Жанр: Любовные романы
Наследство
...долларов.
Ошарашенная, Лора не мигая, смотрела на нее. Разговоры, смех в зале,
пульсирующий ритм оркестра,
казалось, поднялись вверх и обрушились на нее.
- Сколько?
- Десять миллионов.
- Откуда ты знаешь? Хочешь сказать, что кто-то продает часть пая? Джинни
кивнула.
- Друг одного друга. У них возникли трудности - Феликс слишком быстро
расширял дело, и им предстоит
многое сделать, чтобы дела и дальше шли столь же прочно, как они шли до этого.
Но один из членов правления
решил продать свою часть акций, пока цены достаточно хорошие. Ему принадлежат
два процента в компании; их
стоимость десять миллионов долларов, то, что я предлагаю тебе, чтобы выкупить
пай. Насчет процентов и
других условий ссуды поговорим завтра, могу обещать, что они будут весьма
благоприятными. Если тебе это
кажется приемлемым.
Из тридцати процентов акций сети отелей "Сэлинджер" я оставляю двадцать
восемь процентов в
равных долях моим сыновьям Феликсу и Асе Сэлинджерам. Моей самой любимой Лоре
Фэрчайлд, которая
принесла мне радость и любовь и украсила последние годы моей жизни, я завещаю
оставшиеся два
процента акций...
Два процента.
Оуэн, мы добились!
Лора взяла Джинни за руки и, наклонившись вперед, снова поцеловала ее в щеки.
- Дорогая Джинни, - сказала она, - это так замечательно, так приятно!
ГЛАВА 28
Шестая кража была совершена из усадьбы Даниэля Иноути на Гавайях. Четыре
рисунка работы Матисса были
украдены, пока он находился в Лондоне на праздновании Пасхи в кругу членов своей
обширной семьи. Ничего
больше не пропало, не осталось никаких следов преступников; сторожа,
находившиеся в соседнем помещении,
не потревоженные, проспали всю ночь.
Сэм Колби был вне себя от ярости. Шесть! Шесть различных адресов на двух
континентах, и никаких следов,
за исключением того, что все кражи совершались по одному сценарию. На чем,
пропади все пропадом, строить
расследование? Он расценивал эти кражи как персональное оскорбление и, как
только появилась возможность,
вылетел на Гавайи поговорить с Иноути, который в тот же самый день прилетал туда
из Лондона.
- Расскажите мне все, - попросил он Иноути.
- О чем?
- Обо всем, черт возьми! Откуда мне знать, что пригодится для расследования,
а что нет, пока не услышу
своими ушами.
Они сидели на веранде, выходившей на океан. Вокруг росли великолепные орхидеи
и гибискусы; вверху
простиралось безоблачное небо, пели птицы. Ничего этого Колби не замечал. С тем
же успехом он мог
находиться в офисе, начисто лишенном окон.
- Начнем с работающего у вас персонала; по крайней мере, в половине случаев
виновные бывают из их
среды. Сколько у вас домов?
- Четыре.
Колби вздохнул и пустился в расспросы. Затем они перешли к четырем его офисам
и работающему в каждом
из них персоналу, его ближайшим деловым партнерам, шестидесяти четырем членам
семьи, людям, с которыми
он общался.
- Хорошо, теперь распорядок ваших путешествий.
- Его не знает практически никто, кроме моего секретаря.
- Но ей можно позвонить и узнать, где вы находитесь.
- Несомненно. Было бы невозможно заниматься делами, если бы меня нельзя было
достать. У меня нет
причин прятаться.
- Правильно, поэтому мне нужно знать, где вы были в прошлом году.
- Зачем это?
- Потому что вор знал, когда вас не будет на Гавайях, и мне не хочется, чтобы
он или они были
единственными, кто располагает этой информацией. О'кей?
Иноути сунул руку в карман и достал оттуда толстую, в кожаной обложке,
записную книжку.
- Могу зачитать вам, где я был.
- Отлично.
По мере того как Иноути читал, Колби записывал и впервые заметил, что солнце
почти село. Кто-то говорил,
что, если будет возможность, нужно обязательно увидеть закат на Гавайях. "Что ж,
сегодняшний придется
пропустить, - подумал он, - может быть, завтра".
