Жанр: Любовные романы
Поющие в терновнике
...ища несколько
обгорелых деревьев. Тут стояла невысокая вилга, чья листва почернела и
скорчилась в огне и напоминала теперь курчавую голову негритенка, а на краю
сожженной земли — громадный обгорелый пень. Все, что осталось от отцовой
лошади, распростерто было у подножья исполина эвкалипта и в огне прикипело к
нему, тут же чернели жалкие трупы двух собак Пэдди, лапы у обеих торчком
кверху, будто головешки. Стюарт спешился, сапоги по щиколотку ушли в черную
жижу; из чехла, притороченного к седлу, он достал ружье. И пошел, осторожно
ступая, оскальзываясь на мокрых угольях. Губы его шевелились в беззвучной
молитве. Не будь лошади и двух собак, он бы понадеялся, что огонь захватил
тут какого-нибудь странника-стригаля или просто бродягу, перекати-поле. Но
Пэдди был на лошади, с пятью собаками, а те, кто скитается по дорогам
Австралии, верхом не ездят, и если есть при ком из них собака, так одна, не
больше. И здесь самая середина дрохедской земли, не мог так далеко забраться
какой-нибудь погонщик или овчар с запада, из Бугелы. Пройдя немного, Стюарт
наткнулся еще на три обгорелых собачьих трупа; пять собак, всего пять. Он
знал, что шестой не найдет, и не нашел.
И вот неподалеку от лошади, за упавшим стволом, который поначалу скрывал
его, чернеет то, что было прежде человеком. Обмануться невозможно. Влажно
поблескивая под дождем, оно лежит на спине, выгнутое дугой, земли касаются
только плечи и крестец. Руки раскинуты в стороны и согнуты в локтях, будто
воздетые в мольбе к небесам, скрюченные пальцы, обгорелые до костей,
хватаются за пустоту. Ноги тоже раздвинуты, но согнуты в коленях,
запрокинутая голова — черный комочек, пустые глазницы смотрят в небо.
Минуту-другую ясный, всевидящий взгляд Стюарта устремлен был на отца — сын
видел не страшные останки, но человека, того, каким он был при жизни.
Вскинув ружье, Стюарт выстрелил, перезарядил ружье, выстрелил еще,
перезарядил, выстрелил в третий раз. Издалека донесся ответный выстрел,
потом, много дальше, еле слышно отозвался еще один. И тут Стюарт вспомнил —
ближним выстрелом, должно быть, ответили мать и сестра. Они направлялись на
северо-запад, он — на север. Не пережидая условленных пяти минут, он опять
зарядил ружье, повернулся к югу и выстрелил. Перезарядил, выстрелил во
второй раз, перезарядил, выстрелил в третий. Положил ружье наземь и стоял,
глядя на юг, прислушивался. Теперь ответный выстрел донесся сначала с
запада, от Боба, потом от Джека или Хьюги, и только третий — от матери.
Стюарт вздохнул с облегчением — не надо, чтобы женщины попали сюда первыми.
И не увидел, как с северной стороны, из-за деревьев, появился огромный вепрь
— не увидел, но ощутил запах. Огромный, с корову, могучий зверь, вздрагивая
и покачиваясь на коротких сильных ногах, низко пригнув голову, рылся в
мокрой обгорелой земле. Его потревожили выстрелы и терзала боль. Редкая
черная щетина на боку опалена, багровеет обожженная кожа; пока Стюарт глядел
на юг, на него аппетитно пахнуло поджаренной до хруста свиной шкуркой и
салом, будто только-только из печи. Удивление вывело его из странно тихой,
всю жизнь неразлучной с ним печали, и он обернулся, все еще думая, что,
наверно, он когда-то уже здесь бывал, что эта черная мокрая пустошь словно
запечатлелась где-то у него в мозгу с самого его рожденья.
