Жанр: Любовные романы
Символ веры третьего тысячелетия
...говорить:
— Помню я как-то читал рассказ об этих туннелях... Поезд попал в какую-
то пространственно-временную дыру и целую вечность носился из туннеля в
туннель... Сидя здесь, в это можно поверить:
— Это точно.
— Но если представить себе, что это случилось и мы обречены на
пожизненное заключение в своем купе, — что бы мы стали делать? О чем
говорить? Были бы вы хоть тогда совершенно откровенны со мной?
— Как знать, — вздохнула она.
Карриол повернулась к нему, но в тусклом свете маленькой лампы на потолке
лицо спутника казалось таким мертвенно-бледным и отталкивающим, что она
снова отвернулась. И улыбнулась, глядя на свободное место напротив:
— А что, было бы очень мило... Не могу представить себе, что есть
человек, с которым я хотела бы провести целую вечность... Надеюсь, вы
понимаете, что я не имею в виду ничего непристойного.
— Непристойного? О чем вы? Она не ответила.
Если бы мы очень захотели, то могли бы заставить наш поезд нырнуть в такую
же пространственно-временную дыру. Бесконечность — она внутри человека.
Человек может разрушить границы времени.
Слава Богу, что в этот момент она не смотрела на него. Иначе заметила бы в
его глазах растерянность: может, эта женщина умеет читать мысли?
— Вы могли бы сделать это, Джошуа. Могли бы помочь людям отыскать в
душах стену непонимания, ими возведенную. И объяснить, как разрушить ее.
— Этим я и занимаюсь.
— Только не в тех масштабах. А как на счет всего человечества?
— Я ничего не знаю о мире за пределами Холломана. Да и знать не хочу.
Он откинулся на стенку сиденья.
Они сидели в тишине — только перестук колес и бесконечная тьма. Вечность
темна? Темень вечна? Имя этой тьме — печаль: терпкая и долговечная, как
запах мускуса.
Когда поезд въехал под грязные своды станции Пенн, он зажмурился от яркого
света: будто в зале, освещенном тысячью канделябров, он предстал перед
миллионами любопытствующих, похотливых взглядов.
После Пенна, когда поезд начал двигаться короткими перебежками от остановки
до остановки, оба забылись тяжелым сном под перестук колес на стыках,
протянув ноги на свободное сидение напротив и склонившись в стороны друг от
друга. Проснулись они только от скрежета: колес у столичного перрона и —
двери, раздвинутой проводником.
Здесь уже Карриол чувствовала себя как рыба в воде. Она повела своего
спутника к автобусной остановке — мимо мраморного Пантеона Героев Америки;
доктор Кристиан брел чуть позади.
— Наш департамент недалеко отсюда, сказала она, показывая на север,
хотя для него это было пустым звуком. — Только сначала лучше заехать
домой: освежимся с дороги.
Мартовское утро выдалось солнечным и теплым; можно было надеяться на раннюю
и дружную весну. Увы, вишни еще не зацвели: с каждым годом деревья оживали
все позже.
О, небеса, вдохните в них жизнь!
— молча молила она. —
Дайте мне увидеть, как деревья вновь покроются розоватой пеной! Я ведь тоже
жертва этого нервоза тысячелетия, о котором говорит этот человек. Или... или
— жертва этого человека?
В доме было свежо: уезжая, она оставила приоткрытым несколько форточек.
— Дом еще не достроен, — извинилась она, приглашая его
войти. — Он стоил мне больших денег. Боюсь только, после Холломана
обстановка покажется вам неприхотливой.
— Что вы, у вас очень красиво, — искренне ответил он, разглядывая
гарнитур
Королева Анна
светлого дерева, кресла и диваны с парчовой
обивкой, солнечные блики на коврах.
Они поднялись по светлой, медового оттенка лестнице, прошли через холл,
отделанный панелями того же цвета. В спальне стояла только широкая кровать.
— У меня редко бывают гости, поэтому за отделку комнаты для них я еще
не бралась. Вам здесь будет удобно? Или предпочтете гостиницу, например,
нашу, служебную?
— Мне и здесь нравится, — он поставил на пол чемодан.
— Здесь — ванная.
— Спасибо.
— Похоже, вы устали. Вздремнете?