- Можно включить свет?
Иноути потянул за шнурок звонка, появился слуга и включил верхний свет, а
затем ряд масляных фонарей по
периметру веранды. За час работы они одолели только пять месяцев из рабочего
года Иноути, и в этом месте он
пригласил Колби пообедать вместе с ним.
- У меня нет никаких планов на вечер, а вы, должно быть, проголодались.
- Тронут вашим вниманием, - ответил Колби.
Блюда были роскошными, беседа приятной, поэтому Колби позволил себе
расслабиться и насладиться
обедом. Когда обед закончился и Иноути выкурил сигару, Колби отодвинул стул и
предложил:
- Давайте вернемся к работе.
Он должен продвинуться вперед, обязан или раскрыть эти проклятые кражи, или
уйти на пенсию и погибать от
безделья.
Они уютно потягивали коньяк в гостиной, Колби раскрыл свою тетрадь.
- Мы закончили Мадридом. Где вы были после этого?
- В Сан-Франциско месяц с моей замужней дочерью, затем месяц в Гонконге с
сыном и его семьей. Оттуда,
в августе, я поехал в Бангкок.
- А где вы там останавливались?
- В "Бангкокском регентстве".
- И там, конечно, было много встреч?
- О да, множество.
- А после этого?
- Амстердам. Я остановился в амстердамском отеле Сэлинджеров. Ряд встреч был
непосредственно в
номере, и полагаю, большинство из тех лиц знали, что потом я собирался
направиться в Нью-Йорк.
- А в Нью-Йорке?
- В "Бикон-Хилле". Конечно же, множество встреч и там, уверен, что упоминал о
намерении направиться
затем в Вашингтон. А в Вашингтоне - этим октябрем - я останавливался в другом
"Бикон-Хилле", он только
что открылся.
Колби записывал, стараясь поспевать за быстрой речью Иноути. Вдруг его рука
неожиданно застыла.
- "Бикон-Хилл", - прошептал он.
- Да. Это самые цивилизованные отели изо всех известных мне. Вам доводилось
бывать хоть в одном из
них?
- Нет еще. Давайте продолжим: с октября до настоящего времени.
- До февраля я пробыл здесь, затем в Женеве, потом поехал в Рим, где
находился с друзьями до отъезда в
Лондон на Пасху в кругу семьи. Так прошел год моей жизни.
- С кем вы путешествовали? - спросил Колби.
- О, мистер Колби, это личный вопрос.
Колби пытался настаивать во имя полноты расследования, однако не нажимал с
присущей ему
настойчивостью. Деловая сосредоточенность и буднично-рабочий голос скрывали
охватившее его
возбуждение. Наконец-то в расследовании произошел прорыв, которого он так ждал.
Он был готов рискнуть
последним долларом, что нашел нить, связывающую шесть различных преступлений,
совершенных в шести
различных городах, на двух континентах и на одном из Гавайских островов.
Неужели он ошибался? Вернувшись в Нью-Йорк, Колби перечитал свои записи и
обнаружил, что только пять
из шести краж имели кое-какие общие черты. Серрано не укладывался в эту модель.
Нужно поговорить с ним
еще раз. Поль настойчиво хотел сопровождать его.
- Нет, нет и нет, - сказал ему Колби. - Я уже говорил прежде и повторю вновь,
что не может быть и речи
о съемках моих бесед с пострадавшими. Кто даст мне прямые ответы перед
объективом нацеленной в голову и
стрекочущей кинокамеры?
- Наши камеры совсем не стрекочут, - терпеливо проговорил Поль. - Бритт
Фарлей, к примеру, говорил
честно и откровенно; в большинстве случаев он совершенно забывал о присутствии
оператора. Когда он хотел,
мы отправляли оператора отдохнуть. Сэм, я не могу снять фильм о тебе, не засняв
тебя за работой.
- Ты уже многое снял. И в моем офисе, и беседы с представителями страховых
компаний и специалистами
по раскрытию мошенничеств; снимал обворованные апартаменты - чего никогда не
разрешили бы, если бы ты
не был лично знаком с парой жертв. Во всяком случае, это ты уже записал на
пленку. Кроме того, миллион часов
моих рассказов о жизни и о работе...
