть теперь Филипп поймет, что нельзя безнаказанно играть чужими
судьбами, ведь кто-то может отплатить ему той же монетой.
— Что значит
если
? — вымученно произнес Филипп. — Конечно,
ты мой сын и наследник! Так я и написал в своем завещании. — Он снова
рассмеялся. — По крайней мере, в самом последнем!
— В самом последнем? — От Джона было не так-то просто
отделаться. — Черт возьми, и сколько их всего?
— Одно-единственное, мальчик, в котором ты — наследник. Тебе отходят и
Кёнигсхаус, и все остальное. — Тут Филипп впервые посмотрел на
Элен. — Если я умру, ферме понадобится мужская рука. Мужская, а не
женская. И это должен быть не Чарльз.
Он прекрасно знал, что держит их всех в кулаке.
— Я говорю об управлении фермой, — тихо продолжал он. — О
твердом мужском руководстве, а не совете директоров в лице матушки и
дядюшки. — Теперь в его взгляде появилась жестокость. — Управлять
фермой должен молодой человек, а не парочка уже проживших жизнь людей.
И проживших ее зря, вот что хотел сказать Филипп, — подумала
Элен. — Вот что он думает обо мне и о Чарльзе, он презирает нас, как,
наверно, презирал с самого начала
. Она заставила себя слушать дальше.
— Молодой человек, которого не растлила городская жизнь и весь тот
вздор, что Чарльз именует
бизнесом
. Который не погонится за лишним
долларом и не прельстится
блестящей возможностью вложить деньги
. —
Филипп снова посмотрел на жену. — Эн, вы с Чарльзом получите то, что
вам причитается — пожизненный доход. А Джону достанется земля и весь
капитал. Бен встревожился не на шутку.
— Но Чарльз вправе рассчитывать на большее! И жена тоже, по закону у
Элен свои права! Такое завещание можно оспорить!
Что таилось в улыбке Филиппа — нежность или презрение?
— Нет, — усмехнулся он. — Моя жена не станет оспаривать, не
так ли, Эн? У Джонно не будет никаких неприятностей. И будет так, как я
хочу!
Огромный кулак снова опустился на стол, так что зазвенела посуда. На щеках,
под темным загаром, проступил лихорадочный румянец.
— Живой или мертвый, я знаю, что лучше для Кёнигсхауса. Вот увидите! Вы
все увидите! Живой или мертвый, я знаю!
6
— Элен, он дал нам обещание. А теперь берет свои слова обратно. Джип
тяжело подпрыгивал на ухабах, и так же тяжело билось ее сердце. Воздух
струился от жары, на горизонте то появлялись, то исчезали расплывчатые
силуэты эвкалиптов. Сидевший рядом Чарльз был по обыкновению абсолютно
спокоен, однако в его голосе появились новые, угрожающие нотки.
— Ты всегда прощала его, — все та же сдержанность в голосе, —
собираешься простить и на этот раз?
Элен оторвала потную руку от руля, отбросила с лица прядь волос.
— Ох, Чарльз...
Она не отрывала глаз от дороги — ей очень не хотелось, чтобы Чарльз понял,
что с ней происходит.
— Он обещал нам доход... — выдохнула она.
— Не будет никакого дохода! — раздраженно воскликнул
Чарльз. — Даже если бы он был, это оскорбление для нас обоих. Когда
Алекс...
Элен глубоко вздохнула. Чарльз прикусил губу и начал заново:
— До рождения Джона все должно было поровну делиться между нами. Но и
потом, если помнишь, Джону отходил Кёнигсхаус, а нам с тобой — все
остальное. Если Филипп будет и дальше держаться за Кёнигсхаус и закрывать
глаза на нехватку денег, моей компании придет конец. А то, что останется,
тоже отойдет Джону!
Она знала, что ее слова прозвучат глупо, но не смогла смолчать.
— Если он прав и год действительно окажется удачным, все может
измениться к лучшему. А по завещанию нас с тобой ждет хороший доход, так он
сказал.
— Доход! — Чарльз будто выплюнул это слово. — Доход! Это не
капитал! Не земля, не собственность. Слово, ничего больше. Такой же пустой
звук, как все его обещания.
