Жанр: Любовные романы
Поющие в терновнике
... поцеловать и все испортит? Здесь так тихо и ни души вокруг.
По гребню холма тянулся полуразвалившийся деревянный забор, и Люк повел туда
Мэгги, осторожно поддерживая под локоть, чтобы она не споткнулась в легких
туфельках на кочке и не попала в кроличью нору. Она ухватилась за край
ограды и молча смотрела вниз, на равнину; сперва она онемела от ужаса, но
Люк вовсе не пытался до нее дотронуться, и страх понемногу сменился
недоумением.
В бледном свете луны почти так же внятно, как днем, распахнулась перед
глазами даль и ширь, мерцали белые, серые, серебристые травы, колыхались,
будто дышали тревожно. Вдруг вспыхивали искрами листья деревьев, стоило
ветру повернуть их гладкой стороной кверху; а под купами деревьев
таинственно зияли густые тени, точно разверзались провалы в преисподнюю.
Запрокинув голову, Мэгги пробовала считать звезды, но куда там — словно
мельчайшие росинки на исполинской кружащейся паутине, вспыхивали и гасли,
вспыхивали и гасли огненные точки, все в том же ритме, вечном, как сам бог.
Они раскинулись над нею, словно сеть, прекрасные, невообразимо безмолвные,
зоркие, проникающие прямо в душу, — так драгоценными камнями вспыхивают
в луче фонаря глаза насекомых, в них не прочтешь ничего, они же видят все.
Только и слышно, как шелестит в траве, в листве деревьев жаркий ветер,
изредка что-то щелкнет в остывающем моторе
роллс-ройса
да где-то совсем
близко жалуется на незваных гостей, что потревожили ее покой, сонная птица;
только и пахнет душистым непередаваемым дыханьем зарослей. Люк повернулся
спиной к этой ночи, достал из кармана кисет, книжечку рисовой бумаги и
собрался курить.
— Вы здесь и родились, Мэгенн? — спросил он, лениво растирая на
ладони табак.
— Нет, в Новой Зеландии. А в Дрохеду мы переехали тринадцать лет назад.
Он ссыпал табак на бумажку, ловко свернул ее двумя пальцами, лизнул,
заклеил, засунул поглубже концом спички в бумажную трубочку несколько
торчащих волокон табака, чиркнул спичкой и закурил.
— Вам сегодня было весело, верно?
— Да, очень!
— С удовольствием всегда буду водить вас на танцы.
— Спасибо.
Люк опять замолчал, спокойно курил, поглядывал поверх крыши
роллс-ройса
на
кучку деревьев, где еще досадливо чирикала рассерженная птаха. Окурок обжег
ему желтые от табака пальцы. Люк уронил его и намертво затоптал в землю
каблуком. Никто не расправляется с окурками так беспощадно, как жители
австралийских зарослей.
Мэгги со вздохом отвернулась от залитого луной простора, и Люк помог ей
дойти до машины. Он не станет торопиться с поцелуями, не так он глуп;
жениться на ней — вот чего ему надо, так что пускай сама первая захочет,
чтобы он ее целовал.
Но лето шло и шло, как положено, во всем своем ярком, пыльном великолепии,
немало было других танцулек и вечеров, и постепенно в усадьбе привыкли к
тому, что Мэгги нашла себе красавца дружка. Братья не поддразнивали ее, они
любили сестру и ничего не имели против Люка О'Нила. Никогда еще у них не
было работника усердней и неутомимей, а это — самая лучшая рекомендация.
Братья Клири по существу были не столько землевладельцы, сколько труженики,
им в голову не приходило судить О'Нила исходя из того, что у него за душой
ни гроша. Фиа могла бы мерить более тонкой и точной меркой, не будь ей это
безразлично. Притом на всех действовала спокойная самоуверенность Люка,
словно говорящая: я вам не простой овчар, — и с ним обращались почти
как с членом семьи.
У него вошло в привычку вечерами, если он не ночевал на дальних выгонах,
заходить в Большой дом; спустя недолгое время Боб сказал, что глупо Люку
есть одному, когда у них стол чуть не ломится, и он стал ужинать с
семейством Клири. А потом показалось — глупо отсылать его на ночь восвояси,
за целую милю, если он так любезен, что не прочь допоздна болтать с Мэгги, и
ему предложили переселиться в один из домиков для гостей, тут же за Большим
домом.