- Пока всего лишь тридцать или сорок часов, - сказал Поль, - это неплохо, но
было бы еще лучше, если
бы в кадре присутствовали динамика и напряжение. Лишь фиксирование расследования
в развитии может сделать
фильм по-настоящему уникальным. Аудитория чутко реагирует на драму реального
человека. Сэм, позволь мне
попробовать! Если не получится, не буду больше просить; найду другой способ, как
сделать это.
Колби колебался. Он знал, что был подлинным виртуозом проведения бесед, и
мысль увековечить их на
пленке для грядущих поколений была более чем соблазнительной.
- Два условия, - наконец сказал он, - ты сразу же уходишь, если Серрано
попросит тебя уйти. И ты не
расскажешь ни одной живой душе о том, что узнаешь во время беседы. Ни жене, ни
матери, ни даже своему
парикмахеру. Хотелось бы услышать твою торжественную клятву.
- Клянусь. Можешь доверять мне, Сэм; ты сам это знаешь.
- Полагаю, что да. Я никогда не знаю ничего, до тех пор пока не получу кучу
доказательств. О'кей. Завтра
утром в Акапулько. Рейс в восемь тридцать.
Апартаменты Карлоса Серрано, казалось, парили над гремящими улицами и
переполненными пляжами
Акапулько: стены были сделаны из стекла, и сидя на низкой кушетке, можно, было
видеть лишь океан,
сливавшийся с безоблачным небом ясного апрельского утра. Кричащие чайки и белые
паруса нарушали
голубизну, расстилавшуюся перед окнами; изнутри на стенах буйствовали цвета
картин, исполненных маслом, и
полок, уставленных древней перуанской посудой. Одна из стен была подозрительно
голой.
- Решил оставить ее такой, - сказал Серрано, - как напоминание, что был
обворован, и потому впредь
должен быть более бдительным.
- Хорошо, - Колби кивнул. - Я высоко ценю ваше согласие встретиться со мной
еще раз; вы были очень
терпеливы, но у меня возникло несколько дополнительных вопросов и хотелось бы
уточнить некоторые из
ваших предыдущих ответов. Приношу извинения за причиняемые вам неудобства.
- Да нет, что вы. В конце концов, речь идет о моих картинах. Все, что
пожелаете.
Открыв записную книжку, Колби написал на чистом листе "Апрель" и поставил
дату.
- Мне хотелось бы еще раз пройтись по вашему рабочему календарю за год,
предшествовавший краже:
места, где вы бывали, люди, с которыми вы встречались, гости, посещавшие ваш
дом.
- Вы знаете людей, которых я встречал; мы о них говорили.
- Я уже принес извинения за некоторые повторения; думаю, это необходимо.
- В таком случае, - Серрано открыл папку, лежавшую на соседнем столе, и
извлек из нее пачку исписанных
от руки листов бумаги. - Видите, инспектор, я тоже готовился к встрече с вами...
В действительности я
припомнил ряд обстоятельств, о которых забыл упомянуть в прошлый раз. Хотите
начать - с какого времени?
- Кража произошла в ноябре прошлого года. Начните с начала того года.
Оператор уже заснял огромную комнату, вид из окна, художественную коллекцию,
размещенную в
двенадцати других комнатах апартаментов; теперь, скромно стоя в дальнем углу, он
устремил камеру на Серрано.
Поль ронял отдельные замечания по поводу освещения, уровня звука, вопросов,
которые подчеркивали
мастерство Колби, движений его тела, рук, даже головы, которые раскрывали, что
он был чем-то особенно
заинтересован. Колби проявлял повышенный интерес к встречам в отелях; Поль
сделал пометку расспросить его
об этом позже.
- В Аспене где вы останавливались? - спросил Колби.
- Снял дом на Ред-Маунтин, но это не имеет значения; там не было встреч. В
Аспене я отдыхал.
- На протяжении двух месяцев?
