Жанр: Любовные романы
Уйти от погони
Участники черной мессы, свидетельницей деятельности которой была София во
Флоренции, ищут ее по всей Европе, чтобы уничтожить. Графиня, родив
Анжелику, вынуждена оставить ее на руках маркизы де Сен-Си, а сама
отправляется в Париж, где прошли лучшие годы ее молодости и любви к
основателю королевского дома Бурбонов Анри Четвертому и где еще живы люди,
на которых она могла бы положиться. Но судьбе было угодно столкнуть ее со
шпионами своих врагов в столице Франции и найти новых друзей: д'Атоса,
д'Арамица, д'Артаньяна и Порто — прототипов знаменитого романа А. Дюма.
София становится обладателем ряда государственных тайн периода правления
короля Луи Тринадцатого и его первого министра кардинала Ришелье, слуги
которых тоже включаются в погоню за Софией Аламанти...
София по дороге из замка Сен-Си В дороге думается легко. И хорошо спится. Правда, многие не могут спать в
карете, жалуются на тряску на вонь от лошадей, на пыль, на гулкость внутри
этого деревянного ящика на колесах. Но я ко всему этому безразлична. Если уж
ездила на каретах моей первой юности, когда не было этого французского
изобретения — рессор, — и спала, как убитая, то уж езда в современной
карете на мягком ходу с приятным покачиванием меня по-настоящему
убаюкивала...
Юлия спала в своей комнатке...
Девочка была единственной незамужней служанкой в замке, кто имел собственную
комнату. Ибо ничему хорошему общение с болтливыми служанками замка де ля Мур
юную Юлию бы не обучило. Видела я не раз, как прошмыгивают по ночам и
вечерам в комнаты для служанок мужчины: дворовые наши слуги, женатые да
холостые, а то и вообще посторонние флорентийцы. Почему-то во вторую и
третью беременности свои — Полем и Луи — я таких поступков слуг не
приветствовала. Однажды я даже сделала замечание одной из гувернанток за то,
что та принимала мужчину в присутствии двух соседок по комнате.
Если бы Юлия жила вместе с подобной заразой, она бы понесла в свои тогдашние
десять лет, хотя это и противно природе ребенка.
Милое дитя... Нет, уже почти что девушка... грудки проступают сквозь
платьишко... тело округляется, появляются бедра... Еще немного... еще чуть-
чуть... и проснется она как-то вдруг... не ребенком уже, а девушкой... Как
было со мной когда-то, как будет с моей Анжеликой... как было и будет со
всеми нами... девочками, девушками, женщинами... Ибо пока еще она дите...
оно, а вовсе не она... Как в немецком языке: девочка и дите — одного,
среднего рода.
Жалко будить, но надо. Я тронула девочку Юлию за плечо и сказала тихо:
— Юля, вставай!
Девочка распахнула глаза и уставилась на меня растерянным взглядом.
— Ты что сейчас видела? — спросила я. — Какой сон? Она
беспомощно захлопала глазами и ответила:
— Не помню, синьора.
Это было правдой. Большинство людей, если их внезапно разбудить, не помнят
сна, который видели за мгновение перед этим. Или помнят обрывки, которые
начинают собирать в единый узор, запутываются в них — и принимаются
фантазировать. И это нормально. Ибо то, что видится нам во сне, есть ужас
наш, который живет в наших головах еще до рождения. Так говорил мне отец. И
он же предупреждал меня, что мы — Аламанти — в состоянии повелевать своими
снами, но делать это нужно только в крайнем случае.
— Ибо сон дает успокоение человеку, выводит из него духовные отходы
точно так же, как через задницу нашу выходят ненужные нам вещества.