— Нет, мне бы только принять душ да переодеться.
— Вот и хорошо. А потом — в департамент. Там и позавтракаем. Познакомлю
вас с Моше Чейзеном, побеседуете, а вечером где-нибудь поужинаем, она
жалобно улыбнулась: — Боюсь, у меня в холодильнике пусто...
И вышла, оставив его в одиночестве.
Глава IV
Мать доктора Кристиана и братья были довольны его знакомством с Джудит;
сестра и невестки — наоборот.
Не успел Джошуа уехать в Вашингтон, как в его семье разгорелись страсти.
Случилось это в ближайшее воскресенье, когда все с утра пораньше собрались
на первом этаже 1047-го дома, чтобы по традиции заняться домашним садом.
Женщины, вооружившись пакетиками для удобрений, корзинками и маленькими
ножницами, взялись за подкормку, обрезку сухих веток и листьев; мужчины
разматывали полиэтиленовый шланг, устанавливали стремянки, чтобы поливать
растения. Полагалось прежде потрогать рукой землю в кадке, чтобы знать,
сколько воды потребуется. А после полива — наощупь же — проверить,
достаточно ли вылито воды. Каждый куст и цветок имел свой характер и
привычки, которым люди старались угодить. Разногласия могли возникнуть
только по поводу глянца на листьях: доктор Кристиан недолюбливал этот блеск,
полагая его неживым, а Мама любила, чтобы листва сверкала, как начищенная
кухонная утварь.
Даже самое совершенное можно усовершенствовать
, —
говаривала она. На что сын неизменно отвечал:
Нет, Мама, этим мы только
губим совершенство
.
Сегодня она наконец-то имела возможность без лишних споров навести на листья
любезный ее сердцу глянец. Но до этого ли женщине, озабоченной тем, что
будет с ее ребенком?
— Говорю вам: это — начало конца, — мрачно пророчествовала
Мэри. — Ему и раньше до нас дела не было, а теперь и подавно.
— Ерунда! — отвечала Мама, осторожно рассматривая полузасохший
лист филодендрона: можно ли удалить его безболезненно?
— Он уедет, вот увидишь. Он и эта змея нацелились завести большую
практику в Вашингтоне. А мы перейдем на положение филиала, — настаивала
Мэри, опрыскивая пальму.
— Я тебе, Мэри, не верю, — вмешался Джеймс, поднимаясь на
стремянку, чтобы дотянуться до гигантского папоротника. — Почему ты так
говоришь о Джошуа? Когда это он забывал о нас?
— Да постоянно!
— И неумно, и несправедливо. Он всего-то уехал на несколько дней в
Вашингтон, чтобы побеседовать с одним из специалистов Департамента
окружающей среды.
— Со специалистом! — фыркнула Мириам. — Для Карриол это был
только предлог, чтобы выманить его отсюда. Честное слово, иногда наш Джошуа
бывает так наивен! Почти как ты, Джимми!
Эндрю выходил за электродрелью и кронштейнами для кашпо и вернулся как раз к
этому моменту.
— Джимми, дай-ка мне этот цветок: ему явно необходима подпорка и
кронштейн нужен другой, — сказал он, забираясь на стремянку. — И
почему все наши женщины так ополчились против приятельницы Джошуа? Все эти
годы он работал, работал, работал — даже не замечал никого вокруг. Наконец,
встретил женщину. Это ведь замечательно!
— Посмотрим, что ты скажешь, когда она обратит его в рабство, —
пробормотала Мышка, пропалывавшая, стоя на коленях, горшки с кактусами.
— В рабство? — удивилась Мама. — Что за чушь!
— Костюм на ней был слишком ярок для ее возраста, — напомнила
Мириам. Руки ее так дрожали, что земля из корзинки просыпалась, покалечив
хрупкую бегонию.
— А каннибалы любят яркое, — вставила Мэри. — Эта людоедка
его проглотит, вот увидите!
Мама передвинула свою стремянку к цветку, который назывался Волосы Вероники:
— Джошуа нужна жена. И подойдет ему только та, кто занимается тем же,
что и он. Лучше Джудит Карриол не подыщешь.
— Да она в матери ему годится! — пискнула Мышка, превозмогая
застенчивость.
