Жанр: Любовные романы
Поющие в терновнике
...И когда Кэт с Минни отбыли свое в опустелом
неосвещенном строении, читая молитвы над покойниками, как требует обычай, их
сменили Гэрет Дэвис и его сын Инек; остальные распределили между собой время
наперед, по часу на каждую пару, и продолжали есть и разговаривать.
Никто из сыновей не пошел к старшим в малую столовую. Все собрались на
кухне, словно в помощь миссис Смит, а на самом деле — чтобы видеть Мэгги.
Поняв это, отец Ральф ощутил разом и досаду и облегчение. Что ж, кого-то из
этих молодых людей ей придется выбрать себе в мужья, этого не миновать.
Инеку Дэвису двадцать девять, за темные волосы и черные, как угли, глаза его
прозвали черным валлийцем, он очень хорош собой; Лайему О'Року двадцать
шесть, его брат Рори годом моложе, оба светловолосые и голубоглазые; Коннор
Кармайкл старше всех, ему тридцать два, он как две капли воды схож со своей
сестрой — тоже красив несколько вызывающей красотой; из всей этой компании
отцу Ральфу больше по душе Аластер, внук старика Энгуса, он ближе к Мэгги по
возрасту — всего двадцать четыре, очень милый юноша, у него, как у деда,
чудесные синие глаза истинного шотландца, а волосы уже седеют, это у них
семейное. Пусть она влюбится в которого-нибудь из них и выйдет замуж и пусть
у них будут дети, ей так хочется детей. Боже мой, Боже, пошли мне эту
милость, и я с радостью стану терпеть боль своей любви к ней, с радостью...
Эти два гроба не были осыпаны цветами, и все вазы вокруг домовой часовни
оставались пусты. Те цветы, что уцелели в чудовищной жаре двумя днями
раньше, сбил наземь дождь, и они распластались в грязи, словно мертвые
мотыльки. Ни веточки зелени, ни единой ранней розы. И все устали, безмерно
устали. Устали и те, кто протащился десятки миль по бездорожью, чтобы
выразить добрые чувства, какие они питали к Пэдди; устали те, кто привез
тела погибших, и те, что выбивались из сил за стряпней и уборкой; страшно
устал и отец Ральф, и двигался точно во сне, и старался не видеть, как
осунулось, померкло лицо Фионы, какая смесь скорби и гнева на лице Мэгги,
как, подавленные общим горем, жмутся друг к другу Боб, Джек и Хьюги...
Он не стал произносить надгробную речь: немногие, но искренние и
трогательные слова сказал от всех собравшихся Мартин Кинг, и отец Ральф
тотчас приступил к заупокойной службе. Потир, святые дары и епитрахиль он,
разумеется, привез с собой в Дрохеду, каждый священник, несущий кому-либо
помощь и утешение, берет их с собою, однако необходимого облачения у него не
было при себе и не осталось в Большом доме. Но старик Энгус по дороге
побывал у джиленбоунского священника и, обернув в клеенку и привязав к
седлу, привез траурное облачение для заупокойной мессы. И теперь отец Ральф
стоял, как подобает, в черной сутане и стихаре, а дождь хлестал по стеклам и
стучал двумя этажами выше по железной кровле.
Потом они вышли под этот беспросветный ливень и по лугу, побуревшему,
опаленному дыханием пожара, направились к маленькому кладбищу в белой
ограде. На этот раз люди с готовностью подставляли плечи под простые
самодельные гробы и шли, скользя и оступаясь по жидкой грязи, дождь бил в
лицо, и не видно было, куда поставить ногу. А на могиле повара-китайца уныло
позвякивали колокольчики: Хи Синг, Хи Синг, Хи Синг.
А потом все кончилось. Пустились в обратный путь соседи, сутулясь в седлах
под дождем в своих плащах, кто — поглощенный невеселыми мыслями о грозящем
разорении, кто — благодаря Бога, что избегнул смерти и огня. Собрался в
дорогу и отец Ральф, он знал, что надо ехать скорее, не то он не сможет
уехать.
Он пришел к Фионе, она молча сидела за письменным столом, бессильно уронив
руки и уставясь на них невидящим взглядом.
— Выдержите, Фиа? — спросил он и сел напротив, чтобы видеть ее
лицо.
Она посмотрела на него — безмолвная, угасшая душа, и ему стало страшно, на
миг он закрыл глаза.
