Жанр: Любовные романы
Выше неба
...Ты думала о том,
чтобы взять приемного ребенка? Девочку?
— Что? — спросила Грета, — Откуда ты это знаешь?
— Значит, это правда? — Стало быть, папа не лгал. Грета должна
стать ее новой матерью, пока ее старая мама не поправится, а Анна будет
любить их обеих. Флинн знала, что бабушка всегда выслушает и поверит ей. Она
не разозлится и не заставит ее сменить тему разговора, даже если Флинн
начнет рассказывать о постройке Великой Китайской стены и каково это —
работать в такую жару с израненными руками и ногами.
— Да. — Грета улыбнулась. — Мы удочерим особую маленькую
девочку. Вообще-то мы собираемся завести двух детишек. Внутри меня растет
ребеночек. Разве бабушка не говорила тебе?
— Еще нет. А моя мама больна, она сумасшедшая. Как ты думаешь — она и
вправду сумасшедшая? — Флинн достала сварочные очки с оптометром и
поставила указатель на 20/20. Это помогало ей оставаться в обычном мире.
Когда к ней приходили видения, она ставила 20/40. Сейчас Флинн не хотелось
видеть слишком много. Подумав, она поставила самые безопасные 20/200 —
полная слепота.
— Я никогда не встречалась с твоей мамой, милая. Но, скорее всего, она
замечательная. Как ты думаешь, вы с папой надолго приехали к бабушке?
— Надеюсь, они обсуждают эту тему, пока мы тут разговариваем, —
Флинн наклонила голову, словно могла их слышать. Где-то по радио звучала
песня
Чернила черные
.
— Ладно, Флинн, расскажи, как ты развлекаешься. Чем вы с друзьями
занимались на Аляске?
— О, у меня нет друзей, ведь у меня отклонения. Я ненормальная Флинни.
Флинни-дурочка, голова, как булочка, — это я.
— Но. какие-то друзья у тебя есть? Флинн пожала плечами:
— Мои друзья — духи. Я хорошо известна и почитаема в мире духов.
Грета отпила кофе. Она совсем не разозлилась. А вот мама всегда злилась,
когда Флинн говорила о таких вещах. Грета стала бы идеальной приемной мамой,
а ее бабушка, Анна, помогла бы ей почувствовать этот мир духов. Флиин
верила, что бабушка знала это, потому что вокруг нее горит свет. Духовный
свет, свет шести ангелов, а может, и больше.
— Но у тебя же должен быть, по крайней мере, хотя бы один не
воображаемый друг.
— Да, у меня есть, — сказала Флинн. Грета улыбнулась:
— Видишь? Я же говорила. Как ее зовут?
Флинн подкрутила колесики на тяжелых очках и посмотрела на Грету нормальным
взглядом:
— Грета. Ее зовут Грета.
Грета наполнила стакан Флинн молоком и так долго молчала, что девочка начала
беспокоиться. Она знала: она сбивала людей с толку, иногда внушала страх.
Нет, это был не тот страх, который испытываешь от фильма ужасов, а словно ты
объезжаешь картонную коробку на шоссе и боишься, потому что внутри может
быть стекло или острые предметы. Наконец Грета сказала:
— У тебя богатое воображение. Может, ты станешь художницей?
Флинн пожала плечами:
— Мой папа художник. И я была художницей в других жизнях. В следующей
жизни я планирую стать дизайнером, который делает вещи из голубого
стекла. — Она выпила молоко и спросила, можно ли еще
Тэнга
.
Грета взболтала бутылку, и Флинн смотрела, как оранжевые кристаллы кружатся
в сыворотке, как маленькие астронавты, пытающиеся добраться до Луны.
— Мой папа, возможно, тоже сумасшедший. Мама-то точно.
Грета мягко сказала:
— Ты думаешь, что и ты тоже?
Флинн улыбнулась, но не ответила. Как она могла ответить? Вместо этого она
стала объяснять, как в прошлой жизни они с Марвином были мужем и женой, а
Поппи, которая сейчас была ее матерью, была слепым пастухом по имени Ахмед,
к которому ревновал Марвин.