Он наклонился за ружьем и вспомнил — не заряжено. Вепрь замер на месте,
глядел крохотными красными глазками, безумными от боли, острые желтые клыки
его огромными полумесяцами загибались кверху. Почуяв зверя, заржала лошадь
Стюарта; вепрь рывком повернул на этот голос тяжелую голову и пригнул ее,
готовый напасть. То была единственная надежда на спасение. Стюарт поспешно
наклонился за ружьем, щелкнул затвором, сунул другую руку в карман за
патроном. По-прежнему ровно шумел дождь, заглушая все звуки. Но вепрь
услышал металлический щелчок и в последний миг ринулся не на лошадь, а на
Стюарта. Выстрел в упор, прямо в грудь, не успел его остановить. Клыки
повернулись вверх и вкось, вонзились в пах. Стюарт упал, будто из
отвернутого до отказа крана струей ударила кровь, мгновенно пропитала
одежду, залила землю.
Вепрь неуклюже повернулся — пуля уже давала себя знать, — двинулся на
врага, готовый снова пропороть его клыками, запнулся, качнулся, зашатался.
Огромная стопятидесятифунтовая туша навалилась сбоку на Стюарта, вдавила его
лицо в жидкую черную грязь. С минуту он отчаянно цеплялся руками за землю,
пытаясь высвободиться; так вот оно, он всегда это знал, потому никогда ни на
что и не надеялся, не мечтал, не строил планов, только смотрел, всем
существом впивал окружающий живой мир, так что не оставалось времени
горевать об уготованной ему судьбе.
Мама, мама! Я не могу остаться с тобой,
мама!
— была последняя его мысль, когда уже рвалось сердце.
— Не понимаю, почему Стюарт больше не стрелял? — спросила у матери
Мэгги.
Они ехали рысью в том направлении, откуда дважды слышались три выстрела,
глубокая грязь не давала двигаться быстрей, и обеих мучила тревога.
— Наверно, решил, что мы услыхали, — сказала Фиа, но в сознании
всплыло лицо Стюарта в ту минуту, когда они разъезжались на поиски в разные
стороны, и как он сжал ее руку, и как ей улыбнулся. — Теперь уже,
наверно, недалеко. — И она пустила лошадь неверным оскользающимся
галопом.
Но Джек поспел раньше, за ним Боб, и они преградили дорогу женщинам, едва те
по краю не тронутой огнем размокшей земли подъехали к месту, где начался
пожар.
— Не ходи туда, мама, — сказал Боб, когда Фиа спешилась.
Джек подошел к Мэгги, взял ее за плечи. Две пары серых глаз обратились к
ним, и в глазах этих были не растерянность, не испуг, но всеведение, словно
уже не надо было ничего объяснять.
— Пэдди? — чужим голосом спросила Фиа.
— Да. И Стюарт.
Ни Боб, ни Джек не в силах были посмотреть на мать.
— Стюарт? Как Стюарт! Что ты говоришь! Господи, да что же это, что
случилось? Нет, только не оба, нет!
— Папу захватил пожар. Он умер. Стюарт, видно, спугнул вепря, и тот на
него набросился. Стюарт застрелил его, но вепрь упал прямо на Стюарта и
придавил. Он тоже умер, мама.
Мэгги отчаянно закричала и стала вырываться из рук Джека, но Фиа точно
окаменела, не замечая перепачканных кровью и сажей рук Боба, глаза ее
остекленели.
— Это уже слишком, — наконец сказала она и посмотрела на Боба, по
ее лицу бежали струи дождя, выбившиеся пряди волос золотыми ручьями падали
на шею. — Пусти меня к ним, Боб. Я жена одному и мать другому. Ты не
можешь меня держать, ты не имеешь права. Пусти меня к ним.
Мэгги затихла в объятиях Джека, уронила голову ему на плечо. Фиа пошла,
ступая по мокрым обломкам и головешкам. Боб поддерживал ее, и Мэгги
проводила их взглядом, но не двинулась с места. Из-за пелены дождя появился
Хьюги; Джек кивнул ему в сторону матери и Боба.