— Да, отец Ральф, выдержу. Мне надо вести счета, и у меня остались пять
сыновей... даже шесть, если считать Фрэнка, только, пожалуй, Фрэнка считать
не приходится, правда? Нет слов сказать, как я вам за него благодарна, для
меня такое утешение знать, что кто-то присматривает за ним, хоть немного
облегчает ему жизнь. Если б только мне хоть раз можно было его увидеть!
Она точно маяк, подумал отец Ральф, — такая вспышка горя всякий раз,
как мысль, свершая все тот же круг, возвращается к Фрэнку... это чувство
слишком сильно, его не сдержать. Ослепительно яркая вспышка — и опять
надолго ни проблеска.
— Фиа, мне надо, чтобы вы кое о чем подумали.
— Да, о чем? — Она снова угасла.
— Вы меня слушаете? — спросил он резко, его сильней прежнего
охватила тревога, внезапный страх.
Долгую минуту ему казалось — она так замкнулась в себе, что его резкость не
проникла сквозь этот панцирь, но маяк снова вспыхнул, губы ее дрогнули.
— Бедный мой Пэдди! Бедный мой Стюарт! Бедный мой Фрэнк! —
простонала она.
И тут же снова зажала себя, точно в железные тиски, словно решила с каждым
разом дольше оставаться во тьме, чтобы свет истощился и уже не вспыхивал в
ней до конца жизни.
Она обвела комнату блуждающим взглядом, будто не узнавая. Потом сказала:
— Да, отец Ральф, я вас слушаю.
— Что будет с вашей дочерью, Фиа? У вас есть еще и дочь, вы об этом
забыли?
Серые глаза посмотрели на него чуть ли не с жалостью.
— О дочерях женщины не помнят. Что такое дочь? Просто напоминание о
боли, младшее подобие тебя самой, обреченное пройти через то же, что и ты,
тянуть ту же лямку и плакать теми же слезами. Нет, святой отец. Я стараюсь
забыть, что у меня есть дочь, а если думаю о ней, то думаю тоже как о сыне.
О сыновьях — вот о ком никогда не забывает мать.
— Вы когда-нибудь плачете, Фиа? Я лишь однажды видел ваши слезы.
— И никогда больше не увидите, со слезами я покончила. — Она
вздрогнула всем телом. — Знаете, что я вам скажу, отец Ральф? Только
два дня назад я поняла, как я любила Пэдди, но это открытие, как все в моей
жизни, пришло слишком поздно. Слишком поздно и для него, и для меня. Знали
бы вы, до чего это страшно, что мне уже не обнять его, не сказать, как я его
любила! Не дай Бог никому испытать такое!
Он отвернулся, чтоб не видеть ее искаженного, словно под пыткой, лица, дать
ей время вновь натянуть маску спокойствия, дать себе время разобраться в
загадке, имя которой — Фиа.
— Никому и никогда не испытать чужую боль, каждому суждена своя, —
сказал он.
Она сурово усмехнулась краем губ.
— Да. Очень утешительно, правда? Может быть, завидовать тут нечему, но
моя боль принадлежит только мне.
— Согласны вы кое-что мне обещать, Фиа?
— Пожалуйста.
— Позаботьтесь о Мэгги, не забывайте о ней. Ей надо бывать на танцах,
встречаться с молодыми людьми, пусть она подумает о замужестве, о
собственной семье. Я видел сегодня, какими глазами смотрели на нее все эти
молодые люди. Дайте ей возможность опять с ними встретиться уже при других,
не столь печальных, обстоятельствах.
— Будь по-вашему, отец Ральф.
Он вздохнул и оставил ее, а она все смотрела, не видя, на свои худые
бескровные руки.
Мэгги проводила его до конюшни, там гнедой мерин джиленбоунского трактирщика
двое суток до отвала кормился сеном с отрубями, словно в каком-то лошадином
раю. Отец Ральф кинул ему на спину потертое трактирщиково седло, наклонился
и стал затягивать подпругу, а Мэгги, прислонясь к тюку с соломой, следила за
ним глазами. Но вот он кончил и выпрямился.
— Смотрите, что я нашла, святой отец, — сказал тогда Мэгги и
протянула руку, на ладони у нее лежала бледная розовато-пепельная
роза. — Только она одна и расцвела. Я ее нашла на задворках, там есть
куст под опорами цистерны. Наверно, во время пожара он был заслонен от жары,
а потом укрыт от дождя. Вот я и сорвала ее для вас. Это вам на память обо
мне.
Он протянул руку — рука чуть дрогнула, постоял минуту, глядя на
полураскрывшийся цветок на ладони.