Элен перевела дух.
— Я знаю, что он думает. Он думает, что если мне достанется часть
Кёнигсхауса или компании, я не смогу ими управлять. Он считает, что у женщин
своего ума нет, что я буду слушаться тебя или Джона.
На мгновение лицо Чарльза смягчилось, усталая улыбка тронула уголки губ. Не
глядя на Элен, он легонько дотронулся до ее бедра.
— Слушаться меня? — еле слышно произнес он. — Ты давным-давно
перестала это делать.
Они замолчали.
— Нет, ты только подумай! — снова взорвался Чарльз. — Он
играл с нами, как со слепыми котятами!
Элен бросила на Чарльза быстрый взгляд — его трясло от гнева.
— Он просто хотел вывести нас из себя. Тебя, меня, даже бедного Бена,
не говоря уж о Джонно. Подумай как следует! Даже если сама ты смирилась,
неужели ты допустишь, чтобы он так обращался с твоим сыном?
Только этот вопрос и имел значение.
— Думаешь, он это делает нарочно?
— Да, вполне осознанно!
Чарльз отвернулся, невидящими глазами уставился на выжженную равнину,
лежащую по обе стороны проселочной дороги. Впереди уже виднелась взлетная
полоса и стоящий наготове вертолет.
— Вчера за обедом он дал нам понять, что готов продать ферму. По его
милости Джон провел одну из самых кошмарных ночей в своей жизни. — Он
помолчал. — Не говоря уж о тебе... что он делает с тобой...
Он знает, — промелькнуло у нее в голове, — он знает все, что
выделывает со мной Филипп. И даже самое ужасное! — Элен
содрогнулась. — Да, даже это. Он ведь мужчина, а мужчины знают эти
вещи, даже если сами не делают. Должно быть, он презирает меня...
Лицо у нее горело, она чувствовала, что сейчас заплачет.
— Ты не того выбрала, — голос у Чарльза внезапно охрип. —
Если он погубит еще и мою компанию, то окончательно лишит меня всего самого
дорогого на свете. Раньше я не мог его остановить. А теперь могу!
Он в сердцах ударил кулаком по дверце, раздался протяжный глухой звук,
напугавший Элен. Ей вдруг ужасно захотелось остановить машину, взять его за
руку, погладить по лицу...
— Ты хоть понимаешь, что мы связаны одной веревочкой?
Элен круто вывернула руль; джип задрожал, как дикий зверь, и выпрыгнул из
глубокой колеи.
— Мне кажется, так было всегда.
Он яростно кивнул.
— Потому что мы никогда не давали ему отпор. Вернее, давали, но
безуспешно.
— Я пыталась — но у меня ничего не вышло. Господи, понимает ли она, как
подействовали на него ее слова? — подумал Чарльз. И что она все еще
прекрасна, несмотря на испуганный и какой-то болезненный взгляд? Он с трудом
сдержался, чтобы не дотронуться до нее еще раз.
— Ты всегда хотела, чтобы все вокруг были счастливы... (Особенно он,
одновременно подумали оба) — и забывала о себе.
— Но разве не так должна вести себя хорошая жена? — несколько
цинично произнесла Элен.
— Если и так, то только пока она любит своего мужа. А тобой двигало
чувство вины. Ты чувствуешь себя виноватой с тех самых пор, как Алекс...
— Прошу тебя, Чарльз! — Элен не ожидала, что ее голос прозвучит
так громко. — Давай не будем об этом. Не нужно меня оправдывать. Это
была моя вина. И с тех пор ничего не изменилось!
Он покачал головой.
— Глупости все это, и ты сама прекрасно это знаешь. Даже если в
случившемся есть доля твоей вины, сколько можно расплачиваться?
Столько, сколько потребуется
, — поняли оба, но вслух не произнесли ни
слова.
— Как ты думаешь, Филипп изменился? — Элен перевела разговор на
другую тему. — Или это я меняюсь?
Чарльз был явно удивлен.
— Изменился? Что ты имеешь в виду?
— Эти внезапные смены настроения: то он сердится, приходит в бешенство,
то опять улыбается как ни в чем не бывало; или сюрпризы, которые он нам
преподносит, та радость, с которой он пускает нас по ложному следу, а потом
смеется нам в лицо.