Объяснение простое и ясное. Но попробуй его повтори нынешним умникам из
Сорбонны или из Кембриджа Тут же замашут руками и начнут зажимать носы,
словно и впрямь взбзднула в их присутствии. Оттого и не понимают они
сущности сна, не могут сообразить своими петушиными мозгами, что ученый,
лишь понимая проблему такой, какой она является на самом деле, может
разрешить ее. Великий Роджер Бэкон потому и стал великим, что додумался до
этой мысли (правда столетия три спустя после того, как до нее дошли
Аламанти) и заявил, что только опыт может служить доказательством той или
иной гипотезы. Уж Бэкон понял бы моего отца и занялся
естествоиспытательством сна.
Юлия проснулась и посмотрела на меня жалостливым взглядом, попросила разрешения поспать еще немного.
— Сегодня Жан спал очень плохо, синьора, — сказала она. — Я
половину ночи просидела с ним.
Я милостиво разрешила поспать еще часик...
Так будила ее и прощала ей сонливость целых два с половиной года — до тех
пор, пока не обнаружила особое свойство засони-служанки и забрала Юлию от
трех своих сынов, у которых подрастающая девочка была нянькой, и сделала
своей личной служанкой.
Впрочем, нет... Свойство это воспитала в ней я сама. А прежде выбрала Юлию
из окружающих меня во Флоренции людей. Почему именно ее? Могу объяснить.
Почувствовала в ней близкую себе по духу душу — раз. Других таких засонь
вокруг меня в то время во Флоренции не было — второе объяснение. И только
спустя годы поняла я, как точен и мудр был мой выбор по существу. Другой
такой подруги у меня не было никогда...
Или все-таки была?...
Мысль эта так потрясла меня, что я проснулась. Карета ровно покачивалась на
рессорах, в окошко бил свет, пронзающий листву деревьев, растущих вдоль
дороги. Старая Юлия спала, сидя напротив и опустив голову на грудь, держа в
руках самшитовые четки — единственную вещь, что захватили мы из дома маркиза
Сен-Си на память о девяти месяцах, прожитых нами в его родовом замке.
Спи, Юлия, будь спокойна, никто тебя не отберет от меня. Никому на свете ты
не нужна так, как мне, — и это главное. Ибо тем мы и живы, что нужны
кому-то, а вовсе не тем, что нам самим нужны кто-то и что-то. Бабы мы с
тобой, Юлия, просто бабы, которым Господом Богом нашим велено в муках рожать
детей своих и влачить свою юдоль через всю жизнь. И только на склоне лет мы
начинаем понимать свое истинное предназначение. Ты вот исчезла на целые
десятилетия из моей жизни, казалось навсегда — а оказалось, что только на
время, только для того, чтобы стать мне опорой в новой моей молодости.
Тогда, тридцать пять лет назад, мы искали моих детей, исчезнувших из
Флоренции в мгновение ока... Сейчас ты — мои глаза и уши, хотя и не знаешь
об этом...
Давным-давно, когда ты была еще маленькой девочкой, я приметила в тебе эту
редкостную способность — и взяла к себе. Что тебя ждало в той жизни, за
которую ты цеплялась, умоляя меня оставить тебя при моих сыновьях? Ну, убили
бы тебя вскоре похитители моих детей. Ибо ты цеплялась бы за них своими
детскими хрупкими ручонками, билась бы, как тигрица, за них. А кто-то из
одетых в черные мантии отмахнулся бы от тебя вялым движением, как от мухи —
и все. Не стало бы на земле одной проводницы моей в мир сновидений. А так —
и мир со мной повидала, и замуж выскочила, и счастье материнства обрела, и
слепотой Суламифь тебя наказала, и я — прозрением, и вновь отправилась ты со
мной по дальним странам. Я тебе подарила больше, чем просто жизнь — жизнь,
полную приключений.
А взамен...
Старая Юлия спала, а я, глядя на нее, видела обрывки снов ее. Обрывки, ибо
сны очень быстры и скоротечны. Чтобы видеть чужой сон полностью, надо очень
напрягаться, самой жить с быстротою сна, то есть стареть. Отец рассказывал,
что учитель его дедушки по чтению слов — какой-то рудознатец с Пиренеи —
однажды показал такой фокус старому Аламанти, и в течение часа из
тридцатилетнего кудрявого красавца превратился в седобородого и лысого
старика.