— Мэгги, никакие напоминания о тебе мне не нужны ни теперь, ни впредь.
Ты всегда со мной и сама это знаешь. Мне все равно не скрыть это от тебя,
правда?
— Но иногда все-таки хорошо, если памятку и потрогать можно, —
настаивала Мэгги. — Достанете ее, посмотрите — и она напомнит вам
такое, о чем вы иначе можете и позабыть. Пожалуйста, возьмите, святой отец.
— Меня зовут Ральф, — сказал он.
Открыл маленький саквояж, в котором возил все необходимое священнику, и
достал молитвенник в дорогом перламутровом переплете. Его отец, давно уже
покойный, подарил ему этот молитвенник, когда Ральф принял сан, долгих
тринадцать лет тому назад. Страницы раскрылись там, где лежала закладка —
широкая лента плотного белого шелка; он перевернул еще несколько страниц,
вложил между ними цветок и закрыл книгу. — Видно, и тебе хочется иметь
какую-нибудь памятку от меня, Мэгги, я правильно понял?
— Да.
— Я ничего такого тебе не дам. Я хочу, чтобы ты меня забыла, чтобы
посмотрела вокруг и нашла себе хорошего, доброго мужа, и пусть у тебя будут
дети, ты всегда так хотела детей. Ты рождена быть матерью. В твоем будущем
мне места нет, оставь эти мысли. Я никогда не сниму с себя сан и ради тебя
самой скажу тебе прямо и честно: я и не хочу снимать с себя сан, потому что
не люблю тебя той любовью, какой полюбит муж, пойми это. Забудь меня, Мэгги!
— И вы не поцелуете меня на прощанье? Вместо ответа он вскочил на
гнедого, шагом пустил его к выходу из конюшни и, уже сидя в седле,
нахлобучил старую фетровую шляпу трактирщика. На миг оглянулся, блеснул
синими глазами, потом лошадь вышла под дождь и, скользя копытами, нехотя
побрела по размокшей дороге к Джилли. Мэгги не сделала ни шагу вслед, так и
осталась в полутемной сырой конюшне, пропахшей сеном и конским навозом; и ей
вспомнился тот сарай в Новой Зеландии и Фрэнк.
Спустя тридцать часов де Брикассар вошел к папскому легату, пересек комнату,
поцеловал кольцо на руке своего духовного отца и устало опустился в кресло.
Только ощутив на себе взгляд прекрасных всезнающих глаз, он понял, как
странен он сейчас, должно быть, с виду и отчего, едва он сошел с поезда на
Центральном вокзале, люди смотрели на него с изумлением. Он совсем забыл про
чемодан, оставленный в Джилли у преподобного Уотти Томаса, в последнюю
минуту вскочил на ночной почтовый поезд и в нетопленом вагоне проехал
шестьсот миль в одной рубашке, бриджах и сапогах для верховой езды,
промокший насквозь, даже не замечая холода. Теперь он оглядел себя, виновато
усмехнулся и поднял глаза на архиепископа.
— Простите, ваше высокопреосвященство. Столько всего случилось, что я
совсем не подумал, как странно выгляжу.
— Не стоит извиняться, Ральф. — В отличие от своего
предшественника, легат предпочитал называть своего секретаря просто по
имени. — По-моему, выглядите вы весьма романтично и лихо. Только
немножко не похожи на духовное лицо, не правда ли?
— Да, конечно, обличье слишком светское. А что до романтичности и
лихости, ваше высокопреосвященство, просто вы не привыкли к виду самой
обыденной одежды в наших краях.
— Дорогой мой Ральф, вздумай вы облачиться в рубище и посыпать главу
пеплом, вы все равно умудрились бы выглядеть лихо и романтично! Но костюм
для верховой езды вам, право же, очень к лицу. Почти так же, как сутана, и
не тратьте слов понапрасну, уверяя меня, будто вы не знаете, что он вам
больше идет, чем черное пастырское одеяние. Вам присуще совсем особенное
изящество движений, и вы сохранили прекрасную фигуру; думаю, и навсегда
сохраните. И еще я думаю взять вас с собой, когда меня отзовут в Рим.
Презабавно будет наблюдать, какое впечатление вы произведете на наших
коротеньких и толстых итальянских прелатов. Этакий красивый гибкий кот среди
перепуганных жирных голубей.
Рим! Отец Ральф выпрямился в кресле.