— Поди за ними, Хьюги, не оставляй их. Мы с Мэгги едем в Дрохеду за
повозкой. — Он разнял руки, помог сестре сесть на лошадь. — Едем,
Мэгги, скоро совсем стемнеет. Нельзя же оставить их тут на всю ночь, а они
не тронутся с места, пока мы не вернемся.
Но на повозке невозможно было проехать, колеса увязали в грязи; под конец
Джек и старик Том цепями прикрепили лист рифленого железа к упряжи двух
ломовых лошадей. Том верхом на третьей лошади вел эту упряжку в поводу, а
Джек ехал впереди и светил самым большим фонарем, какой только нашелся в
Дрохеде.
Мэгги осталась дома, она сидела в гостиной перед камином, и миссис Смит
тщетно уговаривала ее поесть; слезы текли ручьями по лицу экономки, ей
больно было видеть это безмолвное оцепенение горя, не умеющего излиться в
рыданиях. Потом застучал молоток у двери, и миссис Смит пошла открывать,
недоумевая, кто мог добраться к ним в такую распутицу, и в сотый раз
поражаясь, до чего быстро разносятся вести через мили и мили, отделяющие в
этом пустынном краю жилье от жилья.
На веранде, в костюме для верховой езды и клеенчатом плаще, весь мокрый и в грязи, стоял отец Ральф.
— Можно мне войти, миссис Смит?
— Ох, святой отец! — вскрикнула она и, к изумлению священника,
бросилась ему на шею. — Откуда вы узнали?
— Миссис Клири сообщила мне телеграммой, как супруга управляющего —
представителю владельца, и я очень ценю ее обязательность. Архиепископ ди
Контини-Верчезе разрешил мне поехать. Вот имечко! А мне, представьте,
приходится его повторять сто раз на дню. Я летел до Джилли. При посадке
самолет перекувырнулся, там все размокло, так что я и вылезти не успел, а
уже понял, как развезло дороги. Вот вам Джилли во всей красе. Я кинул
чемодан у отца Уотти, выпросил у трактирщика лошадь, он меня принял за
помешанного и побился об заклад на бутылку виски, что я увязну на полдороге.
Ну полно, миссис Смит, не надо так плакать! Дорогая моя, как ни страшен был
пожар, это еще не конец света! — Он с улыбкой потрепал ее по плечам,
трясущимся от рыданий. — Смотрите, я так стараюсь вас утешить, а вы
меня не слушаете. Пожалуйста, не надо плакать.
— Значит, вы ничего не знаете, — всхлипнула она.
— Не знаю? Чего? Что... что случилось?
— Мистер Клири и Стюарт погибли. Лицо его побелело, он оттолкнул
экономку. Крикнул грубо:
— Где Мэгги?
— В гостиной. Миссис Клири еще там, на выгоне, с покойниками. Джек с
Томом поехали за ними. Ох, святой отец, конечно, я женщина верующая, а иной
раз поневоле подумаешь, уж слишком господь жесток! Ну почему он взял сразу
обоих?
Но отец Ральф уже не слушал, он зашагал в гостиную, срывая на ходу плащ,
оставляя мокрые, грязные следы на полу.
— Мэгги!
Он подошел, опустился на колени возле ее кресла, мокрыми руками сжал ее
ледяные руки.
Она соскользнула с кресла, прильнула к Ральфу, головой к мокрой, хоть выжми,
рубашке, и закрыла глаза; наперекор боли и горю она была счастлива, —
пусть бы эта минута длилась вечно! Он приехал, все-таки есть у нее власть
над ним, все-таки она победила.
— Я весь мокрый, Мэгги, милая, ты тоже промокнешь, — прошептал он,
прижимаясь щекой к ее волосам.
— Ну и пусть. Вы приехали.
— Да, приехал. Хотел убедиться, что с тобой ничего не случилось,
чувствовал, что я здесь нужен, хотел увидеть своими глазами. Ужасно, Мэгги,
и твой отец, и Стюарт... Как это случилось?