- В Аспене замечательно кататься на лыжах. Кроме того, я приобрел там две
картины в замечательной
галерее Джоанны Лион, так что было и немного бизнеса. Но никаких встреч.
Серрано полистал свою записную книжку, освежая воспоминания относительно
летних разъездов: все они
были с друзьями.
- В сентябре я посещал Чикаго для встречи с брокерами, специализирующимися на
продаже скота и
продовольствия. Это было...
- Вы не называли Чикаго на нашей последней встрече.
- Это как раз один из эпизодов, о которых я забыл. Там я останавливался в
"Бикон-Хилле" и провел две
встречи в конференц-зале отеля.
- Сколько времени вы там пробыли?
- Пять дней.
- А затем?
Серрано продолжал говорить, но Поль внимательно изучал лицо Колби. Оно как-то
неуловимо изменилось; не
было и прежней заинтересованности в беседе. Похоже, он получил то, на что
надеялся. Поль мысленно проиграл
беседу в обратном направлении. Аспен. Галерея Джоанны Лион. Дома друзей в
Швейцарии и Италии. Чикаго.
Встреча брокеров по продаже скота и продовольствия в "Бикон-Хилле".
- Что это было? - спросил он в самолете на обратном пути в Нью-Йорк. Колби
покачал головой.
- Пока еще не могу сказать. - Он раскрыл свою записную книжку, обрывая
дальнейшие разговоры.
Поскольку ему приходилось думать, то приходилось и планировать. Предстояло
продумать, как сплести сеть
для замечательного факта, что у всех жертв всех шести краж имелось одно общее
обстоятельство: все они
останавливались в отелях "Бикон-Хилл" за несколько месяцев до того, как были
обворованы их дома.
Почти наступило лето, прежде чем Джинни реорганизовала свои финансы и
завершила покупку
двухпроцентного пая корпорации "Сэлинджер-отель". Сделка была совершена на ее
имя. По договоренности
позднее она продаст этот пай Лоре за деньги, которые сама же предоставит ей, но
прежде она хотела навести
полный порядок в делах. С этой целью она появилась в июне на собрании держателей
акции корпорации, чтобы
там был удостоверен факт приобретения ею пая. Как такового обсуждения не было;
фамилия Старрет
достаточно известна, голосование было единогласным.
- Рады, что ты с нами, - сказал Коул Хэттон. Они с Джинни были знакомы на
протяжении длительного
времени.
- Ваше участие существенно укрепит наше правление, - официальным тоном сказал
Феликс.
Много лет назад он был знаком с Вилли Старретом, и Вилли всегда считал, что
большой бизнес должен
становиться больше. Поэтому Феликс предположил, что и Джинни должна быть такой
же. Он полагал, что жены
обладают определенным деловым стереотипом действий, который они усваивают от
мужей, даже если и
разводятся с ними. Джинни станет его союзником в борьбе за сохранение империи
неприкосновенной, вместо
того чтобы распродавать ее по частям в периоды временных трудностей.
- Так, есть незначительные затруднения, - рассказывал он Джинни за кофе во
время перерыва собрания. -
Едва ли это можно считать кризисом. Снижается наполняемость отелей, но все
проходят через подобные циклы
в развитии нашего бизнеса. Конечно, нам хотелось бы иметь больше наличности, но
этот процесс также
подвержен цикличности. Сейчас мы строим два новых отеля, в последнее время
неприятно подскочили цены, но
в этом также нет ничего нового.
- Я слышала, будто кто-то из членов правления настаивает на продаже
нескольких отелей, - сказала
Джинни, словно Хэттон и человек, продавший ей свой пай, не рассказали ей всего,
что следовало знать о
состоянии дел корпорации.
- Некоторые из них, - коротко сказал Феликс, отвергая подобную идею. -
Подобное не случится.
Он переменил тему. Не было причин говорить о других своих трудностях: этот
лицемерный негодяй Бен
обманным путем прокрался в семью; наконец, Ленни, проводящая теперь в Нью-Йорке
большую часть времени,
едва замечающая его дома, почти чужая. Она оставалась такой же спокойной и
элегантной, как прежде, но он
чувствовал, что между ними оставались нетронутыми лишь тончайшие нити. Ее
чувство долга, ее потребность в
безопасности, ее восхищение им, как могущественным бизнесменом - все, похоже,
подверглось эрозии;
отношения развивались так, словно между ними не существовало больше никакой
связи.