— Там было очень худо, друг мой? — продолжал архиепископ,
неторопливо поглаживая белой рукой с перстнем шелковистую спину мурлычущей
абиссинской кошки.
— Ужасно, ваше высокопреосвященство.
— Вы сильно привязаны к этим людям?
— Да.
— И вы равно любите всех или кого-то больше, кого-то меньше?
Но отец Ральф в коварстве ничуть не уступал прелату и достаточно долго
служил под его началом, чтобы изучить ход его мыслей. И на лукавый вопрос он
ответил обманчивой прямотой — уловка эта, как он успел убедиться, мгновенно
успокаивала подозрения его высокопреосвященства. Этот тонкий изощренный ум
не догадывался, что видимая откровенность может оказаться куда лживее любой
уклончивости.
— Да, я люблю их всех, но, как вы справедливо заметили, одних больше,
других меньше. Больше всех люблю дочь, Мэгги. Я всегда чувствовал особую
ответственность за нее, потому что в семье на первом месте сыновья, а о
девушке там никто и не думает.
— Сколько лет этой Мэгги?
— Право, точно не знаю. Пожалуй, что-то около двадцати. Но я взял с
матери слово хоть ненадолго оторваться от счетов и конторских книг и
позаботиться, чтобы дочь иногда бывала на танцах и встречалась с молодыми
людьми. Если она застрянет в Дрохеде, вся ее жизнь так и пройдет понапрасну,
и это будет слишком обидно.
Он не сказал ни слова не правды; безошибочным чутьем архиепископ сразу это
распознал. Хотя он был всего тремя годами старше своего секретаря, его
духовная карьера не страдала от помех и перерывов, как у Ральфа де
Брикассара, и во многих отношениях он себя чувствовал безмерно старым, таким
старым Ральф не станет никогда; если очень рано тобою завладел Ватикан, он в
каком-то смысле подтачивает твои жизненные силы, а в Ральфе жизненные силы
бьют через край.
Все еще настороженный, хотя и несколько успокоенный, прелат продолжал
присматриваться к секретарю и вновь занялся увлекательной игрой, разгадывая,
что же движет Ральфом де Брикассаром. Поначалу он не сомневался, что
обнаружит в этом человеке не одну, так другую чисто плотскую слабость. Такой
изумительный красавец с такой великолепной фигурой не мог не вызывать
множества желаний, едва ли возможно о них не ведать и сохранять чистоту.
Постепенно архиепископ убедился, что был наполовину прав: неведением отец
Ральф безусловно не страдает, и однако, в чистоте его нет сомнений. Стало
быть, чего бы он ни жаждал, влекут его не плотские утехи. Прелат сталкивал
его с искусными и неотразимыми гомосексуалистами — быть может, его слабость
в этом? — но напрасно. Следил за ним, когда тот бывал в обществе самых
прекрасных женщин, — но напрасно. Ни проблеска страсти или хотя бы
интереса, а ведь он никак не мог в те минуты подозревать, что за ним следят.
Ибо архиепископ далеко не всегда следил собственными глазами, а соглядатаев
подыскивал не через секретаря.
И он начал думать, что слабость отца Ральфа — в честолюбии, слишком горд
этот пастырь своим саном; такие грани личности прелат понимал, он и сам не
чужд был честолюбия. Как все великие и навеки себя утверждающие
установления, католическая церковь всегда найдет место и применение для
человека честолюбивого. По слухам, преподобный Ральф обманом лишил семью
Клири, которую он якобы так нежно любит, львиной доли ее законного
наследства. Если это верно, человека с такими способностями нельзя упускать.
А как вспыхнули эти великолепные синие глаза при упоминании о Риме! Пожалуй,
пора попробовать еще и другой ход... И прелат словно бы лениво двинул
словесную пешку, но глаза его смотрели из-под тяжелых век зорко, испытующе.
— Пока вы были в отъезде, Ральф, я получил известия из Ватикана, —
сказал он и слегка отстранил лежащую на коленях кошку. — Ты слишком
эгоистична, моя Царица Савская, у меня затекли ноги.
— Вот как? — отозвался отец Ральф; он обмяк в кресле, глаза сами закрывались от усталости.
— Да, вы можете пойти лечь, но сначала послушайте новость. Недавно я
послал его святейшеству Папе личное и секретное письмо и сегодня получил
ответ от моего друга кардинала Монтеверди... любопытно, не потомок ли он
композитора эпохи Возрождения? Почему-то при встрече я всегда забываю его
спросить. Да ну же. Царица Савская, неужели от удовольствия непременно надо
впиваться в меня когтями?