— Бога ради, женщины, прекратите! — прикрикнул Эндрю, выйдя из
себя. — Джош — взрослый человек и сам распорядится своей судьбой. Даже
если ошибется...
— Ну, и чем же по-вашему может повредить ему Карриол? — спросил
Джеймс примирительно. — Джошуа пора бы расслабиться. Вас гораздо больше
должно было бы волновать то, что у него так долго не было подруги. Уехал с
доктором Карриол — и хорошо сделал.
— А почему же он раньше не обзавелся подругой, — пискнула из
зарослей Мышка, сама пугаясь собственной смелости; вопрос этот давно не
давал ей покоя, но вслух она спросила об этом впервые, да и то потому, что в
разгар небывалой смуты, постигшей семью, вопрошавший не рисковал оказаться в
центре всеобщего внимания.
— Мышка, это вовсе не значит, что ему чуждо человеческое, —
ответил Джеймс. — И он не ханжа. Просто Джош всегда был весь в себе.
Сами знаете.
— Я люблю его, — прошептала Мышка. — Люблю, люблю, люблю...
Вышла замуж за его брата и поняла, что люблю — его.
— Полагаю, он женится на Джудит Карриол, — отрубила Мама.
— Только через мой труп! — заявила Мириам.
— Удивляюсь тебе, Мама, — сказала Мэри не без иронии. — Роешь
себе яму? Если Джошуа женится на такой, как Джудит Карриол, тебе придется
удалиться от дел.
— Это меня не волнует, — бодро сказала Мама. — Самое важное
для меня — это счастье Джошуа.
— Ну, конечно! — съязвила Мэри.
— Замолчите! — не выдержал Эндрю. — Ни слова больше о Джоше и
его личных делах!
Остаток дня они провели в полном молчании.
Доктор Карриол даже не ожидала, что Кристиан и Чейзен так понравятся друг
другу.
— Моше, Моше! — громко позвала она, врываясь в кабинет Чейзена без
стука. — Я привела человека, который хочет тебя видеть! Мы встретились
в Хатфорде, и я услышала от него столько нового о проблеме миграции, сколько
и за год не услышала бы в стенах Департамента. Я уговорила его изменить
планы и приехать сюда. Это доктор Джошуа Кристиан. Джошуа, позвольте
представить вам Моше Чейзена...
Однако Кристиан был готов поклясться, что Чейзен, с которым они никогда не
встречались, смотрел на него как на старого знакомого. Единственное
сравнение, которое Джошуа мог подыскать: так мужчина реагирует на знакомство
с любовником своей супруги. Впрочем, это выражение тотчас исчезло с лица
Чейзена и он поднялся с улыбкой — вежливой, но не казенной.
Слава Богу, что удалось скрыть удивление, — думал Чейзен. От этого
могла зависеть вся его карьера. Для Карриол это нормально — играть чужими
судьбами. Он никогда не уважал свою начальницу по-настоящему. Работая с тем,
к кому не расположен, постепенно научаешься владеть собой. Видно, Джудит об
этом догадывается — иначе не ворвалась бы к нему без предупреждения. Нечто
вроде комплимента:
О, Моше, вы такой сильный!..
Он с недоверием относился
к любым похвалам и посулам Карриол: Ах, Моше, вы слишком хороший специалист,
чтобы и дальше валандаться с Исследованием; займитесь-ка программой
переселения! Использовала — и вышвырнула, как пустой тюбик из-под зубной
пасты. Можно подумать, программа должна быть готова не сегодня-завтра...
Может, она и хороший администратор, но ведь и ученый тоже; должна понимать,
как обидно прерывать работу, не получив конечного результата. Новое
назначение состоялось уже пять недель назад, а он все еще не мог заставить
себя по-настоящему взяться за эту программу. Сидел целыми днями и пытался
настроиться на рабочий лад — а представлял себе, как они там перешли ко
второй фазе Исследования.
И теперь он едва не оплошал. Еще бы: в кабинет к нему явился собственной
персоной Джошуа Кристиан. Человек, которого он вычислил, плод его
аналитического ума, — только настоящий, из плоти и крови. Похоже,
доктор Кристиан что-то такое прочел в его взгляде. Вот только понял ли? Он
ведь, бедняга, и не представляет себе, что значит для Чейзена этот
неожиданный визит!