— Папу захватил пожар, Стюарт его нашел. А его убил вепрь, раздавил,
когда уже Стюарт в него выстрелил. Джек с Томом за ними поехали.
Он больше ничего не стал говорить, просто обнимал ее и укачивал, как
маленькую; наконец жар камина подсушил его рубашку и волосы, а Мэгги, он это
почувствовал, стала в его объятиях уже не такая оцепенелая. Тогда он взял ее
за подбородок, приподнял ее голову, пока не встретился с ней глазами, и, не
думая, поцеловал ее. Безотчетное движение, рожденное отнюдь не страстью,
просто невольный ответ на то, что увидел он в этих серых глазах. Безличный
обряд, своего рода причастие. А Мэгги высвободила руки и сама обняла его; он
невольно сморщился, сдавленно охнул от боли. Мэгги чуть отстранилась.
— Что с вами?
— Наверно, при посадке ушиб бок. Самолет врезался в милую
джиленбоунскую грязь по самый фюзеляж, нас изрядно тряхнуло. Под конец меня
швырнуло на спинку кресла впереди.
— Ну-ка я посмотрю.
Уверенными пальцами Мэгги расстегнула на нем влажную рубашку, стянула
рукава, вытащила ее из-за пояса бриджей. И ахнула: под гладкой смуглой
кожей, чуть ниже ребер, багровел длинный, от одного бока до другого,
безобразный кровоподтек.
— Ох, Ральф! И вы ехали верхом от самого Джилли! Как же вам было
больно! А сейчас вы как? Голова не кружится? Наверно, у вас внутри что-то
порвалось!
— Да нет, я цел и, пока ехал, ничего такого не чувствовал, честное
слово. Я очень спешил, беспокоился, как ты тут, и мне, наверно, было не до
ушибов. Будь у меня внутреннее кровоизлияние, оно, думаю, уже дало бы себя
знать... Мэгги, что ты! Не смей!
Низко опустив голову, она осторожно касалась губами багровой полосы, ладони
ее скользнули по его груди к плечам — осознанная чувственность этого
движения ошеломила Ральфа. Потрясенный, испуганный, стремясь во что бы то ни
стало освободиться, он оттолкнул ее голову, но как-то так вышло, что она
вновь очутилась в его объятиях — змеиными кольцами обвила и сдавила его
волю. Забылась боль, забылась святая церковь, забылся Бог. Он нашел ее губы
жадными губами, впился в них, алчно, ненасытно, изо всех сил прижал ее к
себе, пытаясь утолить чудовищный, неодолимый порыв. Мэгги подставила ему
шею, обнажила плечи, прохладная кожа ее здесь была нежней и шелковистей
всякого шелка; и ему казалось — он тонет, погружается все глубже,
задыхающийся, беспомощный. Грешная человеческая его суть страшным грузом
придавила бессмертную душу, и долго сдерживаемые чувства темное горькое вино
— внезапно хлынули на волю. Он готов был зарыдать; последние капли желания
иссякли под грузом этой грешной человеческой сути, и он оторвал руки Мэгги
от своего жалкого тела, отодвинулся, сел на пятки, свесив голову, и словно
весь погрузился в созерцание своих дрожащих рук, бессильно упавших на
колени. Что же ты сделала со мной, Мэгги, что ты со мной сделаешь, если я
тебе поддамся?
— Я люблю тебя, Мэгги, всегда буду любить. Но я священник, я не могу...
просто не могу!
Она порывисто встала, оправила блузку, посмотрела на него сверху вниз, через
силу улыбнулась, от насильственной этой улыбки только еще явственней стала
боль поражения в серых глазах.
— Ничего, Ральф. Я пойду посмотрю, есть ли у миссис Смит чем вас
накормить, потом принесу лошадиный бальзам. Он чудо как хорош от ушибов;
боль снимает как рукой, куда верней поцелуев, смею сказать.
— Телефон работает? — с трудом выговорил он.
