Жанр: Любовные романы
Уйти от погони
...жа, где
стояла большая кровать с балдахином, и при свете падающего на ее руки
заходящего солнца и масляного светильника подшивала тяжелые темно-зеленые с
золотыми лилиями шторы.
— Зачем это? — спросила я, ибо чувствовала раздражение от голода.
Юлия вскочила.
— Сейчас принесу печеную утку с гречкой и черно сливом, — быстро
выпалила она, сделав при этом небольшой книксен, а потом быстро ответила и
на мой вопрос. — Шторы шью, чтобы с улицы никто не заглядывал к вам,
синьора.
Она говорила точно то, что думала. Всегда. Это была идеальная служанка.
Я улыбнулась ей и разрешила сбегать к хозяину дома на кухню за уткой, вином
и хлебом. А потом, поев, оставила и ей пару кусков на закуску.
— Вы очень добры, синьора, — сказала Юлия, принимаясь за
трапезу. — Я никогда не ела таких кушаний, когда была замужем. Во всем
селе уток у нас ел на Рождество только пастор. Остальные выращивали птицу и
про давали ее в Турине.
О годах своего замужества Юлия мне не рассказывала. Да я и не расспрашивала
ее об этом. Хотя времени для подобных разговоров в замке Сен-Си было хоть
отбавляй. Сейчас она хотела поговорить со мной, рассказать о прожитых без
меня годах, но мне в этот момент не хотелось ее слушать. Я думала о том, что
д'Арамиц все-таки будет моим, пусть даже и не в доме госпожи де Шеврез
встречу я его. И д'Атос никуда не денется. Ибо я почувствовала, что после
еды хочу либо спать, либо мужчину. Силы вернулись ко мне, растревоженное
родами лоно зажило, и ноги мои готовы обнять бедра любого мужчины.
— Твоя комната где?. — спросила я.
Она что-то ответила, но я не стала слушать, приказала:
— Расстели мне постель и раздень меня.
Юлия уложила шторы грудой на подоконник и, сняв с постели тоже зеленое с
золотыми лилиями покрывало, аккуратно сложила его. Движения ее были
неторопливы, грациозны. Недавно еще дряблая шея светилась из-под ниспадающих
кудрей молочным цветом, создавая гармонию с пышной грудью ее и округлыми
литыми бедрами. Судя по всему, в года замужества своего была она наливным
яблочком, как называли в нашей деревне женщин, от взгляда на которых у
мужчин ныли зубы и текла слюна, как у бешеных собак. Просто удивительно, как
из тонких, костлявых, словно выпотрошенные куры, девчат вырастают аппетитные
красавицы с сочными губками, упругими попками и жадными до удовольствий
руками.
Когда Юлия принялась раздевать меня, я стала помогать ей, но, тронув рукой
ее руку, вдруг ощутила ответное движение навстречу — легкое, почти
незаметное. Она тут же одернула руку и, обойдя меня сзади, принялась
развязывать шнуровку на моей спине, молча и тяжело дыша при этом.
Какая она красивая! — думала при этом служанка. — Господи! Как я
ее люблю!
— Что? — спросила я вслух.
И тогда Юлия мне впервые в жизни соврала.
— Я говорю, шнуровка затянулась, — сказала она срывающимся
голосом. — Разрешите, я попытаюсь развязать зубами.
— Возьми нож со стола, — сказала я, — и разрежь ее к чертям
собачьим.
— Как? — испугалась она.
— Вот так, — ответила я твердо. — А потом сорви с меня это платье. Разорви на клочки.
Я почувствовала холод лезвия между лопаток и легкость в плечах. Платье мое Юлия снимала нежно, так.
словно оно было не пропахшее дорогой тяжелое бархатное с златотканым узором,
утяжелявшим его, а легкое, как облачко.
Тогда я сама, схватив себя за плечи, сдернула его с себя и повернулась лицом
к оторопевшей Юлии. Глаза ее сияли, в них стоял восторг.
— Господи! Вы вся светитесь! — воскликнула она. — Как икона!
И тогда я прижала лицо ее к своей груди...