— Он убил нас обеих в той жизни. — Флинн замолчала. Это было то,
что люди обычно не хотели слушать. Именно поэтому они называли ее
придурочной и
клиническим случаем
. Она умела Видеть. Она Знала. Но она-то
в этом не виновата. Как раз перед тем, как мать исчезла из
Международной
блинной
в Пенсильвании, она разозлилась на Флинн, потому что папа попросил
ее рассказать какую-нибудь историю, чтобы скоротать время, и Флинн поведала
о времени, когда он был ее мужем — Сарти. Поппи повернулась и сказала:
— Почему ты не можешь вообразить, что однажды была Клеопатрой или
королевой Елизаветой? Если ты веришь в прошлые жизни, зачем придумываешь
такие бедные и несчастные? А? Почему ты превратила меня в слепого
пастуха? — вспомнила Флинн мамино возмущение.
— Я не выдумываю, я вижу. Вижу все это, — сказала девочка матери.
— Нет, Флинн, ты не видишь. Ты все это придумываешь. Вообще ты
понимаешь разницу между воображением и реальностью? — спросила Поппи.
— Да, понимаю. И реальность заключается в том, что я была японкой и
индуской. Я была богатой и бедной, считалась известным лошадником в Англии и
ведьмой в Америке. А сейчас я никто. Я даже не человек. Я — расстояние.
— Что? — спросил отец. — Что, милая?
— Я не человек, а расстояние между Нью-Йорком и Калифорнией. Я каждая
миля этого расстояния.
— Это интересно. — Марвин достал из кармана рубашки маленький
блокнот и что-то записал.
— О боже! — воскликнула Поппи. — Не поощряй ее, Марвин. Это
не интересно, это не нормально. Почему мы не можем жить нормально?
— Потому что у тебя наркотическая зависимость, — объяснила матери
Флинн. — В следующий раз я не приду к тебе на помощь. Ты все делала
неправильно.
— Ладно, Флинн, достаточно, — попросил Марвин.
Мама плакала, ей было никак не остановиться, и это было последнее, что
запомнила Флинн, прежде чем мама исчезла навсегда.
— Можно мне уйти? — спросила Флинн Грету и снова надела очки.
— Конечно, — сказала Грета. — Чем ты собираешься заняться?
Наверное, по телевизору идут мультики?
— Нет. Спасибо. Я не люблю мультики. Можно, я пойду на задний двор? Я
обещала бабушке его перекопать. — Флинн соврала, хотя обычно не любила
обманывать. Но сейчас она кое-что задумала, и пришло время осуществить это.
— Ладно, думаю, все будет в порядке, если ты пообещаешь никуда не
уходить со двора. Скоро стемнеет.
— Я обещаю. Можно одолжить твое радио?
— Конечно. — Грета вытащила шнур из розетки, по крайней мере Флинн
подумала, что она сделала именно это; девочка поменяла указатель на 200/600,
эта установка делала мир проще: все в нем превращалось в простую форму,
которая либо двигалась, либо оставалась неподвижной.
Во дворе у бабушки Флинн поставила радио на столик для пикника, достала
лопату и начала копать. Надо надеяться, что бабушка не очень расстроится. По
словам ди-джея, под землей существовали некие музыкальные звезды, которые
находились там уже около тридцати лет. Конечно, ямы испортят бабушкин двор,
но, если Флинн сможет найти группу
Роллеры из Бэй-Сити
, находка будет
стоить того.
Через час непрерывной работы по перекапыванию двора Флинн приложила ухо к
яме — ей что-то послышалось внизу. Еле-еле, какой-то приглушенный шум,
похожий на тот, который издает Гувер МакПоз, когда урчит на дне корзины с
грязным бельем. Хотя она не могла быть абсолютно уверена. Она была бы
счастлива хоть что-нибудь отыскать. На самом деле, ей не так уж и хотелось
найти там Роллеров из Бэй-Сити или Рыцаря Глэдис. Что ей действительно
хотелось найти, так это звездочку — одна звездочка стоила бы сотни рыцарей.
— Где твоя машина? — спросила Анна у Марвина, когда они вышли из
ресторана.
— Я приехал на автобусе. И вернулся бы с тобой, если ты позволишь.