К этому времени Мэгги думала о нем постоянно и уже не столь
пренебрежительно, как вначале, когда поминутно сравнивала его с отцом
Ральфом. Старая рана заживала. Понемногу забылось, что совсем такими же
губами отец Ральф улыбался так, а Люк улыбается эдак, что ярко-синие глаза
отца Ральфа смотрели покойно, отрешенно, а в глазах Люка — беспокойный,
неуемный блеск. Мэгги была молода и еще не успела насладиться любовью, лишь
на краткий миг ее отведала. И теперь ей хотелось по-настоящему узнать вкус
любви, полной грудью вдохнуть ее аромат, погрузиться в нее до
головокружения. Отец Ральф стал епископом Ральфом; никогда, никогда он к ней
не вернется. Он продал ее за тринадцать миллионов сребреников, думать об
этом мучительно. Не скажи он этот слов в памятную ночь у Водоема, ей не
пришлось бы теряться в догадках, но он так сказал — и не счесть, сколько
ночей с тех пор она лежала без сна, недоумевая, что же это значило.
А в ладонях у нее жило ощущение плеч Люка в минуты, когда он, танцуя,
притягивал ее к себе; он волновал ее, волновало его прикосновение, кипящие в
нем жизненные силы. Нет, никогда из-за него все ее существо не расплавлял
неведомый темный огонь и не думала она, что ей незачем жить и дышать, если
она больше его не увидит, не вздрагивала и не трепетала под его взглядом. Но
Люк возил ее на вечера и танцы, она лучше узнала молодых людей вроде Инека
Дэвиса, Лайема О'Рока, Аластера Маккуина, и однако, ни к одному из них ее
так не влекло, как к Люку О'Нилу. Если кто достаточно высок и тоже надо
смотреть на него снизу вверх, у него не такие глаза, как у Люка, а если
глаза похожи, так волосы не такие. Всегда чего-то не хватает, что есть в
Люке, а чем же, в сущности, от всех отличается Люк — непонятно. Разве что
очень напоминает отца Ральфа... но Мэгги не желала признавать, что ее только
это в нем и привлекает.
Они много разговаривали, но всегда как-то вообще: об овцах и стрижке, о
земле, о том, чего он хочет добиться в жизни, о разных местах, где он
побывал. Иногда о каком-нибудь политическом событии. Люку случалось иной раз
прочесть книжку, но он не пристрастился к чтению с детства, как Мэгги, и
сколько она ни старалась, ей не удавалось уговорить его что-то прочесть лишь
потому, что ей, Мэгги, эта книга показалась интересной. Не заводил он и каких-
либо умных, глубоких разговоров и, что всего любопытней и досадней, нимало
не интересовался тем, как живется ей, Мэгги, и чего она хочет в жизни.
Подчас ее так и подмывало поговорить о чем-нибудь, что задевало ее куда
сильней, чем овцы или дождь, но стоило ей попытаться и он ловко переводил
разговор на какую-нибудь накатанную дорожку.
Люк О'Нил был умен, самоуверен, на редкость неутомим в работе и жаждал
разбогатеть. Родился он в глинобитной лачуге на окраине города Лонгрич в
Западном Квинсленде, на самом тропике Козерога. Отец его был блудным сыном
состоятельного, но сурового ирландского семейства, в котором грехов не
прощали, мать — дочерью немца, торговца мясом в Уинтоне; когда ей непременно
вздумалось выйти замуж за Люка-старшего, от нее тоже отреклись родители. В
глинобитной лачуге ютились десятеро детишек, и на всех — ни единой пары
башмаков, а впрочем, в раскаленном Лонгриче вполне можно было бегать
босиком. Люк-старший, когда приходила охота заработать кусок хлеба,
нанимался стригалем, но чаще всего у него была охота пить дешевый ром — и
только; когда Люку-младшему исполнилось двенадцать, отец погиб во время
пожара в Блэколском трактире. И сын при первой возможности ступил на стезю
стригаля, поначалу — мальчишкой-смольщиком: мазал растопленной смолой
зияющие раны, если стригаль по оплошности вместе с шерстью отхватывал у овцы
клок мяса.
Одно никогда не пугало Люка — тяжелая работа: он наслаждался ею, как иные
наслаждаются бездельем, потому ли, что отец его был пьяница и посмешище
всего города, или потому, что унаследовал трудолюбие матери-немки, —
причина никого никогда не интересовала.