Любовь женщины к женщине сильнее и выше любви между женщиной и мужчиной. Ибо
она греховна в сути своей и случается наперекор воле Господа, как вызов
высшим силам, как торжество внезапно и на короткий момент времени
подобревшего Сатаны. Нет у женщины ничего, кроме языка и пальцев для того,
чтобы дарить удовольствие своей подруге, но и нет более искусного и боле
нежного орудия, сотворяющего эту ласку. Ибо женщина проникает в подругу свою
не только органами своими, но и душой, всеми чувствами своими, всей
сущностью своей, как звук одного музыкального инструмента вплетается в звук
другого, отчего звучат они совсем уже иначе, богаче и ярче, превращая
однообразные движения смычка ли, пальцев ли в целый мир, волшебный и
прекрасный.
Девчонка визжала в моих объятиях, стонала, кричала от страсти и наслаждения,
ярилась, проникая в меня и давая проникнуть в нее. Она едва не проникла в
меня лицом своим всем и головой, а потом едва не высосала напрочь, чтобы
вдруг в какой-то момент вытянуться струной, горячей, как красное железо в
кузнечном горне, слабо пискнуть и... размякнуть, покрытая потом, моими
выделениями и еще чем-то пахнущим так знакомо, так волнительно и
одновременно успокаивающе...
Завтра надо будет сделать ей подарок... — подумала я, засыпая. —
Она — больше чем служанка мне. Я ее по-настоящему люблю...
В Андоре мы были с Юлией пленницами. Хоть и прислуживали нам за обедом все
четыре мужчины, которых я увидела сразу по приезду сюда в колымаге с сеном,
а все же было ясно, что не они — хозяева наших жизней. Даже чернорясый
красавец не посмел сесть рядом со мной, но при этом очень твердым голосом
отказался отвечать на мои вопросы о том, почему и зачем нас украли.
— Мы вам окажем любую услугу, синьора, — сказал он. — Но то,
о чем вы спрашиваете, узнаете в свое время.
При этом засранец все время пытался пробить защиту в моем сознании и влезть
в мой мозг одним и тем же идиотским словом:
Спать!
— Хочу помыться, — сказала я после блюда, который назвал
пейсоносец пилавом, — и лечь спать. Разговаривать будем завтра.
Оказалось, что и большой бочки для мытья в этом замке нет. Зато один из тех
негодяев, что стащил меня из гостиницы и насиловал по дороге, сообщил, что
видел огромное каменное корыто в одной из комнат. Корыто оказалось мраморной
ванной, оставшейся в этих местах со времен еще владычества мавров, должно
быть. Свинцовые трубы, по которым когда-то лилась сюда вода, были забиты каким-
то хламом, но я настояла на том, чтобы помыться — и слугам вместе с
обнаружившимися в замке тридцатью стражниками пришлось нагреть море воды во
всякого рода посуде на кострах и натаскать ее в ванну.
Сначала помылась я, потом Юлия.
После мытья меня с юной Юлией отвели в просторную красного кирпича кладки
комнату с железными ре-щетками на расположенном под высоким потолком окне.
Здесь были два заправленные чистыми простынями и теплыми верблюжьими
одеялами маврской работы топчана. Не в пример всему остальному замку, наша
темница (как я сразу окрестила комнату) была не только чисто выметена, но и
хорошо протерта от пыли, имела вымытые полы. Даже том Библии лежал рядом с
полным фруктов блюдом на низком столике у одной из постелей, освещенной
семисвечным светильником. Возле другой кровати в полумраке угадывались
очертания какого-то предмета — не до конца убрали мусор, должно быть,
подумала, помнится, я, но да чего ждать от вечно неопрятных жидов.
К дверям в эту комнату я и юная Юлия подошли со Скарамушем и двумя
стражниками, а потом, когда двери закрылись, мы оказались одни...
— Наш новый дом... — печально произнесла девочка.
Угловатое хрупкое тельце ее, одетое лишь в легкую льняную рубашку с
накинутым на плечи вязаным платком, найденным нами в одной из ниш в комнате,
где была обнаружена мраморная ванна, мелко подрагивало не то от прохлады,
которая буквально тянула от стен, не то от страха.
— Ляжем вместе, — сказала я. — Так будет теплей.
Она покорно кивнула и, подойдя к постели со столиком и Библией, приоткрыла
уголок одеяла. Глянула в мою сторону, словно спрашивая, кто ляжет первой.
— Ложись ты, потом я.
Она нырнула под одеяло и вытянулась. Губы ее были лиловыми, смотрела она
отчужденно, куда-то в потолок.