— Да. Часа два назад протянули временную линию прямо по деревьям и
подключили нас.
Но когда она ушла, он еще несколько минут собирался с силами и только потом
подсел к письменному столу Фионы.
— Пожалуйста, междугородную. Говорит преподобный де Брикассар из
Дрохеды... а, здравствуйте, Дорин, значит, вы по-прежнему на телефонной
станции. Я тоже рад слышать ваш голос. В Сиднее телефонисток не узнаешь,
просто отвечает скучный, недовольный голос. Мне нужен срочный разговор с его
высокопреосвященством архиепископом, папским легатом в Сиднее. Номер двадцать-
двадцать три-двадцать четыре. А пока ответит Сидней, дайте мне, пожалуйста,
Бугелу.
Едва он успел сказать Мартину Кингу о случившемся, как его соединили с
Сиднеем, но довольно было и двух слов Бугеле. От Кинга и от тех, кто
подслушивал на линии, весть разнесется по всему Джиленбоуну — и у кого
хватит храбрости выехать по такому бездорожью, те поспеют на похороны.
— Ваше высокопреосвященство? Говорит Ральф де Брикассар... Да, спасибо,
добрался благополучно, но самолет сел неудачно, увяз в грязи, и возвращаться
надо будет поездом... В грязи, ваше высокопреосвященство, в грязи! Нет, ваше
высокопреосвященство, в дождь тут все раскисает, ни проехать, ни пройти. От
Джиленбоуна до Дрохеды пришлось добираться верхом, в дождь другой
возможности и вовсе нет... Потому я и звоню, ваше высокопреосвященство.
Хорошо, что поехал. Должно быть, у меня было какое-то предчувствие... Да,
скверно, очень скверно. Падрик Клири и его сын Стюарт погибли — один сгорел,
другого убил вепрь. Вепрь, ваше высокопреосвященство, вепрь — дикий кабан...
Да, вы правы, в местном наречии есть свои странности.
Непрошеные слушатели ахнули, и он невольно усмехнулся. Нельзя же крикнуть в
трубку — эй, вы все, дайте отбой, не подслушивайте, — ведь у оторванных
огромными просторами друг от друга джиленбоунцев нет иного общего
развлечения, но, не подключись они все к линии, архиепископу слышно было бы
много лучше.
— Если разрешите, ваше высокопреосвященство, я здесь задержусь на
похороны и позабочусь о вдове и оставшихся детях... Да, ваше
высокопреосвященство, благодарю вас. Я вернусь в Сидней, как только будет
возможно.
Телефонистка тоже слушала разговор; отец Ральф дал отбой и тотчас опять снял
трубку.
— Пожалуйста, соедините меня опять с Бугелой, Дорин. Он поговорил
несколько минут с Мартином Кингом и решил, что августовский зимний холод
позволяет отложить похороны до послезавтра. Многие захотят быть на этих
похоронах, несмотря на распутицу, хоть и придется ехать верхом; но на дорогу
уйдет немало времени и сил.
Вернулась Мэгги с бальзамом, но не предложила сама смазать ушибы, а лишь
молча протянула флакон. И сухо сообщила: миссис Смит приготовит для гостя
горячий ужин в малой столовой через час, так что он успеет сначала принять
ванну. Отцу Ральфу стало не по себе — Мэгги, видно, почему-то считает, что
он обманул ее надежды, но с чего ей так думать, на каком основании она его
осудила? Она ведь знала, кто он такой, отчего же ей сердиться?
Ранним хмурым утром горсточка всадников вместе с телами погибших добралась
до берега речки и здесь остановилась. Джилен еще не вышел из берегов, однако
стал уже настоящей быстрой и полноводной рекой глубиною в добрых тридцать
футов. Отец Ральф на своей каурой кобыле переправился вплавь им навстречу,
он уже надел епитрахиль; все остальное, необходимое пастырю, было у него в
чемоданчике, притороченном к седлу. Фиа, Боб, Джек, Хьюги и Том стояли
вокруг, а он снял холст, которым укрыты были тела, и приготовился совершить
последнее помазание. После Мэри Карсон ничто уже не могло вызвать у него
брезгливости; но в Пэдди и Стюарте не было ничего отталкивающего. Лица обоих
почернели — у Пэдди от огня, у Стюарта от удушья, но священник поцеловал
обоих нежно и почтительно.