Он подрос и получил работу чуть посложней — бегал по сараю, подхватывал
взлетающие из-под
ящерок
, словно воздушные змеи, широкие сплошные полосы
шерсти и относил к столу для подрубки. Потом научился
подрубать
—
отщипывать слипшиеся от грязи края — и относил настриженную шерсть в лари,
где ее оценит наметанным глазом аристократ среди мастеров овцеводческого
дела — сортировщик; сортировщик шерсти подобен дегустатору вин или парфюмеру
— он не научится своему искусству, если не обладает еще и особым врожденным
чутьем. У Люка такого чутья не было, значит, чтобы зарабатывать
побольше, — а он непременно этого хотел, — надо было стать либо
прессовщиком, либо стригалем. У него вполне хватило бы силы работать
прессом, сжимать уже рассортированную шерсть в тюки, но первоклассный
стригаль может заработать больше.
Его уже знали во всем Западном Квинсленде как отличного работника, и он без
особого труда получил право на опыте учиться стрижке. В нем счастливо
сочетались ловкость и уверенность движений, сила и выносливость — все, что
нужно, чтобы стать первоклассным стригалем. Вскоре Люк уже стриг двести с
лишком овец за день, шесть дней в неделю, получая по фунту за сотню; и это —
узкими длинными ножницами, похожими на болотных ящериц, их так и называют —
ящерки
. Инструмент новозеландских стригалей — большие ножницы с широким
редким гребнем — в Австралии запрещен, хоть он и удваивает выработку
стригаля.
Тяжкий это труд: сгибаешься вдвое, овцу зажал между колен и быстро ведешь
ножницы вдоль тела овцы, стараясь снимать шерсть одной длинной полосой,
чтобы как можно меньше оставалось достригать, да еще снимать ее надо
вплотную к шероховатой, обвислой коже, чтоб угодить владельцу, — ведь
он мгновенно коршуном накинется на стригаля, посмевшего нарушить стандарты
стрижки. Но Люк был не против жары, и пота, и жажды, что заставляла выпивать
за день по меньшей мере три галлона воды, и не против несчетных, неотвязных
мучительниц — мух, к мухам он привык с колыбели. Он был даже не против овец
— самой страшной пытки стригаля: овцы бывают разные, у иных кожа бугристая
или влажная, шерсть чересчур длинная или клочковатая, или сбилась комьями,
или полна мух, но все они мериносы, а значит, заросли шерстью до самых носов
и копыт, и у всех эта бугристая тонкая кожа скользит под пальцами, как
промасленная бумага.
Нет, Люк был не против самой работы, чем напористей он работал, тем веселей
ему становилось; досаждало другое — шум, зловоние, тошно взаперти, в четырех
стенах. Сарай для стрижки овец — сущий ад, другого такого не сыщешь. Нет,
ему нужно иное, он намерен сам стать хозяином, расхаживать взад и вперед
вдоль рядов согнувшихся в три погибели стригалей и следить, как из-под их
быстрых ловких ножниц струится его богатство, шерсть его собственных овец.
Хозяин, шишка важная, в креслице сидит, И всякую промашку он мигом углядит, - Так поется в старой песне стригалей, и вот эту-то роль избрал для себя на
будущее Люк О'Нил. Он станет хозяином, важной шишкой, землевладельцем и
овцеводом. Весь век стригалить на других, чтоб согнулась спина и руки стали
неестественно длинные, — нет, это не по нем; он желает работать в свое
удовольствие на чистом воздухе и глядеть, как к нему рекой текут денежки. Он
не бросал работу стригаля только в расчете выдвинуться в первейшие
знаменитые мастера, каких можно перечесть по пальцам, — такой мастер
умудряется обработать за день больше трехсот мериносов, и все строго по
стандарту и только узкими
ящерками
. Такие нередко бьются об заклад,
сколько успеют остричь, и выигрывают на этом немалые деньги сверх заработка.
На беду, из-за чересчур высокого роста Люку приходилось тратить лишние доли
секунды, наклоняясь к овцам, и это мешало ему возвыситься из первоклассных
мастеров в сверхмастера.
Тогда его довольно ограниченный ум стал изыскивать другие способы достичь
вожделенной цели; примерно в эту пору Люк заметил, что нравится женщинам.
Первую попытку он проделал, нанявшись овчаром в Гнарлунгу — у этой фермы
была только одна наследница, притом почти молодая и почти недурная собой.