— Достаточно читать обрывки снов, — сказал мне отец после этого
рассказа. — Ибо они — самые яркие мгновения сна и самые важные. В них —
истина. Но! — приподнял при этом указательный палец правой руки. —
Соприкосновение с истиной обжигает. Многих смертельно, — потом
улыбнулся мне и сказал уже мягким голосом. — Но ты — Аламанти. Ты
будешь жить. И даже не станешь тяготиться сокровенными знаниями. Ибо память
человеческая беспредельна, только не все знают это. Учись прятать ненужные
знания в самые дальние уголки мозга. Но так, чтобы всегда было можно достать
нужное в самый нужный момент.
Так я всю жизнь и делала. И теперь вот, глядя в сон Юлии, быстро сортировала
увиденное ею — и разбрасывала по разным сундучкам моей собственной памяти...
Во-первых, это были воспоминания из ее детства в доме родителей, который
вскоре стал замком моего мужа графа де ля Мур. Ничего не значащие картинки
со слюнявым ртом мамаши, которая то и дело лезла целоваться с собственным
дитем, и пропойцой-отцом в дорогом, но плохо простиранном камзоле, с
набрякшими мешочками под глазами, густо и неряшливо посыпанными дамской
пудрой. Этот всегда сидел в кресле в каком-то плохо освещенном свечами углу
и мял карты в вялых пальцах, а девочка стояла рядом на полу и натужно
сопела, глядя на него снизу вверх и ожидая внимания отцова. От обоих
родителей изрядно воняло вином — и это все, что помнила Юлия о своих
предках.
Второй категорией снов были воспоминания Юлии о собственных детях: то
маленьких, то уже больших, то толстеньких и смешливых, то уже взрослых,
синих от удушья и умирающих на глазах несчастной матери в корчах с набухшими
подмышками. Последних она видела всегда сквозь радугу слез. Рядом — муж,
каким я и сама его помню: ни красавец, ни урод, ни умный, ни дурак, ни
добрый, ни злой, никакой.
Подобных картинок было множество, все они переплетались друг с другом,
накладывались одна на другую, мельтешили, как сор во время уборки комнаты
веником в луче заглянувшего в приоткрытую дверь солнца. Ерунда, словом, мне
неинтересная.
Третьи сны были обо мне: о той, какой я была в годы первой юности моей еще,
а также и в нынешней. Судя по ним, Юлия искренне любила меня и даже
преклонялась предо мной. Как перед моей красотой, так и перед моим умом.
А пуще всего она любила меня... за доброту. Ибо дурочка эта воспринимала все
поступки мои совсем не такими, какими они были на самом деле. То есть видела
она и знала все правильно, но объяснения давала самые странные...
София при дворе короля Анри Четвертого Тридцать пять лет тому назад, выйдя из кареты в Марселе, где я оказалась
после двухмесячной тризны по поводу безвременной кончины моего мужа от рук
защитников выпивохи Тинторетто в грязной харчевне Турина, я увидела человека
в черном смешном одеянии: в штанах до самых башмаков без тесемок внизу, в
черной куртке и широкополой шляпе. То, что горбоносый этот человек оказался
в свите встречающего меня короля Анри Бурбона, продолжающего иметь прозвище
Наваррский, хотя был он уже властителем обширной Франции, значения не имело.
После долгих возлияний Бахусу за то, что он избавил меня от постылого мужа,
за которого вышла я совсем соплюшкой в пятнадцать лет, я могла себе
позволить стоять не очень твердо на ногах и не совсем правильно оценивать
ситуацию.
Увидев врага своего и услышав от него:
— Добро пожаловать на землю Франции, синьора София, — ... я, ни
секунды не задумываясь, выхватила из-за пояса короля шпагу — и ловким
ударом, которому учил меня отец в пору моей юности и жизни в замке Аламанти,
пронзила горло прохвосту как раз в тот момент, когда он разогнулся из
поклона и встретился глазами со мной.