Пятнадцать миль тащили ломовые лошади тяжелый лист рифленого железа по
рытвинам и ухабам, и позади пролегла глубокая колея, шрам в земле, которого
не скрыть даже густым травам, что поднимутся здесь в ближайшие годы. Но
дальше, казалось, пути нет — до Большого дома Дрохеды осталась всего миля, а
через бурлящую реку не переправиться. И вот все стоят и смотрят на вершины
призрачных эвкалиптов, видные отсюда даже сквозь завесу дождя.
Боб повернулся к отцу Ральфу.
— Придумал, — сказал он. — Придется это сделать вам, ваше
преподобие, у вас одного лошадь не измученная. Нашим только бы на тот берег
перебраться, на большее их не хватит, столько уже тащились по грязи и по
холоду. Езжайте в усадьбу, там найдутся пустые бензиновые баки на сорок
четыре галлона, надо их закрыть наглухо, чтоб крышки не съехали и не было
щелей. В крайнем случае запаять. Нужно бы двенадцать штук, самое малое
десять. Связать вместе и переправить на этот берег. Мы их подведем под это
железо, закрепим, и оно пойдет вплавь, как баржа.
Да, это было разумнее всего, и отец Ральф поехал. В Большом доме он застал
Доминика О'Рока из Диббен-Диббена с двумя сыновьями; по здешним расстояниям
О'Рок был сосед из ближайших. Отец Ральф объяснил, что надо делать, и они
тотчас принялись за работу — шарили по сараям в поисках пустых баков,
опорожнили те, в которых вместо бензина хранился овес, отруби и прочие
припасы, отыскивали крышки, припаивали их к бакам, не тронутым ржавчиной и с
виду достаточно крепким, чтобы выдержать переправу с грузом через буйную
речку. А дождь все лил и лил. Он зарядил еще на два дня.
— Доминик, мне очень неприятно просить вас об этом, но когда братья
Клири попадут сюда, они сами будут полумертвые от усталости. Похороны
завтра, откладывать больше нельзя, и если даже гробовщик в Джилли успел бы
сделать гробы, сюда их по такой распутице не доставить.
Может, кто-нибудь из вас сумеет сколотить два гроба? А с бочками на тот
берег мне хватит и одного помощника.
Сыновья О'Рока кивнули; им совсем не хотелось видеть, во что огонь превратил
Пэдди, а вепрь — Стюарта.
— Гробы мы сделаем, пап, — сказал Лайем. Сначала волоком, потом
вплавь лошади отца Ральфа и Доминика перетащили баки на другой берег.
— Послушайте, святой отец! — крикнул по дороге Доминик. — Нам
вовсе незачем копать могилы в этакой грязи! Прежде я думал, ну и гордячка
Мэри, надо же, мраморный мавзолей у себя на задворках для Майкла отгрохала,
а сейчас прямо расцеловал бы ее за это.
— Вот это верно! — крикнул в ответ отец Ральф.
Баки закрепили под листом железа, по шесть с каждой стороны, прочно
привязали покрывающий его брезент и перевели вброд измученных ломовых
лошадей, натягивая канат, который под конец и должен был перетащить плот.
Доминик и Том перебрались верхом на этих рослых конях и уже на другом
берегу, на самом верху, остановились и оглянулись, а оставшиеся прицепили
самодельную баржу, спустили по берегу к самой кромке и столкнули на воду.