Надо спать... — думала она. — Синьору согрею — и усну. Надо иметь
силы, для этого надо выспаться. А силы нам обеим нужны, очень нужны...
Верная служанка...
Я взяла с другой постели второе одеяло и накрыла им девочку. Потом и сама
легла рядом, чувствуя, что тепла от тела Юлии совсем нет, а между мною и
одеялами сквозит какой-то неприятный холодок.
— Прижмись ко мне, — сказала я. Девочка придвинулась.
— Крепче.
Обняла ее за плечо и притянула к себе так, что все тельце ее, напряженное,
как струна, острое, будто и не женское вовсе, едва ли не вошло в меня, как
должен был бы войти сегодня красавец с пейсами, испугавшийся даже
подглядывать за нами купающимися в ванне и сбежавший не только из комнаты,
но даже из замка. Ожидание мужчины, полонившее меня после того, как я
вылезла из телеги с сеном и увидела этого иудея, не угасло, а только
притаилось, как прячется жар под пеплом костра. Тело девочки, будто ветерок,
раздуло мои желания и я, повинуясь позыву лишь души, не намеренно, может
быть даже против воли своей, поцеловала макушку девочки, потом спустила губы
ниже, тронула верхушку ушка ее, лизнула за ним...
Девочка затрепетала всем телом и ответила мне поцелуем в грудь сквозь
рубашку. Поцелуй тот был нежный, короткий, после которого она и вовсе
сжалась, боясь наказания, удара, брани. Но я сунула руку за свой ворот и
рванула ткань — та поползла, вывалив мою сочную, литую грудь, красотой
которой восхищались сотни мужчин и женщин, и поднесла ее к губам Юлии.
Вторая рука моя при этом оказалась сама по себе у девочки между ног и
достигла лобка. Он был лохматым.
— Девочка моя!.. — прошептала я со страстью и, оторвав ее лицо от
своей груди, впилась губами в ее губы...
Вспоминая о той нашей первой ночи любви, я смотрела на спящую рядом Юлию,
любовалась ею и радовалась тому, как быстро и так заметно молодеет моя
служанка. Все-таки иметь в качестве возлюбленной и качестве наперсницы,
какой я видела теперь ее, лучше даму молодую, красивую, способную отвлечь на
себя внимание кое-каких мужчин, понять, что хочет мое более омоложенное
тело, да и вообще быть более веселой и беззаботной, чем старая баба с
отдышкой, обвисшим пузом и толстой задницей.
Мне вспомнилась наша жизнь у маркиза Сен-Си, отца моей Анжелики, внимание,
которым окружала меня служанка, забота ее о моих удобствах, о том, чтобы я
ненароком не выкинула плод, ее внимательное слежение за тем, что я ем, как
хожу на горшок, не тужусь ли, хорошо ли сплю и за прочими проявлениями моего
организма.
— Ты прямо, как мама, — говорила я Юлии. А та отвечала:
— Вам, синьора, как раз-таки маминой заботы в жизни и не хватило. Не
вовремя вас взял отец к себе в замок. Девочке в двенадцать лет мама больше
всего нужна. Оттого и с сыновьями у вас было так плохо, что не знали вы, как
с ними быть.
— Что-то разговорилась больно, — обрывала я ее в таких случаях,
ибо чувствовала и правоту ее, и обиду за отца, которого она таким словами
укоряла за его любовь ко мне.
Юлия замолкала, а потом в каком-нибудь разговор), опять возникал этот вопрос
— и она говорила что-нибудь вроде такого:
— Это вам ваша матушка должна была объяснить.
Сама она, выросшая практически без матери, жила в замке моего мужа в женской
половине для слуг, видела все едва ли не с младенчества и узнала все, что
нужно знать женщине, столь основательно, что в годы своего замужества и
жизни в Лангедоке со всеми заботами матери о потомстве справлялась сама, без
спрашивания советов у соседок. Более того, она в селе своем пользовалась
известностью, как хорошая повитуха и знаток женских болезней. Когда у меня
на седьмом месяце беременности внезапно очень бурно зашевелился плод — и
вдруг я почувствовала боли, похожие на предродовые схватки, Юлия приложилась
ухом к моему животу и сказала, что ребенок во мне перевернулся, спешит выйти
наружу, но только вот не головкой вперед, как положено, а ножками, что может
привести к смерти Анжелики и к моей травме.