Так во вторник Моше Чейзен почувствовал надежду: а вдруг ему удастся стать
свидетелем следующих фаз Исследования и даже узнать... узнать об их цели?
Воспрянув, он трудился со вторника до воскресенья плодотворно, как никогда.
И дело было не только в доверии Карриол. Еще больше вдохновляло его
присутствие Кристиана. Они нашли общий язык быстро и получали истинное
удовольствие от совместной работы. И если доктор Кристиан проникся к новому
знакомцу дружескими чувствами, то Чейзен прямо-таки влюбился в Кристиана.
— Понятия не имею, что со мной случилось, — рассказывал он
Карриол.
— Быть того не может. Все вы знаете, только рассказывать не хотите. Нет
уж, объясните.
— Джудит, вы любили кого-нибудь? Ее лицо не дрогнуло:
— Конечно, любила.
— Неуверен.
— Я лгу только по необходимости, Моше, — бросила она, без
смущения. — Сейчас мне лгать незачем. И не перед кем: вы надо мной не
властны. Не уклоняйтесь от ответа, дружище, выкладывайте.
— Попробую... Вы искали некоего выдающегося человека, который без
усилий притягивал бы к себе окружающих и в то же время не был бы угрозой для
нации и ее ценностей. Еще пять недель назад я заявил вам, что Кристиан
способен на это... Как же объяснить, чем он меня взял? Он и сам не знает,
как это получается. Да разве вы сами не влюблены в него?
— Нет.
— Ой ли, Джудит? А вы не лжете?
— Если я и влюблена, то не в Кристиан, а в его особый талант.
— Сильная же вы женщина...
— Не отвлекайтесь, Моше. Что заставило вас полюбить этого человека?
— Наверное, на то есть множество причин. Он очень помог мне в работе.
Сойдет для начала? Не пытайтесь обманывать меня, я уже понял, что вы
завершили Исследование, сделали выбор. И выбрали вы Кристиана. Как же не
полюбить человека, которого я сам безошибочно выделил из массы именно за его
способность внушать окружающим любовь? Человека, который смотрит на меня
таким ясным взором, который сам так любит окружающих? Таких я еще не
встречал. Думал, что где-то должен быть такой, но это все были мои фантазии.
Разве кто-нибудь сможет его возненавидеть?
— Не сомневаюсь, что сможет. И вы, Моше, смогли бы: если были бы
дьяволом...
— Что ж, иной раз приходится ловить себя и на том, что испытываешь к.
нему недобрые чувства, — задумчиво проговорил Чейзен. — Знаете,
как-то я рассказывал, над чем работают разные группы статистиков. Он сидел,
покачивая головой, и вдруг сказал:
Ну, Моше, эти люди, о которых речь... вы
же их за людей не считаете!
И я почувствовал... Нет, злоба — не то слово.
Стыд, унижение. Да, пожалуй так: стыд.
Она нахмурилась и потеряла интерес к беседе. И поспешила выдворить Чейзена,
чтобы поразмыслить в одиночку.
В понедельник Карриол предложила Кристиану пройтись до Департамента пешком,
через парк: день, погожий, теплый и безоблачный. Он согласился без
колебаний.
— Надо думать, вы предложили мне прогуляться неспроста, — сказал
он по пути. — По-моему, вы никогда не тратите времени попусту...
Кстати, Моше — замечательный специалист, большой ученый. Но, как и его
коллеги, он больше занимается частностями, чем целым. Любит факты, а не
людей. Как человек он мне не очень интересен.
— А вы могли бы сделать так, чтобы он переменился?
— Вряд ли. Если только отчасти. Но когда я вернусь в Холломан, он
постепенно забудет обо мне, и все вернется на круги своя.
— Вот уж не думала, что вы такой пессимист.
— Задача не в том, чтобы изменить Моше Чейзена. А в том, чтобы изменить
людей, которых он изучает.
— И как бы вы за это взялись, Джошуа?
— Я?
Он остановился посреди травянистого склона. Стоять было неудобно, ноги
съезжали по влажной траве. Но это ему, похоже, не мешало: неустойчивость,
шаткость была для него родной стихией.
— Да, так что бы сделали вы?
Он сел, где стоял — прямо на склон.