Легкая гримаса исказила рот Чарльза.
— Он всегда был таким! И с каждым днем будет хуже и хуже!
Что правда то правда, с холодной ясностью осознала Элен.
— Если только...
Подобные нотки Элен слышала впервые.
— Если только?
...Мы не сделаем что-нибудь, — прочла она его мысли и поразилась тому,
что в ответ подумала: — Да
.
Они уже подъехали к взлетной полосе, пыльному участку голой земли, в центре
которого на очерченном белым кругу находился вертолет с пилотом в кабине.
Справа налево почти на километр протянулась двойная цепочка мощных
прожекторов — в Кёнигсхаусе можно было приземлиться и ночью. Чуть поодаль, в
тени ангара и радиовышки, связывавшей ферму с внешним миром, стоял самолет,
предназначенный для дальних перелетов. В жарком, пыльном воздухе раздавались
позывные:
Папа Кило Лима вызывает ферму Кёнигсхаус, Кило Отель Сьерра...
Элен остановила джип, выключила мотор.
— Если только мы не сделаем что-нибудь, — очень спокойно произнес
Чарльз.
Ей не хотелось спрашивать, что именно. Но спрашивать и не пришлось. Похоже,
Чарльз забыл о ее существовании, он думал вслух:
— Рано или поздно нам придется взять бразды правления в свои руки.
Филипп не вечен, хотя сам об этом забывает. Он почти на двадцать лет старше
нас, разница — в целое поколение. Тебе это известно, Элен.
Неожиданно он схватил ее за плечи, заставил посмотреть себе в лицо.
— Я всю жизнь был лишь младшим братом Филиппа. Все, буквально все
приходилось добывать у него с боем, и даже это он умудрялся отнять. Как
отнял тебя.
Глаза у него потемнели, в них плясали гневные искорки. Элен чувствовала, что он вот-вот расплачется.
Но Чарльз не смотрел на нее, его взор был устремлен вдаль, в знойное марево.
— А теперь он собирается уничтожить по своей прихоти все, что я с таким
трудом создал. И я должен спокойно смотреть на это? Ну нет, дорогой братец!
Братская любовь в твоем понимании меня абсолютно не устраивает!
Пусть катятся! Из окна был хорошо виден столб пыли на горизонте — след
джипа. Ничего, пусть отвезет Чарльза на аэродром, при таком настроении от
нее все равно никакого прока. Филипп пожал плечами и вслед за Джоном
направился в конюшню. Его, как всегда, волновали лишь собственные заботы.
В столовой остались только Бен с Джиной; оба чувствовали себя как после
землетрясения.
— Он всегда такой? — тихо спросила девушка. Бен покачал головой и
встал. Джина видела, как отец ошеломлен и подавлен, ей стало жаль его.
— Не знаю, что взбрело ему в голову! Конечно, у него всегда был гнусный
характер, он всегда поступал как хотел, не обращая внимания на других. Но
знаешь, жизнь у него была не самая веселая — если вспомнить, как погибла
первая жена, и потом...
Даже теперь Бену было трудно говорить об этом, а уж об Алексе и подавно.
Его прошиб холодный пот. Боже милостивый, а если бы Алекс был здесь! Нет, об
этом лучше не думать. Бен поспешно отогнал от себя опасные воспоминания.
Дочь спрашивала о Филиппе. Сейчас следовало думать только о нем!
— Да, он всегда был тяжелым человеком, мерзавцем и сумасбродом. Но
раньше в его сумасбродстве была своя логика! — Он отодвинул
стул. — Пойдем отсюда.
Прохладный коридор вывел их на тенистую веранду. Под ярким солнцем деревья
отбрасывали на землю резкие тени, в небе щебетали красно-белые розеллы.
Бен положил руки на перила.
— Правда, красиво? — просто спросил он.
Джина повернулась к отцу и будто заново увидела его глубоко посаженные,
спокойные глаза. Он ничем не выдал своих чувств, но ведь он здесь родился. У
нее сжалось сердце.
— Пап, скажи — нужно продавать?