Под отчаянные мольбы и уговоры Тома и Доминика лошади шагом тронулись, и
плот поплыл. Его жестоко болтало и качало, и все же он держался на плаву,
пока его не вытащили на другой берег; чем тратить время, убирая поплавки,
Том с Домиником погнали лошадей дальше, к Большому дому, и теперь
самодельные дроги двигались легче, чем прежде, без баков.
Пологий въезд вел к воротам стригальни, к тому ее концу, откуда обычно
вывозили тюки шерсти, и сюда, в огромную пустую постройку, где перехватывал
дыхание запах дегтя, пота, овечьего жира и навоза, поставили плот вместе с
грузом. Минни и Кэт, завернувшись в дождевики, первыми пришли исполнить
скорбный долг, опустились на колени по обе стороны железного катафалка, и
вот уже постукивают четки и размеренно звучат голоса, то глуше, то громче,
следуя привычному, наизусть памятному обряду.
В доме народу прибывало. Приехали Данкен Гордон из Ич-Юиздж, Гэрет Дэвис из
Нарранганга, Хорри Хоуптон из Бил-Била, Иден Кармайкл из Баркулы. Старик
Энгус Маккуин остановил на полдороге еле ползущий местный товарный поезд,
проехал с машинистом до Джилли, там взял взаймы лошадь у Гарри Гофа и
остальной путь проделал вместе с ним верхом. В эту грязь и распутицу он
одолел ни много ни мало двести миль с лишком.
— Я гол как сокол, святой отец, — сказал Хорри отцу Ральфу позже,
когда они всемером сидели в малой столовой за мясным пирогом с
почками. — Мою землю огонь прошел всю, из конца в конец, не уцелело ни
одной овцы, ни одного дерева. Спасибо, последние годы были неплохие, одно
могу сказать. У меня хватит денег купить овец, и если дождь еще продержится,
трава опять вырастет в два счета. Но избави нас боже от новых несчастий хотя
бы лет на десять, отец Ральф, больше мне уже ни гроша не отложить на черный
день.
— Ну, у тебя земли поменьше, Хорри, — сказал Гэрет Давис, явно
наслаждаясь рассыпчатым, тающим во рту пирогом великой на это мастерицы
миссис Смит; никакие невзгоды не отнимут надолго аппетит у жителя
австралийских равнин, ему надо солидно есть, чтобы хватило сил
выстоять. — А я потерял, думаю, половину пастбищ и, что еще хуже,
примерно две трети овец. Помогите нам вашими молитвами, святой отец.
— Да-а, — подхватил старик Энгус, — мне не так лихо пришлось,
нашему дружку Хорри куда хуже, и Гарри тоже, а все равно лихо, святой отец.
У меня шестьдесят тысяч акров пожаром слизнуло и половины овечек нет как
нет. В этакую пору, бывает, и подумаешь: зря, мол, я парнишкой удрал со
Ская.
Отец Ральф улыбнулся.
— Это проходит, сами знаете, Энгус. Вы покинули остров Скай по той же
причине, что я покинул Кланамару. Вам там стало тесно.
— Что верно, то верно. От вереска жару куда меньше, чем от эвкалипта,
а, святой отец?
Странные это будут похороны, думал отец Ральф, глядя вокруг; без женщин,
кроме здешних, дрохедских, ведь из соседей приехали только мужчины.
Когда миссис Смит раздела и обсушила Фиону и уложила в постель, которую
прежде Фиа делила с Пэдди, Ральф хотел дать вдове солидную дозу снотворного;
Фиа наотрез отказалась его выпить, она неудержимо рыдала, и тогда отец Ральф
безжалостно зажал ей нос и силой заставил проглотить лекарство. Удивительно,
он никак не думал, что эта женщина может потерять самообладание. Лекарство
подействовало быстро, ведь она сутки ничего не ела. Она забылась крепким
сном, и отец Ральф вздохнул свободнее.
О каждом шаге Мэгги ему было известно; теперь она в кухне, помогает миссис
Смит готовить для всех еду. Братья спят, они вконец измучились, едва хватило
сил сбросить мокрую одежду.
...Закладка в соц.сетях