Анна выехала из Бостона по шоссе, ведущему на север. Она не знала, куда
направляется, но решила, что лучше бы в Мэн. Сколько раз они с Хью совершали
такие поездки за время их брака? Пятьдесят? Сотню? Образ дома навсегда
отложился в ее памяти. Гостиная, освещенная ярким огнем камина, от жаркого
воздуха усиливаются запахи: острый аромат березы и более слабые — старых
пыльных ковров, полировки лимонного дерева и сосны на мебели и изделиях из
металла и любимый слабый запах пляжа, который исходит из каждого укромного
уголка.
— Куда мы едем? — поинтересовался Марвин.
— Не знаю. Ни малейшего представления не имею. — Анна свернула на
следующий съезд с шоссе и поехала по второстепенной дороге, пока не заехала
на закрывшуюся станцию обслуживания
Тексако
. Там открыла окно, достала
сигареты и уставилась на сгущающиеся сумерки. Слышны были звуки сверчков и
древесных лягушек.
— Прямо как в средней школе. — Он рассмеялся.
— Что? — не поняла Анна.
— Каждая свободная парковка — идеальное место для занятия любовью.
Анна фыркнула:
— Ты пьян.
— И правда. — Он открыл пассажирское окно и взял у нее сигарету,
потерпев неудачу с самокруткой.
— Я не хочу, чтобы вы здесь жили. Мне бы хотелось узнать Флинн поближе,
но лучше, чтобы мы не слишком часто виделись, еелл вы сюда переедете. Я буду
бабушкой, которая ходит на школьные постановки, но не буду шить костюмы для
них. Ты понимаешь, о чем я говорю? Я не могу пережить это заново, Марвин.
Извини.
— Пережить что?
— Материнство, печаль, все это. Я не хочу больше ни к кому
привязываться. Для меня вы все словно восстали из мертвых. Все эти годы...
Все эти годы — ни слова. Кто сможет постоянно жить с такой ношей? Ожидание
со временем превращается в грусть. Это звучит ужасно, но мне проще было бы
представить, что моя дочь, что все вы умерли. Траур проще, чем тревога. Чем
любое подобное чувство, связанное с живыми людьми. — Анна вспомнила,
какой милой Поппи была в детстве, любящей и послушной, почти совершенный
ребенок. Но вспомнила, словно Поппи была дочерью близкой подруги, а не ее
собственной дочерью. Как и любую мать, ее постоянно мучила мысль об
опасности потерять ребенка — что она может умереть, ее похитят или с ней
случится что-нибудь ужасное и необратимое, — но это был просто животный
инстинкт. Разумное, сознательное материнство было совсем ей не присуще.
Конечно, Поппи была частью ее, но Анне казалось, что ее привязанность к
дочери отличалась от привязанности других матерей к детям. Ребенок, который
был прикреплен к ее телу, превратился в беспокоящий придаток. Нарост,
опухоль. Ну, не совсем так, ничего злокачественного. Еще один палец на руке
или на ноге, который в конце концов оторвало и который был бесполезен или не
нужен.
— Извини, Анна. Прости меня за все. — Марвин положил свою руку на
ее.
— Ну, — сказала Анна и выдернула руку. — Ничего не поделаешь.
Я желаю вам всего хорошего. Держите меня в курсе, звоните время от
времени. — Она прикурила еще одну сигарету и уставилась на старый
торговый автомат, стоящий около станции. Это был автомат в стиле
шестидесятых, такие выдавали кока-колу в бутылках. Анна вспомнила, как
приятно было пить газировку, ледяной налет, охлаждавший ладонь, холодное
стекло у губ.
Странно, что аппарат все еще стоит в этом заброшенном месте.
Анна включила передачу, но остановилась.
— Подожди, прежде чем мы поедем, нужно посмотреть. — Она указала
кивком на автомат и залезла в карман за мелочью. — А вдруг он работает?
— Нет проблем. Эта штуковина выглядит так, будто стоит здесь еще со
времен правления Джонсона. Я схожу. — Он взял у Анны мелочь и вышел.
У Марвина на самом деле были восхитительные черты характера. Он казался
невероятно терпеливым — со своей странной дочкой, со своей агрессивной женой
и даже — Анна должна была согласиться — с ней. Несмотря на все выпады, он
никогда не терял самообладания, не кричал в ответ. Да и вообще большинство
мужчин отказались бы от такой женщины, как Поппи, уже давно. В том, как он
любил жену и дочь, было некое великодушие. Твердое, без всяких условий. Даже
сейчас, когда он говорил о Поппи, в его голосе не было ни следа горечи или
негодования. И все-таки было в нем и что-то настораживающее. Что-то темное,
будто он недоговаривал правду до самого конца. Она не знала, что именно
пугало ее.