— А что же делать? — удивилась я, не столько случившемуся, сколько
тому, что о подобном казусе не рас сказал мне отец в свое время.
Юлия велела мне лечь на спину, оголить пузо и, слегка раздвинув ноги, не
шевелиться, но глубоко дышать.
После этого стала водить руками над моим животом и, хотя она даже не
прикасалась ко мне при этом, я чувствовала кожей приятное тепло, исходящее
от ее ладоней. Так продолжалось довольно долго, мне даже надоело лежать, но
плод, оказывается, успокоился, схватки прекратились. Стало так спокойно, что
я решила отправить себя в полусон. Когда же решила открыть глаза и сказать
Юлии, что не надо мне ее помощи, в животе моем тельце Анжелики зашевелилось
и внезапно прокрутилось. Я ощутила это. И тут же услышала:
— Откройте глаза, синьора София. Все в порядке.
Я действительно почувствовала, как внутри меня стало все легко и свободно.
Будто маленькая девочка, живущая во мне, даже обрадовалась, что поживет в
моем тепле еще какое-то время.
— Полежите немного — и вставайте, — сказала Юлия, прикрывая мой
живот подолом платья, и повторила. — Все в порядке.
Когда я встала, то никаких болей и никаких позывов, какие я помнила еще по
прошлым родам, не было. И родила спустя два месяца с помощью Юлии тоже
быстро и легко. С помощью не физической, конечно, а посредством ее сна, в
котором присутствующие в ее сознании фантомы переносили те страдания, что
должна была переносить я.
Потому и сил у меня хватило на то, чтобы причувствоваться к окружающему меня
после родов миру — и явственно уловить приближение к замку Сен-Си
недружелюбных сил. Впрочем, если быть до конца честной, то о том, что в Кале
появились какие-то странные люди в черном, но не монахи, Юлия узнала от
приезжавших накануне в замок торговцев рыбой. Узнала — и тут же сообщила об
этом мне. Эти люди расспрашивали жителей города о Софии Аламанти — имени
морякам Атлантики тогда еще неведомом, а уж портовой шпане и подавно.
Местные же дворяне, знающие родословные древа всех аристократов Европы, лишь
удивлялись тому, что чужаки ищут меня здесь, а не в Италии. Однако, само
появление лазутчиков говорило о том, что люди
черной мессы
выследили
корабль, на котором я исчезла из Генуи, и каким-то образом прознали, что я
сошла с него именно в Кале. Наш побег из замка и мое чародейство,
заставившее всех поверить, что это именно маркиза родила Анжелику, а не я,
могло охватить людей замка и прилежащих к нему угодий, но никак не всей
Франции. Ибо не чародейство это было и не волшебство, а научный метод,
способ воздействия на сознание и подсознание людей — не более. И именно
потому была опасность, что найдутся люди не менее образованные, чем я (то,
что в давние годы против меня ломбардцы выставили пейсоватого красавца-
гипнотизера доказывало, что силы, противостоящие мне, мощны и безжалостны),
которые вычислят Анжелику и, захватив ее, смогут меня шантажировать. А ради
Анжелики я пойду на все...
Мысль эта так растрогала меня, что я чуть не заплакала. Но тут Юлия
пошевелилась и что-то прошептала во сне. Это меня насторожило. С чего бы
служанке моей шевелиться и бормотать именно в тот момент, когда я думала об
Анжелике? Ни раньше на секунду, ни позже, а именно сейчас?
Ответить на этот вопрос тотчас можно было одним только способом — войти в
сон Юлии. Что я и сделала...
Человек в черной рясе с лицом похожим на того старика, что много лет тому
назад предстал передо мной в белой одежде и с посохом, назвавший себя
Повелителем снов, стоял с чем-то странной формы в воздетой левой руке, глядя
при этом на женщину, лежащую у его ног точно в такой же хламиде, в какой я
была в телеге возле замка в Андорре, и вопрошал:
— Где ты находишься сейчас? Отвечай! Немедленно! Я приказываю!
Тело женщины с моим лицом лежало безучастным, не спало, а смотрело куда-то
мимо старца, точнее даже не мимо, а на ту самую вещь, что держал Повелитель
снов в воздетой руке.