— Я сказал бы им, что худшее позади. Что время самобичеваний кончилось.
Приказал бы вспомнить о гордости. Смириться с судьбой и набраться мужества.
Мы мерзнем зимой — и будем еще больше мерзнуть в будущем. Поэтому надо
объединиться с соседями, хотя бы по Северному полушарию, и организовать
массовое переселение людей. Ограничиваться одним ребенком у супругов. Забыть
о ностальгии по добрым старым временам, не оплакивать горькую долю и не
сопротивляться неизбежному. Хватит стенать о вчерашнем дне, он не вернется.
Пусть заботятся о будущем. Пусть думают о лучшем и живут для лучшего — так
они излечатся от неврозов тысячелетия. Я сказал бы им: дети ваших детей
будут жить лучше, чем ваши предки. Конечно, если мы уже сейчас позаботимся о
них. И прежде всего — если перестанем трястись над ними. Следующие поколения
должны вырасти закаленными. Следует воспитывать детей так, чтобы они могли
гордиться делами рук своих, а не оплакивать наследство отцов. Всем
американцам, независимо от возраста, я сказал бы: нельзя легко отказываться
от того, что было создано тяжким трудом поколений. Этим от беды не
откупишься. Тот, кто готов без конца откупаться от врага, никогда не
победит.
— Допустим. Из вас вышел бы специалист по пропаганде: вы знаете, как
вселять оптимизм, — задумчиво сказала она. — Но все это не так уж
оригинально.
— Конечно, нет! — воскликнул он раздраженно. — Вечные
ценности не бывают оригинальными. А почему вы ищете оригинальности, скажите
на милость? Как часто люди восхищаются старыми и пошлыми истинами лишь из-за
оригинальной упаковки, в которой их преподносят ловкие ребята.
— Согласна. Я не спорю с вами, успокойтесь. Продолжайте, прошу вас.
Продолжайте.
Он оттаял:
— Я сказал бы людям, что их любят. Вот чего им особенно не хватает:
знать, что их любят. Правительство квалифицированно, предусмотрительно и
даже самоотверженно, но любовь для администраторов — нечто эфемерное. Следом
за правительством и простой человек перестает говорить своей жене или своему
начальнику, что любит их. Зачем, дескать говорить о том, что само собой
подразумевается? Но, господи, мы ведь все хотим слышать, что нас любят. От
этих слов светлее на душе! Вот и я сказал бы им: вы любимы. Вы вовсе не
погрязли в грехах, как вас убеждают; вас не за что презирать; у вас есть
все, чтобы спасти себя и мир.
— Не дожидаясь райского блаженства?
— Да. Я объяснил бы им, что Бог послал их в этот мир вовсе не для того,
чтобы они дожидались здесь смерти. Ожидая блаженства неземного они
обкрадывают себя... Джудит, когда люди обращаются ко мне за помощью, они
смотрят на меня с мольбой и надеждой, и помочь им легко. А когда на меня
смотрите вы, я чувствую себя, будто под микроскопом. И даже не могу
объяснить себе, что заставляет меня вытерпеть это. Ведь вам не интересны мои
рассуждения о Боге или о человеке. Что же вас интересует? Какие люди, мысли,
поступки? Зачем вы приглядываетесь ко мне? Такое ощущение, будто вы знаете
обо мне слишком много, тогда как я о вас — ничего.
— Я хочу, чтобы этот мир вернулся в нормальное состояние, —
холодно сказала она. — Пусть даже не весь мир. Хотя бы Америка.
— Охотно верю. Но это не ответ.
— Придет время, и я отвечу. Но пока дело не во мне, а в вас.
— Почему?
— Объясню, как только узнаю о вас все, что должна узнать.
— Хорошо. Если вам так уж нужно, необходимы ярлыки... Назовите меня
так: Тот, Кто Возделывает Пашню. Тот, кто верит, что мир можно улучшить,
полагаясь больше на силы человека, нежели на помощь Божью.
— И вы верите в это?
— Конечно.
— Но и в Бога верите?
— Да. Он есть, — сказал он очень серьезно.
— Никогда! — отрезала она. — Никогда не поверю!
Ярость и упрямство исказили ее лицо.
— Ну вот! — рассмеялся он. — Вот я и обнаружил щелочку в
вашей обороне.