Марвин вернулся, держа в руках холодную бутылку.
Анна вышла из машины.
— Восхитительно! — Она, странно воодушевившись, нашла открывалку в
машине. Ледяная сладость была такой, какую она помнила, и запах бутылки тот
же самый. Анна передала кока-колу Марвину, тот выпил и вернул ей, и так по
очереди они допили бутылку.
Флинн ждала бабушку и смотрела из окна в гостиной. Ей не терпелось начать их
новую совместную жизнь. С тех пор как Грета вскользь упомянула об
удочерении, волнение Флинн все нарастало, начиная с самого обеда, а сейчас,
в восемь вечера, оно было просто критическим. Пора было спать, но она просто
тряслась от нетерпения. Может, они с Анной купят новую одежду, и ей не
придется носить вещи из секонд-хенда. Флинн рисовала в своем воображении,
как они переедут в большой дом, — огромный дом с множеством комнат и с
большим количеством духов. Флинн не имела ничего против того, чтобы жить с
душами мертвых людей: она всегда видела их, а они — ее. В доме бабушки жила
убитая женщина, то есть она когда-то жила здесь, но ее убили в другой
стране. Несколько раз Флинн видела ее в ванной, и время от времени женщина
сидела рядом с бабушкой, особенно когда Анна занималась медициной. Женщине
нравился микроскоп Анны. А еще она разбудила Флинн холодным воздухом, сев
прямо на ее кровать! Флинн чувствовала ее дыхание, хотя та и не светилась.
Женщина сказала:
Не подскажешь, когда начинается футбольный матч?
Ты не проводишь меня до поезда, который едет в центр города?
Но
Флинн ответила, что она может видеть женщину, но не может ей ничем помочь, и
после этого она оставила девочку в покое.
Флинн знала, что люди, которые брали приемных детей, бесплатно получали дома
от правительства. Ее папа и Грета могли бы пожениться, хотя Грета и сказала,
что у нее уже есть муж. Флинн подумала, что она врет, так как у нее дома
было так чисто, а на столе на кухне не было никаких писем или газет. Эта
новая жизнь должна быть такой совершенной. Каждое утро, думая о Поппи, она
немного плакала. Каждой ночью ей было очень грустно. Каждый раз, когда ее
мать исчезала, Флинн чувствовала себя ужасно и даже была уверена, что скоро
умрет. Хотя на этот раз, когда Поппи вернется, все будет по-другому, намного
лучше. Поппи будет жить в доме ее приемных родителей, и у нее будет
собственная комната, чтобы принимать наркотики. Она не будет чувствовать
вину из-за того, что не заботится о Флинн, так как это будут делать другие
люди. На двери комнаты ее мамы будет две лампочки — желтая и красная. Когда
будет гореть желтая, Флинн будет приходить навестить ее. Красная лампочка
обозначала бы, что заходить не нужно. Красный — цвет злобных проклятий,
который заставлял Поппи говорить Флинн то, что она вовсе не хотела сказать.
Анна вошла, когда по радио звучала песня
Не могу отвести от тебя глаз
.
— Привет, Флинн. — Анна немного убавила громкость.
— Я жду вас весь день. Я так рада, что вы дома. А то я уже начала
волноваться.
— О? — сказала Анна. Девочка выглядела заторможенной и пепельно-
бледной — Ты хорошо себя чувствуешь?
— Куда ты хочешь это отнести? — спросил Марвин из-под двуспального
матраса, который Анна только что вручила ему. Комковатый матрас, на котором
спала Флинн, был старым и поношенным — нет оснований держать девочку в
плохих условиях, пока она здесь.
— В комнату Флинн, — сказала Анна.
Флинн почувствовала, как ее сердце забилось от радости: бабушка уже купила
ей новую кровать. Ей никогда ничего такого в жизни не покупали, кроме как на
Рождество, а сейчас ей давали что-то ее в
ее комнате.
Она обняла Анну за талию, зарылась лицом в бабушкин свитер, пахнущий
лавандой, дымом и чесноком.
— Это и будет приемным домом? — Флинн представляла нечто большее,
но, может быть, людям нужно подписывать разные документы, пока правительство
выделит им большой дом.