Однако Феликс не давил на Ленни; он опасался порвать последнюю тонкую нить.
Даже отчужденность
лучше, чем откровенный разрыв, а она, по-видимому, хотела сохранить статус его
жены. Он в любой момент мог
найти себе женщину, не в этом суть. Ночи с Ленни были менее важны для него, чем
осознание факта, что она его
жена и, самое главное, что об этом знал весь мир.
- Я взял билеты на тэнглвудский бал, который состоится в следующем месяце, -
сказал он ей за обедом в
июне.
Феликс и Ленни находились в доме Эллисон и Бена в Бикон-Хилле. С ними за
столом сидели Аса и Кэрол,
Томас и Барбара Дженсен; в последнее время они никогда не обедали вдвоем.
- С утра в этот день мы съездим за город. Я давно не отдыхал.
- Не думаю, что удастся освободиться, - спокойно сказала Ленни. - Кроме того,
мы ездили за город
много раз... Эллисон, а тебе и Бену следовало бы прокатиться, милое дело.
- Скорее всего, именно так мы и поступим, - сказала Эллисон. - Это пойдет на
пользу брату или
сестричке Джада. Нужно с самого начала приобщаться к культуре.
- Эллисон! - воскликнула Ленни, а Эллисон и Бен обменялись улыбкой длиной с
целый стол. - Когда вы
узнали?
- Сегодня утром.
- И когда это произойдет? О! Как замечательно для вас обоих. И для Джада,
хотя, возможно, на первых
порах он будет другого мнения. Я так рада за вас: разве не замечательно,
происходит столько всего хорошего...
Феликс ничего не сказал, предоставляя другим возможность беседовать, скрытно
наблюдая за Беном с
нарастающей яростью. Сын Джада Гарднера, сидящий в доме Оуэна, заселяющий дом
Оуэна своими детьми,
планирующий - в этом Феликс не сомневался - прибрать к рукам корпорацию, а
заодно захватить место Оуэна
и здесь. Самодовольный негодяй, притворный сукин сын; сумел подружиться с
Томасом Дженсеном и Коулом
Хэттоном, даже с Асой! И Феликс ничего не мог поделать с этим... ничего, ничего,
ничего. По крайней мере,
пока.
Нет, он не сдался, он никогда не сдается, когда ставки достаточно высоки; он
отделается от чертова подлеца.
Вопреки самому себе, отлично понимая, какое самообладание ему потребуется в
ближайшие месяцы в
отношениях с правлением, избавление от Бена Гарднера превратилось для Феликса в
цель, которая отодвигала на
второй план все остальные проблемы.
Феликс размышлял над этим даже в машине по дороге домой. За рулем сидел Аса,
изредка
перекидывавшийся словом с Кэрол, расположившейся рядом с ним. Феликс и Ленни
сидели на заднем сиденье,
не касаясь друг друга.
- Я хочу, чтобы ты присутствовала на этом балу в Тэнглвулде, - проговорил он,
стоя перед входной
дверью в дом, окутанный теплым вечером. - Несколько человек интересовались твоим
регулярным
отсутствием на вечерах. Я не могу не обращать на это внимания, мне далеко не
безразлично, что они подумают.
- А что они подумают? - спросила Ленни.
- Что мы разошлись. Или иную чушь в этом роде.
- Но ведь мы никогда не были вместе, Феликс. Как такое может быть чушью?
- Ты моя жена. Я всегда предоставлял тебе полную свободу, поскольку тебя это
устраивало...
- И тебя тоже.
- Устраивало нас обоих, - сказал он.
- Ты игнорировал меня до тех пор, пока не возникала нужда. Тебе важна лишь
форма отношений. Так гораздо
проще, нежели иметь дело с реальными людьми и настоящими эмоциями.
- Проклятье! Я всегда знал чего хотел: я хотел тебя. Это ты первой
отвернулась прочь, надменная всю
жизнь, как и вся твоя семья.