— Ничего подобного, — сердито прервала его Джудит. — Нет у
меня никакой брони. Ладно, я объясню, почему заинтересовалась вами. Вы —
человек идей. А я занимаюсь механизмами передачи идей от человека к
человеку. Я хочу, чтобы вы написали книгу.
Он поднялся на ноги.
— Джудит, я не умею.
— Для этого существуют рабы, — ответила она, спускаясь по склону.
— Рабы? — переспросил он с недоумением, следуя за ней.
— Рабы, а что? Так называют тех, кто пишет книги за других людей.
Многие выдающиеся писатели прошлого пользовались услугами таких безымянных
рабов...
— Какое отвратительное слово!
— У вас есть что предъявить целому миру, а не единицам пациентов
клиники в Холломане. Если вы не в состоянии написать книгу, почему бы не
доверить изложение ваших идей — ради всего человечества! — помощникам?
Это должна быть не просто книга, а новое Откровение, в котором люди черпали
бы силы. Книга воздействует на миллионы. Чтобы победить эти проклятые
неврозы, надо лечить сразу всю страну. И, может быть, весь мир — если он
готов прислушаться к Откровению. Кто, если не вы, скажете им о любви? И как
сказать об этом всему человечеству, если не посредством книги?
— Может, задумка и хороша, поздравляю... Но я не знаю даже, как за это
берутся.
— Это я могла бы вам показать. И как начать, и как закончить. Нет, я не
собираюсь писать за вас, не думайте. Найду издателя, а он, в свою очередь,
какого-нибудь литератора.
Он поджал губы. Конечно, в этом что-то есть... Скольким людям могла бы
помочь такая книга! А если предположить, что она только навредит? Не лучше
ли жить-поживать в Холломане, пользовать земляков в клинике, помогая тем,
кому действительно умеешь помочь, и не рисковать жизнью тысяч, которые
навсегда останутся для тебя безымянными?
— Не думаю, что я готов взять на себя такую ответственность, —
сказал он наконец.
— Э нет, вы любите брать на себя ответственность. Вы даже нуждаетесь в
ней. Будьте честны хотя бы перед собой, Джошуа. Скорее вас волнует, будет ли
эта книга удачной, не выхолостит ли ваши мысли литературный обработчик. Эти
сомнения я понять могу. Тогда пишите сами. Главное, чтобы ваша книга попала
к людям. Нельзя зарывать в землю дар, ниспосланный вам Богом, —
заключила она строго.
Он огляделся вокруг себя. Да, этот мир может быть прекрасным. Он и был
задуман таким, но потом люди исковеркали и опустошили его. Он не считал себя
избранником, Мессией. Но сейчас появилась реальная возможность сделать хоть
что-то, чтобы вернуть миру гармонию. А вдруг родина повергнется в прах
только из-за того, что какой-то там Джошуа Кристиан упустил свой шанс? О чем-
то таком он грезил в долгие часы бессонницы. Но, — оправдывался он
сейчас перед собственной совестью, — я думал об этом, как ребенок,
мечтающий сделаться директором шоколадной фабрики... или хотя бы не ходить в
школу... Он и не надеялся, что такая возможность и впрямь ему выпадет!
Допустим, он не спасет страну. Зато, возможно, проложит дорогу другим —
более сильным, решительным, чем он...
Тем, кто спасет-таки страну и мир.
И вообще, — думал он, следя за
собаками и птицами, резвящимися в парке, пронизанном весенним
солнцем, — разве можно сделать этот мир хуже, чем он есть? Лучше —
можно. А хуже?..
Кто она, эта женщина? Кто послал ее? Только не Бог. Бог не стал бы
действовать так грубо, так откровенно. Дьявол? В его существование Джошуа не
слишком верил. Ему всегда казалось, что дьявола придумал человек. Дьявол был
нужен душе человеческой даже больше, чем Бог. Бог был, есть, будет — тут у
человека нет выбора. А на дьявола можно списать все свои несовершенства...
А может, она и впрямь всего-навсего служащая одного из департаментов, лицо
на государственной службе. Добрая. Злая. Бесконечно вопрошающая. Прямо беда
с ней.
— Хорошо, я попыт
...Закладка в соц.сетях