— Что, дорогая? Чем это будет? — Анна посмотрела на внучку, на ее
личико, прекрасное, словно цветок, распустившийся и излучающий свет. Каждая
маленькая девочка очаровательна, но эта была даже более чем прекрасна: у
Флинн были мамины четко очерченные губы, румяные щеки и темные кудрявые
волосы Марвина. Ее глаза были темно-карего цвета, почти черные, и
сверкающие. Анна удивилась, как много времени прошло с тех пор, когда она
последний раз дотрагивалась до ребенка, просто так, в порыве чувств, а не по
необходимости. Ей вдруг вспомнилось, как раз или два Поппи обнимала ее
также, как Флинн сейчас, прижимаясь головой к животу. Как давно это было.
— Грета сказала мне, — мягко сказала Флинн.
— Сказала тебе что? — спросила Анна и потрогала ее теплые щечки.
— Что я буду здесь жить. С тобой и с ней.
— Что? Нет, я...
— Я всю жизнь тебя ждала.
То, как она это сказала, или события этого вечера, или прикосновения ребенка
заставили Анну немного растаять. В конце концов, в девочке течет ее кровь.
Но более того: она внучка мужа, частичка его. Генетический материал,
закодированный в структуре ДНК Флинн. Анна удивилась тому, как долго этот
очевидный факт не приходил ей в голову. Множество маленьких частичек Хью
проглядывало в девочке — наклон головы, линия бровей, предпочтение фруктов
комнатной температуры — малейшее напоминание было словно его возвращение.
Она села рядом с Флинн. В машине Анна сказала Марвину весьма определенно,
что через две недели они должны уехать. Короткого приезда достаточно, это
никому не повредит, позволит Анне и Флинн поближе познакомиться друг с
другом. И это недостаточно долгий срок, чтобы могла возникнуть
привязанность.
Анна включила радио: звучали песни семидесятых годов. В соседней комнате
Марвин начал подпевать, она присоединилась к нему, и они вместе спели песню,
как до этого вместе выпили бутылку кока-колы.
К концу вечера Анна почувствовала, что что-то изменилось, — словно какое-
то решение принято, только она все еще не знала — какое. Когда она
посмотрела на часы, оказалось, что три часа просто пролетели, пока они с
Флинн рылись по шкафам, передавая друг другу коробочки с украшениями,
которые Анна не открывала с момента переезда.
— Я люблю готовить, — сказала Флинн, перелистывая старую
поваренную книгу. Она надела старое платье, которое Анна хранила из-за
нежных воспоминаний, со времен, когда они с Хью начали встречаться. К
радости Анны, Флинн с воодушевлением копалась в вещах. Поппи никогда не
волновали украшенияи или духи, которые у Флинн теперь были в изобилии.
— Видишь это колечко с бриллиантом? — Анна достала двухкаратовое
кольцо, которое досталось ей от матери Хью. — Это принадлежало твоей
прабабушке. Когда-нибудь оно будет твоим. Все эти драгоценности будут
твоими.
— А когда? — спросила Флинн, добавляя очередной браслет к куче уже нанизанных на запястье.
— Скажи мне, Флинн, — спросила Анна, еще раз вспомнив, что Хью не
любил охлажденные фрукты и напитки. — Если бы я сказала, что на кухне
тебя ждет виноград, где бы ты стала искать — на кухонном столе или в
холодильнике?
Флинн недоверчиво посмотрела на нее:
— На столе, зачем же держать его в холодильнике?
Глава VII
Девятый орден ангелов На работе никто не знал, что Джек болен, — состояние здоровья было его
личным делом, и он не собирался об этом рассказывать. Возможно, только Джейн
догадывалась: недавно она начала спрашивать
Как у вас дела?
с неким
намеком — похоже, уже поговорила со Стюартом. Однако Джек не переживал: в
этом консервативном офисе, где водились и правые, и представители
пуританской Новой Англии, ей было что скрывать, так же как нему.
Прошел уже месяц и восемь дней, как он ушел от Стюарта. Или, если точнее, с
тех пор как ему указали на дверь. Его выбросили на обочину, выкинули, как
использованную прокладку. Один месяц, восемь дней и двенадцать часов с того
момента, как Джек был вынужден полагаться на жалость к самому себе, а не на
помощь Стюарта, чтобы пережить ночь.