Они вычислили Юлию в ее сне, — поняла я, — и, зная, что мы всегда
рядом, решили через ее сон войти в мой сон, чтобы обнаружить меня
посредством фантома. Остроумно. Если бы я спала, то они бы действительно
узнали, что я нахожусь в Париже и живу в доме, который сняла для того, чтобы
можно было принимать здесь любовников и вести свою игру с королем Луи.
Только что именно этот старикан держит в руке? Зачем?..
Приглядевшись к предмету, я вдруг узнала...
...Мшаваматши!
И тотчас выскочила из сна Юлии, чувствуя, как бешено бьется при этом мое
сердце, а к горлу подступает тошнота.
Глава десятая
София и Мшаваматши Самый таинственный и самый главный божок всего мнгоготысячного пантеона
богов Черного континента, имя которого самими африканцами не произносится
никогда, даже их колдунам и жрецам запрещено делать это, а если кто вдруг
его и произнесет вслух, то либо тотчас умрет в корчах и страшных мучениях,
либо в течение недели, в крайнем случае, месяца потеряет он всю свою семью,
всех близких и сам от обрушившихся на него несчастий наложит на себя руки.
Ибо месть бога, порожденного народами огромного материка, живущего своей
особенной, отличной от европейцев жизнью, со своим укладом и образом мысли,
со своей моралью, в корне отличной от нашей, не просто страшна, она
уничтожительна. И главным врагом Мшаваматши являются люди с белой кожей. Ибо
так повелось издревле — с тех еще пор, когда на севере Африки жили египтяне,
торгующие на родном континенте только с Пунтом, а остальные тамошние народы
признавая за нелюдей, уничтожая их, закабаляя, превращая в рабов и прочую
мерзость. Именно этот божок — хранитель семейного очага чернокожих
Мшаваматши — помогал им выжить и спастись от уничтожения.
А потом на смену бронзовокожим египтянам пришло племя людей белокожих —
беспощадных и бесконечно жадных, уничтожающих все и вся на своем пути.
Первыми были римляне... А двести и триста лет назад люди с белой кожей и
черными душами стали постоянно приплывать на Черный континент за слоновой
костью, черным деревом, за благовонными травами и корой опять-таки деревьев.
Порой они даже торговали с местными владыками и царьками, но по большей
части все-таки грабили чернокожих и, убив немного воинов и крестьян,
отправлялись груженные добычей назад, гордые своей доблестью, похваляясь
законным богатством. Испанцы, португальцы, итальянцы, иногда англичане... Но
сто с небольшим лет назад Колумб открыл новые земли, названные затем
Америкой, — и Африка превратилась в плантацию по выращиванию и вывозу
рабов. Ибо краснокожие аборигены Америки оказались непригодными к рабскому
труду, быстро вымирали, чаще даже сами смерти желая, чем по принуждению, а
люди с черной кожей оказались выносливыми, послушными, способными переносить
множество болезней и тягот, которые отправляли на тот свет индейцев. Целые
племена и народы Африки уничтожались, остатки пленных сажали на каравеллы и
увозили на тот берег океана навсегда. Все западное побережье Черного
континента обезлюдело, белые двинулись в глубь земель, уничтожая села и
обнаруженные там города, сметая все на своем пути...
Вот тогда-то колдуны и жрецы Африки поняли, что самим им справиться с
племенем белых людей не удастся — и они обратились за помощью к Мшаваматши.
Тысячи, сотни резчиков по дереву стали изготовлять фигурки существа с
огромным ртом, полным треугольных зубов, с вытаращенными глазами и боевой
раскраской лица, уродца с непомерно большим животом и тонкими, маленькими,
но когтистыми ручками и ножками, с огромными вертикально поставленными ушами
и с горбом на спине, в который колдуны вдыхали дух Африки. И с этими
фигурками, думая, что они увозят с собой всего лишь покровителя своего
семейства и защитника племени, уходили с веревками и цепями на шеях,
связанные цугом чернокожие рабы из глубины Африки, грузились под свист и
стук рушащихся на их голые спины воловьих бичей в трюмы кораблей, плыли и в
Америку, и в Европу чтобы уже там в минуту свободную молиться своему богу,
имени которого уже не знал никто, просить у него защиты...