Ленни вставила ключ в дверь, но он, положив свою руку сверху, остановил ее.
Феликс почувствовал
раболепный страх от этого прикосновения, но затем его прорвала ярость.
- Ты не посмеешь уйти от меня! Ты будешь делать так, как я скажу! Я ни черта
от тебя не прошу, но хочу,
чтобы ты была на этом мероприятии в Тэнглвуде, и ты скажешь мне, сейчас, что ты
будешь там.
Паника охватила Ленни. Его прикосновение вызывало отвращение; ей было
противно чувствовать его рядом с
собой. "Но я замужем за ним, - без всякой связи подумала она, - до тех пор пока
я... почему бы ему так не
думать?.."
Почему я все еще здесь? У меня есть свой дом в Нью-Йорке и хорошие друзья; у
меня есть Эллисон и ее
семья, Томас, Барбара и Уэс...
В то же время все это привычно, знакомо; оно составляет часть ее нынешней
жизни. Иное же было
неизвестным и пугающим: развод, одиночество, не жена. Утрата места и статуса,
признаваемого обществом,
утрата границ, удерживавших жизнь от превращения в нечто бесформенное и
открытое.
"Я слишком стара для этого", - подумала она.
Однако и другие женщины поступают так; не я одна. Тысячи, сотни тысяч женщин
предпочитают идти на риск,
чем жить наполовину... Она вспомнила умные слова о супружестве, которые говорила
Эллисон в то утро на КейпКоде.
Почему она не может следовать собственным словам, чтобы построить другую
жизнь для самой себя?
- Я обращаюсь к тебе! - Ярость Феликса проступала сквозь стиснутые зубы.
Ленни не слышала произнесенных им слов, его рука удерживала ее, и они стояли
близко друг к другу в белом
круге света от входного фонаря, почти как влюбленные.
- Отстань от меня, Феликс. Отстань от меня.
Услышав собственные слова, она почувствовала, как внутри ее что-то
освободилось: теперь она могла
говорить, могла действовать, она смогла вырваться из пут собственной трусости.
- С этого мы начинали, давай не будем так же заканчивать.
- Что за чертовщину ты мелешь?
- Мы начали с того, что ты грубо схватил меня за руку и вытащил из дома
Джада. Ты даже ударил меня. Мне
не хотелось бы заканчивать подобным образом.
Она вырвала свою руку, и, застигнутый врасплох, он позволил ей уйти. Быстро
открыв замок, она
проскользнула в дом.
Феликс проследовал за ней в гостиную. Лампа была оставлена включенной, и ее
мягкий свет делал
украшенную цветами мебель домашней и зовущей: именно в этой комнате должна бы
была жить любовь.
Вместо этого они разошлись в противоположные концы гостиной. Феликс,
выпрямившись как столб, вспомнил,
что так, бывало, стоял Оуэн, когда был сильно сердит.
- Никто не говорит об окончании, - резко проговорил он. - Наш брак так же
хорош, как и у большинства
других людей. Откуда, черт подери, набралась ты этих сентиментальных идей, что
люди счастливы и любят друг
друга? Пусть все остается как есть; ты пользуешься большей свободой, чем другие.
У тебя есть любовник в
Нью-Йорке...
- Что?
- Вас видели несколько раз вместе. Но это не имеет значения. До тех пор пока
ты ведешь себя в рамках
приличий и поступаешь должным образом, пока ты здесь, со мной - все останется
как есть. Нет причин менять;
я не буду менять...
- А я буду.
Ее голос был низок, и это было более убедительным для Феликса, чем если бы
она кричала на него.
- Я хочу развестись, Феликс. Я позволила всему этому слишком затянуться. Наши
отношения не брак - у
нас вообще нет никакого брака - и я не могу представить себе, почему ты так
думаешь, почему ты терпишь
все, что бы ни произошло, даже неверную жену. Откажись, Феликс, пора положить
конец; не заставляй меня
бороться с тобой; между нами нет ничего, за что стоило бы бороться.
- Ты не уйдешь от меня. Ты моя, и ты останешься...