Сквозь открытую дверь его кабинета было прекрасно видно, как толпами входят
сотрудники. Джек притворялся, что изучает биржевые сводки, и исподтишка
наблюдал за поведением тех, кто проходит мимо. Ничего не изменилось — те кто
всегда игнорировал его, так и продолжали игнорировать, а относившиеся по-
дружески махали рукой как обычно.
В десять часов он взял трубку, чтобы позвонить Стюарту, но затем передумал.
Джек уже звонил несколько раз — пятнадцать, если честно, — на первой
неделе, но партнер вешал трубку, как только слышал его голос. Два дня назад
Джек оставил сообщение на автоответчике, в котором просил Стюарта позвонить
ему на работу, если вдруг тот захочет поговорить. Сейчас, разбирая кучу
папок на своем столе, он думал, что, возможно, сделал ошибку. Стюарт мог
подумать, что у него уже был кто-то еще, и поэтому Джек не оставил свой
домашний телефон.
Я такой идиот!
— И он сильно ударил кулаком по столу.
Почему просто не сказать, что у него все еще нет домашнего номера? Джек
знал, как Стюарт подозрительно относился к его работе.
Какой идиот!
Молли, его секретарша, появилась в дверном проеме кабинета:
— Тебе что-нибудь нужно? Я была в наушниках. Извини.
— Нет. Я разговаривал сам с собой. — Он махнул рукой. —
Продолжай в том же духе.
После ухода от Стюарта Джек два дня провел в отеле. Неплохое временное
пристанище: дешевле, чем снимать квартиру, кроме того, там были горничная,
спортзал и забитый выпивкой бар. Бармена звали Эйс, и Джеку хотелось
остаться здесь именно потому, что это имя звучало так по-голливудски. Даже
сам Роберт Митчем был бы доволен, если бы коктейли ему приносил парень,
выглядевший почти как актер. Но в конце концов в отеле Джеку сделалось еще
более одиноко. В вестибюлях и коридорах сновало множество помешанных на
деньгах молодоженов, слишком бедных, чтобы позволить себе поездку в Канкун;
толстых, лысеющих бизнесменов, недавно разведенных женщин с безнадежно
потерянной талией. Общество было угнетающим. Однажды бессонной ночью бродя
по улицам, Джек наткнулся на пансион с объявлением о сдаче комнат на неделю
и на следующий день снял весь третий этаж — шесть комнат, донельзя грязных.
Однако он почувствовал уединение и пространство; это стало первой причиной,
почему он остался жить в этой грязи, другой причиной было то, что он мог
оградиться от всех. Джек попросил хозяина покрасить комнаты. Предпочтительно
не совсем в белый цвет, а в какой-нибудь пастельный оттенок.
— А? Покрасить? — спросил хозяин пансиона. — Что?
— Покрасить. Краской. Таким жидким цветным веществом, которое наносят
на стены.
— Покрасить? — повторил тот.
— Вы не могли бы прийти и выкинуть весь хлам? — в итоге сказал
Джек.
— Да-да, все будет убрано.
Конечно, от прежних обитателей комнат осталась куча старья. Джек был
одновременно раздосадован и заинтригован следами тех, других жизней. Здесь
были неисправные электроплитки и разбитые кружки, порванные рубашки и
испачканные, продавленные матрасы, в одной из комнат лежало множество
игрушек, все они были или сломаны, или испорчены. Он нашел шесть книжек
Посмотри и скажи
, и ни в одной животные не издавали верные звуки: в первой
свиньи мычали, в другой кричали по-ослиному. Но больше всего ему понравилась
та, где слоны верещали, как мартышки, а обезьяны рычали, словно львы.
Несколько кубиков
Лего
были разломаны, и во всех экземплярах
Монополии
недоставало денег или собственности. Джек чуть было не позвонил Стюарту в
первый же вечер, чтобы рассказать ему о неудачливом продавце игрушек,
который прежде жил в этой комнате, но потом струсил. Джек очень скучал по
своему другу. Забавно — он никогда бы не подумал, что все окончится так, что
он потеряет дорогу домой, как сломанная заводная игрушка.
Как бы то ни было, в пансионе он получил то, че
...Закладка в соц.сетях