Но, как на зло, она предпочла
Помми-желторотика
, иначе говоря — новичка,
только-только из Англии, о чьих необычайных похождениях уже складывались в
лесном краю легенды. После Гнарлунги Люк взялся объезжать лошадей в
Бингелли, здесь он нацелился на уже немолодую и некрасивую наследницу фермы,
коротавшую свои дни в обществе папаши-вдовца. Он чуть не завоевал сердце и
руку бедняжки Дот, но под конец она покорилась отцовской воле и вышла за
шестидесятилетнего бодрячка — владельца соседних земель.
На эти две неудачные попытки у Люка ушло больше трех лет жизни, после чего
он решил, что тратить двадцать месяцев на каждую наследницу слишком долго и
скучно. Куда приятней бродить по стране, нигде надолго не
задерживаясь, — шире станет поле поисков, и в конце концов наткнешься
на что-нибудь подходящее. И он с истинным наслаждением начал перегонять
гурты по дорогам Западного Квинсленда, вдоль Купера и Дайамантины, к Барку,
к Разливу Буллу, вплоть до западного края Нового Южного Уэльса. Ему уже
минуло тридцать — самое время подыскать курочку, способную снести для него
хоть подобие желанного золотого яичка.
О Дрохеде кто же не слыхал, но Люк навострил уши, прослышав, что там имеется
единственная дочка. Всему имению она, конечно, не наследница, но можно
надеяться, что ей дадут в приданое скромную сотню тысяч акров где-нибудь
около Кайнуны или Уинтона. В джиленбоунской округе места хорошие, но на вкус
Люка уж слишком лесистые, простора маловато. Его манили необъятные дали
Западного Квинсленда, там, сколько хватает глаз, колышется море трав, и про
деревья только смутно вспоминаешь — есть что-то такое где-то на востоке. А
тут трава, трава, куда ни глянь, без конца и края, и, если повезет, можно
прокормить по овце на каждые десять акров своей земли. Ведь бывает порой и
так, что нигде ни травинки, просто голая ровная пустыня, черная, иссохшая,
потрескавшаяся от жажды земля. У каждого свой рай; трава, солнце, зной и
мухи — вот рай, о каком мечтал Люк О'Нил.
Он подробно расспросил про Дрохеду Джимми Стронга, агента по продаже
движимого и недвижимого имущества, который подвез его сюда в первый день, и
тот нанес ему тяжкий удар, объяснив, что настоящий владелец Дрохеды —
католическая церковь. Но теперь Люк уже знал, что женщины — наследницы
богатых имений встречаются не часто; и когда Джимми Стронг прибавил, что у
единственной дочки имеется кругленькая сумма на счету в банке и несколько
любящих братьев, он решил действовать, как задумано.
Однако, хотя Люк давно поставил себе цель — заполучить сто тысяч акров где-
нибудь около Кайнуны или Уинтона и упорно к этому стремился, в глубине души
он любил звонкую монету куда нежней, чем все, что в конце концов можно
купить за деньги; всего неодолимей влекла его не земля и не скрытые в ней
силы, но будущий собственный счет в банке, аккуратные ряды цифр, что станут
расти и множиться, означая сумму, положенную на его, Люка, имя. Не земель
Гнарлунги или Бингелли он жаждал всем своим существом, но их стоимости в
звонкой монете. Человек, который и вправду жаждет заделаться важной шишкой,
хозяином и землевладельцем, не стал бы добиваться Мэгги Клири, у которой ни
акра земли за душой. И такой человек не ощутит каждой жилкой, каждой мышцей
наслаждения от тяжелой работы, как ощущал Люк О'Нил.
Вечер танцев в Джилли был тринадцатым, на который Люк повез Мэгги за
тринадцать недель. Как он разузнавал, где они состоятся, и как умудрялся
добыть иные приглашения, Мэгги по своей наивности не догадывалась, но
аккуратно каждую субботу он просил у Боба ключи от
роллс-ройса
и вез ее
иной раз за полтораста миль.
Этот вечер был холодный, Мэгги стояла у ограды, глядя на сумрачные под
безлунным небом дали, и чувствовала, как похрустывает под ногами схваченная
морозцем земля. Надвигалась зима. Люк взял ее одной рукой за плечи, притянул
к себе.
— Вы замерзли, — сказал он. — Сейчас я отвезу вас домой.
— Нет, ничего, теперь мне теплее, — чуть задохнувшись, ответила
Мэгги.
И ощутила в нем какую-то перемену, что-то новое в руке, которая легко,
равнодушно придерживала ее за плечи. Но так приятно было прислониться к его
боку, ощущать тепло, идущее от его тела, скроенного по-другому, чем ее тело.