Бен вздохнул.
— Кёнигсхаус обязательно продадут. Если не мы, то наши преемники.
— Дела настолько плохи? Он кивнул.
— Уже многие годы ферма сосет из компании соки. В восьмидесятые годы мы
превысили все допустимые кредиты. А начиная с восемьдесят седьмого года еле
успеваем отбиваться от кредиторов. Филипп хорошо об этом знает. В минуты
просветления он все понимает. А сердце никак не хочет расстаться с
Королевством.
Следующий вопрос напрашивался сам собой.
— А что будет делать Джон?
— После того, как наступит крах, ты это хочешь сказать? Если у него
есть хоть капля здравого смысла — прихватит, что осталось, и убежит.
Наверно, попытается купить себе ферму, пусть самую маленькую. Он ведь только
и умеет, что пасти скот.
Аборигены готовились к последнему перегону скота, их спокойные, неторопливые
движения резко отличались от бешеной активности управляющего фермой,
молодого австралийца — ровесника Джона. Если случится самое худшее, подумала
Джина, Генри уйдет с Джоном, куда бы ни занесла их судьба. Они вместе
учились в школе. Он прочно связал свою судьбу с Кёнигами.
Джон...
Не думай о нем, — сказала она себе. — Кёнигов, этих сильных мира
сего, девушки-аборигенки не интересуют, а если и интересуют, то с одной
вполне определенной целью. Выброси его из головы, иначе дело кончится
слезами — твоими слезами. Подумай о ком-нибудь другом
.
— А что станет с людьми? С мамиными соплеменниками?
Слова дочери привели Бена в замешательство.
— Ммм... тому, кто купит ферму, понадобятся пастухи, наемные работники,
прислуга. О них можешь не беспокоиться. — Он замолчал, отвел глаза в
сторону. — Послушай, я думал, ты больше не вспоминаешь маму. Она
умерла, а у тебя вся жизнь впереди. Ты уже давно живешь в городе, стала
настоящей горожанкой. А когда закончишь колледж, перед тобой откроется весь
мир. Ты сможешь преподавать свои танцы в любой стране.
Там, где тебя не будут чураться, потому что ты кури, вот что хотел он
сказать, подумала Джина. — Там, где никому не придет в голову, что твое
имя — уменьшительное от Нанджина, что значит Женский Дух Всех Вещей, так
назвала тебя мать-аборигенка, которая зачахла и умерла, когда ее оторвали от
родной земли и перевезли в город. Но тебе незачем так страдать. Есть много
мест на земле, где люди будут считать тебя красивой, экзотичной, особенной —
где никто никогда не слышал, чтобы мужчины говорили, что всех черномазых
нужно держать за проволокой, что эти скво под любого лягут, а старина Бен —
тот по молодости, по глупости сунул свой фитиль в банку дегтя да так прилип,
что не оторвать...
Джина знала, что Бен любит ее. Но он был не в состоянии защитить ее от всего
этого, не мог прожить за нее жизнь.
— Я схожу в селение, — спокойно сказала она, — просто
поздороваться, может, остался еще кто-нибудь, кто помнит маму.
— Да, но... — Бен явно не знал, что ответить. Впрочем, он всегда
шел на поводу у других. — Сразу мы уехать не сможем, мне еще нужно
просмотреть счета. Тебе действительно нужно чем-то себя занять, пока я
работаю.
— А я-то думал, что об этом позабочусь я! Они и не заметили, как к ним
подошел Джон.
Судя по его наряду — джинсовой рубашке, такой же голубой, как его глаза,
рваным кожаным штанам и ковбойским сапогам — он был готов к последнему
перегону.
— Я подумал, Джина, что тебе захочется съездить к пастухам, раз Бен
занят, — сказал он, сверкая от радости глазами. — Нам с отцом
придется провести ночь у водопоя, а тебя кто-нибудь отвезет домой. Ехать
совсем не далеко.
— Съездить к пастухам? — Джина почувствовала, как у нее запылали щеки. — Вот здорово!
— Съездить к пастухам? Ни в коем случае!
Они видели, что Филипп выехал на своем огромном белом жеребце
...Закладка в соц.сетях