— Я вас слушаю, ваше высокопреосвященство, я еще не заснул, — с
улыбкой заметил отец Ральф. — Не удивительно, что вы так любите кошек.
Вы и сами развлекаетесь по-кошачьи, играя своей жертвой. — Он
прищелкнул пальцами:
— Поди сюда, киса, оставь его! Он недобрый!
Кошка мигом соскочила с колен, обтянутых лиловой сутаной, осторожно прыгнула
на колени де Брикассара и замерла, подергивая хвостом, изумленно
принюхалась: непривычно пахло лошадью и дорожной грязью. Синие глаза Ральфа
улыбались навстречу карим глазам прелата — и те и другие смотрели из-под
полуопущенных век зорко, настороженно.
— Как вам это удается? — настойчиво спросил архиепископ. —
Кошки никогда не идут ни на чей зов, а моя Царица Савская идет к вам, как
будто вы ей предлагаете икру и валерьянку. Неблагодарное животное.
— Я жду, ваше высокопреосвященство.
— И наказываете меня за ожидание, отнимая мою кошку. Ладно, вы
выиграли, сдаюсь. Случалось вам когда-нибудь проигрывать? Это очень
интересно. Так вот, вас надо поздравить, дорогой мой Ральф. Вам предстоит
носить митру и ризы, и вас будут величать владыкой епископом де Брикассаром.
К великому удовольствию прелата, синие глаза его собеседника распахнулись во
всю ширь. На сей раз отец Ральф и не пытался скрывать и таить истинные свои
чувства. Он так и сиял от радости.
ЧАСТЬ IV. 1933 — 1938. ЛЮК
Поразительно, как быстро земля залечивает раны; уже через неделю сквозь слой
липкой грязи пробились тонкие зеленые травинки, а через два месяца
зазеленели первой листвой обожженные деревья. Потому-то стойки и выносливы
люди на этой земле — она не позволяет им быть иными; малодушные, не
обладающие неистовым, непреклонным упорством, недолго продержатся на Великом
Северо-Западе. Но пройдут годы и годы, прежде чем сгладятся шрамы. Многие
слои коры нарастут и отпадут клочьями, прежде чем стволы эвкалиптов снова
обретут прежний цвет, белый, серый или красный, а какая-то часть деревьев
так и не воспрянет, они навсегда останутся черными, мертвыми. И еще много
лет на равнинах там и сям будут медленно рассыпаться их скелеты; под слоем
пыли, под топочущими копытцами их вберет в себя покров земли, сотканный
временем. И надолго остались ведущие на запад глубокие колеи, которыми
прорезали размокшую почву Дрохеды края самодельного катафалка, —
путники, знающие о том, что здесь случилось, показывали эти следы другим
путникам, кто ничего не знал, и понемногу вплели эту скорбную повесть в
другие легенды черноземной равнины.
Пожар уничтожил примерно пятую долю дрохедских пастбищ и двадцать пять тысяч
овец — сущая безделица для хозяйства, где в недавние хорошие годы овец было
до ста двадцати пяти тысяч. Как бы ни относились к стихийному бедствию те,
кого оно коснулось, сетовать на коварство судьбы или на гнев божий нет ни
малейшего смысла. Остается одно — списать убытки и начать все сначала. Уж
конечно, это не в первый раз и, уж конечно, как все прекрасно понимают, не в
последний.
А все же нестерпимо больно было видеть весной дрохедские сады бурыми и
голыми. Щедрые запасы воды в цистернах Майкла Карсона помогли им пережить
засуху, но пожар ничто не пережило. Даже глициния не расцвела: когда
нагрянул огонь, гроздья ее нежных, едва набухающих бутонов старчески
сморщились. Розы высохли, анютины глазки погибли, молодые побеги обратились
в бурую солому, фуксия в тенистых уголках безнадежно сникла, подмаренник
увял, у засохшего душистого горошка не было никакого аромата. Запасы воды в
цистернах, истощенные во время пожара, затем пополнил ливень, и теперь
обитатели Дрохеды каждую минуту, которая могла бы показаться свободной,
помогали старику Тому воскресить сад.
Боб решил по примеру отца не скупиться в Дрохеде на рабочие руки и нанял еще
трех овчаров; прежде Мэри Карсон вела другую политику — не держала
постоянных работников, кроме семейства Клири, а на горячую пору подсчета,
окота и стрижки нанимала временных; но Пэдди рассудил, что люди работают
лучше, когда уверены в завтрашнем дне, а в конечном счете разницы особой
нет. Почти все овчары по природе своей непоседы, перекати-поле и не
застревают подолгу на одном месте.