Даже сквозь толстый шерстяной джемпер она чувствовала — его ладонь принялась
ласково, осторожно и словно испытующе неширокими кругами поглаживать ей
спину. Скажи она в эту минуту, что замерзла, он бы тотчас перестал; промолчи
она, он бы понял это как молчаливое поощрение. Она была молода, ей так
хотелось по-настоящему изведать, что такое любовь! Вот он, единственный
привлекательный для нее мужчина, кроме отца Ральфа, почему же не попробовать
и его поцелуи? Только пусть они будут другие! Пусть не напомнят поцелуев
отца Ральфа!
Люк счел молчание знаком согласия, взял Мэгги свободной рукой за плечо,
повернул лицом к себе, наклонил голову. Так вот как на самом деле чувствуешь
чужие губы? Они давят на твои, только и всего! А как полагается показать,
что тебе это приятно? Мэгги слегка шевельнула губами и тотчас об этом
пожалела. Люк сильней надавил на них своими, раскрыл рот, зубами и языком
раздвинул ее губы, она ощутила во рту его язык. Отвратительно. Почему
чувство было совсем иное, когда ее целовал Ральф? Тогда поцелуи ничуть не
казались мокрыми и даже противными, тогда у нее вовсе не было никаких
мыслей, она открывалась ему навстречу, словно шкатулка с секретом, когда
умелая рука нажала потайную пружинку... Да что же он делает? Почему все ее
тело встрепенулось и льнет к нему, хотя умом она отчаянно хочет вырваться?
Люк нащупал у нее на боку чувствительное местечко и уже не отнимал руки,
стараясь ее растормошить; до сих пор она отвечала не слишком восторженно. Он
прервал поцелуй и прижался губами к ее шее под ухом. Это ей, видно,
понравилось больше, она ахнула, обхватила его обеими руками, но когда губы
его скользнули ниже, а рука попыталась стянуть платье с плеча, Мэгги резко
оттолкнула его и отступила на шаг.
— Довольно, Люк!
В ней поднялось разочарование, почти отвращение. Люк прекрасно это понял; он
отвел ее к машине и с жадностью закурил. Он считал себя неотразимым
любовником, еще ни одна девчонка на него не обижалась... но те ведь были не
из благородных, как Мэгги. Даже Дот Макферсон, наследница Бингелли, хоть и
куда богаче, сама была неотесанная, не обучалась в сиднейских шикарных
пансионах, никакой такой чепухи за ней не водилось. Несмотря на свою
наружность, Люк по части сексуального опыта недалеко ушел от простого
работника с фермы, понимал в этой технике только то, что нравилось ему
самому, и ничего не смыслил в теории. Многочисленные его возлюбленные охотно
уверяли, что им с ним хорошо и прекрасно, но тем самым ему оставалось верить
им на слово, а слово не всегда было искренним. С таким красивым и
трудолюбивым парнем, как Люк О'Нил, любая девушка сходится в надежде выйти
за него замуж — и, понятно, будет врать напропалую, лишь бы ему угодить. А
для мужчины самое приятное — слышать, что он лучше всех. Люк и не
подозревал, сколько мужчин, кроме него, попадались на эту удочку.
Все еще вспоминая старушку Дот, которая покорилась и вышла за соседа, после
того как отец неделю продержал ее под замком в сарае для стрижки наедине с
облепленной мухами дохлой овцой, Люк мысленно только пожал плечами. Мэгги —
твердый орешек, нелегко будет ее одолеть и опасно напугать или вызвать у нее
отвращение. Что ж, игры и забавы придется отложить, только и всего. Будем за
ней ухаживать, как ей того хочется, побольше цветов и любезностей, поменьше
воли рукам.
Долгие минуты длилось неловкое молчание, потом Мэгги со вздохом откинулась
на спинку сиденья.
— Извините, Люк.
— И вы меня извините. Я не хотел вас обидеть.
— Нет-нет, я совсем не обиделась! Просто, наверно, я не привыкла... Я
не обиделась, а испугалась.
— Мэгенн! — Он снял одну руку с баранки и накрыл ею стиснутые руки
Мэгги. — Послушайте, не надо огорчаться. Просто вы еще почти девочка, а
я малость поторопился. Не будем про это вспоминать.
— Не будем, — согласилась Мэгги.
— А он разве вас не целовал? — с любопытством спросил Люк.
— Кто?
Не страх ли послышался в ее голосе? Но чего ей бояться?