- Нет, нет, нет, нет. Я попалась на эту удочку однажды; я действительно
верила, что принадлежу тебе. Но
теперь - не верю. Мне сорок восемь лет. И я не собираюсь и дальше жить
наполовину.
- Это более жизнь, чем то, что ты имела прежде! Я вытащил тебя из грязи и дал
тебе все...
- Ты вытащил меня из кровати человека, которого ты ограбил и уничтожил!
Наступила неожиданная тишина.
- Бен, - прохрипел Феликс. - Он рассказал тебе. Негодяй! Чтобы настроить тебя
против меня. Вот для
чего он проник сюда. Но он лжец, и что бы он ни говорил тебе...
- Он не лгал! - набросилась на него Ленни. - Он не рассказал мне о тебе
ничего, чего бы я уже не знала.
- Когда? Сколько времени?
Он ждал ответа, но она хранила молчание.
- Значит, тебе рассказал Джад. Ты виделась с ним после нашей свадьбы, и он
рассказал тебе. Слабовольный
сукин сын... Забрал мои деньги и нарушил свое слово.
- Он сдержал свое слово, - мягко проговорила Ленни, - я никогда больше не
видела его.
- Ты лжешь. Откуда же ты узнала? Это один из них...
- Какая разница? Если бы я действительно прислушалась к вам двоим в тот день,
я бы знала, что происходит,
и все сложилось бы по-другому. Но теперь это не имеет значения. Важно, что я
больше не живу с тобой.
Она сжала руки перед собой, желая знать, почему так страшилась произнести эти
слова.
- Нет ничего, что бы мне в тебе нравилось, Феликс, что могло бы оказать на
меня влияние. Долгое время я
находилась в плену светских обязанностей, и мне казалось, что это означало
любовь, или восхищение тобой, или
уважение. Но все оказалось ложью. Ты меня не интересуешь.
- Пропади ты пропадом за свое распутство и ложь! - взревел он. - Трахалась в
Нью-Йорке, а теперь
притащилась сюда обратно, словно ты принадлежишь этому...
- Ты же сам говорил, что я принадлежала тебе!
Ее рука взметнулась вверх и прикрыла рот, как бы останавливая гнев. Ленни
Сэлинджер должна оставаться
спокойной и контролировать свои эмоции; она никогда не повышала голос.
- Ты прав. Мне не следовало возвращаться. Зачем ты впустил меня? Зачем я тебе
теперь нужна? Что ты за
мужчина, Феликс, раз хочешь женщину, которая не хочет тебя?
Он посмотрел на нее, и лицо его стало болезненным; вспомнились моменты, когда
она уклонялась от его
поцелуев, вырывалась из объятий. Однако тогда он был абсолютно уверен в себе: он
одолел Джада и знал, что
получит Ленни в свое полное распоряжение. Сейчас ни в чем не было уверенности, и
впервые в жизни Феликс
начал понимать, что теряет жену. Его охватил ужас.
- Ты мне нужна, - почти неслышно проговорил он. - Происходит столько
неожиданных событий. Мне
нужен человек, на которого можно положиться. Черт побери, у меня нет никого, на
кого можно положиться!
Ленни смотрела на него. Ему шестьдесят один год, и за все эти годы он не
приобрел ни одного друга, не
сохранил ни одного родственника, на которого можно было бы положиться. Он стоял,
ссутулившийся, с
поседевшими волосами, отросшими по бокам, с усами, все еще темными, стараясь
походить на Оуэна
Сэлинджера, которого любили абсолютно все.
- Ты нужна мне! Слышишь? Ты нужна мне!
- Слишком поздно, - спокойно сказала она. - Если бы ты произнес эти слова
двадцать или десять лет
назад... Боже мой, или даже пять... Если бы ты был способен произнести их или
хотя подумать, ты был бы
совершенно другим человеком и ничего подобного не произошло. А теперь слишком
поздно.
- Нет, не поздно!
Он снова собрался с силами и пересек комнату, приблизясь к ней.
- Тот дурак не стоит и минутных воспоминаний, тем более жизни, и его сын не
лучше. Если ты думаешь, что
я позволю тебе предпочесть их тому, чем располагаем мы вместе...
- Не
...Закладка в соц.сетях