В новых домах, поставленных дальше от реки, поселились люди женатые; старик
Том жил теперь в новеньком трехкомнатном домике под перечным деревом за
конным двором и всякий раз, входя под собственную крышу, ликовал вслух. На
попечении Мэгги по-прежнему оставались несколько ближних выгонов, ее мать
по-прежнему ведала всеми счетами.
Фиа взяла на себя и обязанность, что лежала прежде на Пэдди, —
переписываться с епископом Ральфом и, верная себе, сообщала ему только то,
что относилось к делам имения. У Мэгги прямо руки чесались — схватить бы его
письмо, впитать каждое слово, но Фиа, внимательнейшим образом прочитав эти
письма, всякий раз тотчас прятала их под замок. Теперь, когда Пэдди и
Стюарта не стало, к ней просто невозможно было подступиться. А что до
Мэгги... едва епископ Ральф уехал, Фиа начисто забыла свое обещание. Все
приглашения на танцы и вечера Мэгги учтиво отклоняла, и мать, зная об этом,
ни разу ее не упрекнула, не сказала, что ей следует поехать. Лайем О'Рок
хватался за любой предлог, лишь бы заглянуть в Дрохеду; Инек Дэвис постоянно
звонил по телефону, звонили и Коннор Кармайкл, и Аластер Маккуин. Но Мэгги
со всеми была суха, невнимательна, и под конец они отчаялись пробудить в ней
хоть какой-то интерес.
Лето было дождливое, но дожди шли не подолгу и наводнением не грозили,
только грязь повсюду не просыхала, и река Баруон-Дарлинг текла на тысячу
миль полноводная, глубокая и широкая. Настала зима, но и теперь время от
времени выпадали дожди и с ветром налетала темной пеленой не пыль, но вода.
И поток бродячего люда, хлынувший на большую дорогу из-за экономического
кризиса, иссяк, потому что в дождливые месяцы тащиться на своих двоих по
раскисшему чернозему — адская мука, да еще к сырости прибавился холод, и
среди тех, кто не находил на ночь теплого крова, свирепствовало воспаление
легких.
Боб тревожился — если так пойдет дальше, у овец загниют копыта; мериносам
вредно без конца ходить по сырости, неминуемо начнется эта копытная гниль. И
стричь будет невозможно, ни один стригаль не прикоснется к мокрой шерсти, а
если земля не просохнет ко времени окота, множество новорожденных ягнят
погибнет от сырости и холода.
Зазвонил телефон — два длинных, один короткий, условный вызов для Дрохеды;
Фиа сняла трубку, обернулась:
— Боб, тебя.
— Привет, Джимми, Боб слушает... Ага, ладно... Вот это хорошо!
Рекомендации есть?.. Ладно, пошли его ко мне... Ладно, коли он уж так хорош,
скажи ему, наверно для него найдется работа, только сперва я сам на него
погляжу; не люблю котов в мешке, мало ли какие там рекомендации... Ладно,
спасибо. Счастливо.
Боб снова сел.
— К нам едет новый овчар, Джимми говорит — парень первый сорт. Работал
раньше в Западном Квинсленде — не то в Лонгриче, не то в Чарлвилле. И гурты
тоже перегонял. Хорошие рекомендации. Все в полном порядке. В седле
держаться умеет, объезжал лошадей. Был раньше стригалем, говорит Джимми, да
еще каким, успевал обработать двести пятьдесят штук в день. Вот это мне что-
то подозрительно. С какой стати классному стригалю идти на жалованье
простого овчара? Чтоб классный стригаль променял колеса на седло — это не
часто встретишь. Хотя нам такая подмога на выгонах не помешает, верно?
С годами Боб стал говорить все медлительней и протяжней, на австралийский
лад, зато тратит меньше слов. Ему уже под тридцать, и, к немалому
разочарованию Мэгги, незаметно, чтобы он поддался чарам какой-нибудь
подходящей девицы из тех, кого встречает на празднествах и вечерах, где
братьям Клири надо приличия ради хоть изредка появляться. Он мучительно
застенчив, да к тому же по уши влюблен в Дрохеду и, видно, этой любви к
земле и хозяйству предпочитает отдаваться безраздельно. Джек и Хьюги
постепенно становятся неотличимы от старшего брата; когда они
...Закладка в соц.сетях