— Ну, вы же говорили, что были один раз влюблены, вот я и думал, вы уже
знаете, что к чему. Извините меня, Мэгенн. Мне надо бы понимать, в таком
семействе, ясное дело, по-другому быть не могло, вы, верно, просто по-
девчоночьи влюбились в какого-нибудь дядю, а он про это и не догадывался.
Да, да, да! Пускай он так и думает!
— Вы совершенно правы, Люк, я тогда просто по-девчоночьи влюбилась.
У порога Люк снова привлек ее к себе и поцеловал долгим, ласковым поцелуем в
сомкнутые губы, ничего больше. Она, в общем, не ответила, но ей явно было
приятно, и Люк пошел к себе в домик для гостей несколько успокоенный — еще
не все потеряно.
Мэгги дотащилась до постели и долго лежала, глядя в потолок, на расплывчатый
круг света от лампы. Что ж, одно теперь ясно: поцелуи Люка нисколько не
похожи на поцелуи Ральфа. Раза два в ней вспыхивала искорка пугающего
волнения — когда он поглаживал ей бок и когда целовал шею. Бессмысленно
сравнивать его и Ральфа, да, пожалуй, больше и не хочется. Ральфа лучше
забыть, он все равно не может стать ей мужем. А Люк может.
Когда Люк второй раз поцеловал Мэгги, она вела себя совсем иначе. Они
чудесно повеселились на танцах в Радней Ханиш, самом дальнем из всех мест,
какие отвел Боб для их увеселительных прогулок, — в этот вечер все
складывалось на редкость удачно с первой минуты. Люк был в ударе, едва они
выехали из дому, принялся острить так, что Мэгги хохотала до упаду, и все
время оставался необыкновенно нежным и предупредительным. А мисс Кармайкл
так старалась его переманить! Ни Аластер Маккуин, ни Инек Дэвис не решались
им навязываться, а вот она не постеснялась, начала без зазрения совести
кокетничать с Люком, и ему пришлось приличия ради пригласить ее на танец. То
был вечер церемонных городских танцев, как на балу, и Люк чинно кружил мисс
Кармайкл в медлительном вальсе. Но едва музыка смолкла, он тотчас вернулся к
Мэгги и молча возвел глаза к потолку с таким видом, что у нее не осталось ни
малейшего сомнения: эта Кармайкл до смерти ему надоела. И Мэгги посмотрела
на него с нежностью — она невзлюбила мисс Кармайкл еще с того дня, когда сия
особа пыталась испортить ей удовольствие от праздника в Джилли. И хорошо
помнила, как отец Ральф когда-то, не обращая внимания на эту важную барышню,
перенес десятилетнюю девочку через лужу; и вот сегодня Люк показал себя
таким же рыцарем. Браво, Люк, ты великолепен!
Обратный путь был очень длинный, а вечер очень холодный. Подольстившись к
старику Энгусу Маккуину, Люк получил на дорогу сандвичи, бутылку
шампанского, и когда до дому оставалось примерно треть пути, остановил
машину. В те времена (впрочем, так оно и сейчас) автомобили в Австралии, как
правило, были без обогрева, но
роллс-ройс
Боба снабжен был нагревателем; в
ту ночь это пришлось очень кстати — землю на добрых два дюйма покрывал иней.
— Как приятно, что в такой вечер можно сидеть без пальто,
правда? — с улыбкой сказала Мэгги, взяла из рук Люка складной
серебряный стаканчик с шампанским и принялась за кусок хлеба с ветчиной.
— Да, очень. Вы сегодня такая хорошенькая, Мэгенн. Какого-то
необыкновенного цвета у нее глаза, в чем тут секрет? Вообще-то ему серые
глаза не нравятся, слишком бледные, но, глядя в серые глаза Мэгги, он готов
голову дать на отсечение, что они отливают всеми оттенками голубого, и
фиалковым, и густой синевой, цветом неба в ясный солнечный день, бархатной
зеленью мха и даже чуть заметно — смуглой желтизной. И они мягко светятся,
точно матовые драгоценные камни, в оправе длинных загнутых ресниц, таких
блестящих, как будто их омыли золотом.
Люк осторожно провел пальцем по ее ресницам, потом пресерьезно осмотрел
кончик пальца.
— Что такое. Люк? В чем дело?
— Хотел убедиться, что вы не держите на туалетном столике золотую
пудру. Знаете, до вас я ни разу не встречал девушки с настоящими золотыми
ресницами.
— Вот как! — Мэгги тоже трон
...Закладка в соц.сетях