И Мшаваматши им помогал. Из года в год, из десятилетия в десятилетие росла
его сила на пока еще не подвластных богу чернокожих, но уже готовых ему
подчиниться землях. Ибо сила Мшаваматши поистине таинственна, неподвластна
моему разуму, да и вообще логике и научному осмыслению в наш век. Пройдут
века — и люди, быть может, поймут, как это куча деревяшек, вырезанных из
каких попало палок, похожих друг на друга внешне лишь условно, порой только
догадаться можно, что это Мшаваматши, да и то, если знаешь о злой силе этого
демона, так вот, люди будущего, в конце концов, разберутся, почему этот
размноженный в тысячах лицах божок покорил европейцев и уничтожил весь их
род, отмстив за смерти и унижение чернокожей расы. Это произойдет,
обязательно произойдет: станут художники создавать не прекрасные полота и
скульптуры, не искать
золотые сечения
и не познавать гармонию, а именно ее
и разрушать, малюя уродцев и создавая из камня, из глины, из металла фигуры,
от вида на которых моего современника, истинного европейца, хватила бы
кондрашка, а дальний потомок его будет восхищаться именно безобразием, ибо
мысль о прекрасном и великом будет им предана забвению. Музыка перестанет
наслаждать слух, она бдеть бить по ушам и по голове однообразными, но до
безумия громкими нотами и ритмами, подобными негритянскому тамтаму либо
тамбурину, и под нее станут европейцы не танцевать, показывая стать и
красоту своих тел, увлекая за собой возлюбленных своих в омут телесной
любви, а примутся скакать толпами, табунами, как дикие жеребцы и кобылицы,
как нынешние владельцы фигурок Мшаваматши танцуют вокруг костров, после
падать в исступлении и дергаться на земле, словно больные пляской святого
Вита. Люди с белой кожей обреют женщинам своим головы, а в носы свои засунут
золотые и серебряные кольца. И есть станут люди пищу дрянную, способную лишь
наполнить брюха, отравляя и ум их, и тело, не привнося силы, а вытягивая ее
из людей. И забудут европейцы заповеди Христовы, перепишут Священное писание
по-новому и станут чтить Христа не за любовь его к обиженным и угнетенным, а
за то, что смог Он дать нажраться одним куском хлеба пяти тысячам голодных.
Любить его будут не за жертву его во искупление грехов человеческих, а за
то, что именем Его можно было моим предкам и современникам, моим внукам и
правнукам, моим далеким потомкам обворовывать многие миллионы голодных,
убивать и мучить тысячи миллионов, вопия при этом о любви к ближнему своему,
аки к себе самому.
Я не могу бороться с силой многочисленных Мшававщатши, заполнивших Старый и
Новый Светы, хоронящихся в темных закоулках и в грязных дырах, в которых
живут привезшие их из Африки чернокожие рабы. Да те и сами знают, что
унижениями своими и мучениями они лишь насыщают силой своего божка, копящего
боли черночеловеческие, чтобы в один ужасный момент обрушить гнев свой,
сокрушительный и беспощадный, на тех, кто себя зовет ласковым словом
колонизатор. У меня нет сил справиться с этим сонмом деревянных идолов, ибо
я — великая Аламанти — бессильна перед ним, как слон перед муравьями. Как и
что дает силу этим деревянным уродцам, недоступно моему пониманию. Ибо сила
Аламанти зиждется не на темных чувствах человеческой сущности, а на светлом
разуме нашем...
— Каждый из Аламанти совершает одно, а то и несколько открытий за время
своей жизни, — говорил мне отец. — Становится известно наше
открытие миру или нет — значения не имеет. В большей части то, что мы
узнаем, миру жрущих и убивающих друг друга двуногих скотов не нужно. Они не
могут восхититься новой идеей и открытием, если те не приносят им быстрой
пользы: денег, лишней жратвы, лишнего слуги, новой одежды и новый способ
совокупиться.
И рассказал отец мне об открытии своем... Если всякое тело при движении
затормаживается и, наконец, успокаивается, рассуждал он, то можно
предположить, что возможно движение обратное — не с замедлением, а
ускорением. Ускорением не натужным, когда ты лупишь коня по крупу плеткой —
и тот несется все быстрей и быстрей, пока не падет весь в пене на землю и
засучит ногами, пяля в тебя красный от напряжения и недоуменный взгляд, а
естественного. Как полет пушинки в струе воздуха. И отец стал искать: где
происходит естественное ускорение движения тела? И
...Закладка в соц.сетях