Королевский двор оторопел. Через секунду женщины стали визжать и падать в
обмороки, а мужчины — приводить одних в чувство, других успокаивать. Лишь
король, получив из рук моих шпагу с кровью, льющейся с острия вниз, смотрел
на меня во все глаза и повторял:
— Какая женщина! Какая женщина!
Анри не знал, и знать не мог, что внешне безрассудный поступок мой был
продиктован вовсе не внезапной вспышкой ненависти к руководителю черной
мессы, свидетельницей которой я была во Флоренции за год с лишним до этого,
а тем, что я пролезла во время путешествия из замка Аламанти в Марсель в сны
Юлии — и знала наверняка, что именно благодаря этому поступку в большей
мере, чем собственной красоте, я покорю сердце могущественного короля одной
из самых больших стран Европы. А убить черномессника... Это было даже
приятно.
Месса — это по-немецки и по-еврейски ярмарка. То есть убитый был хозяином
ярмарки смерти. Убитые им младенцы не стояли у него по ночам в глазах, не
вскакивал он и во сне в поту и с криком
Мама!
Он не только пил вместе со
своими слугами кровь новорожденных, но и ел их мясо, принося после мессы
трупик домой, разделав его ножом, сняв кожу и передавая эти останки своему
повару.
— Опять кролик попался, — говорил при этом. — Приготовь мне
его в красновинном соусе. Ты знаешь, какой я люблю — без белой муки.
Убить такого вурдалака своей рукой — что может быть приятней для Аламанти?
А еще я знала (опять-таки из снов Юлии), что это именно он руководил
похищением моих детей из замка де ля Мур во Флоренции. А помогали ему:
ключница моя Суламифь, взятая мною едва ли не из помойки и умирающая там от
голода; плюс та самая толстая служанка, которую однажды застала я сидящей
верхом на моем законном муже и графе; а также сам муж мой, которого я
незадолго до того разоблачила, как члена этой мерзопахнущей секты
черная
месса
.
Причин убить собственной рукой мерзкую гадину было у меня достаточно и без
этих основных. Например, этот человек в черной сутане хотел отыскать способ
присвоить деньги рода Аламанти, к которым на всем белом свете имела доступ
лишь я одна. Или, например, за то, что этот человек в черном (а впервые я
увидела его в красном одеянии) наступил мне на ногу на бале во дворце Медичи
намеренно, хотя извинился так, как будто совершил он этот проступок
нечаянно. Негодяй не ведал, что я уже не только вычислила его, но и знаю всю
его подноготную. Тогда я простила ему дерзость, ибо еще до конца не знала
всего про его банду. Но вот во Франции...
В последний момент перед смертью он, встретившись со мной глазами, понял,
что приговор ему был подписан мной задолго до этой нашей встречи в Марселе.
И понял, что вся эта двухмесячная канитель с пьянкой по дороге вдоль
Лазурного берега Средиземного моря была задумана мной для того, чтобы
привлечь к себе внимание охотников за мной и моими сокровищами.
Так пусть не будет ему земля пухом никогда, и черти на сковородках жарят его
с особым удовольствием и тщанием!
Вся эта сцена убийства мною человека в черном в Марселе отпечаталась в
памяти и снах Юлии взглядом со стороны. Я увидела себя — светловолосую,
слегка растрепанную от дороги и от возбуждения при виде крови своей жертвы,
горящих глаз короля Анри — довольно-таки немолодого мужчины со следами былой
мужской красоты на лице и прикрашенной сединой на висках.
Но более всего я во время проверки сна Юлии всматривалась в лица придворных,
попавших в поле зрения моей служанки, запечатлевшихся в ее потаенной памяти,
называемым иначе подсознанием, и остановленных там по моему приказу для
того, чтобы я внимательно рассмотрела все эти хари.
И не зря...
Ибо был среди них, например, герцог Монморанси. Сволочь, я вам скажу,
первостатейная. Из тех похотунов, что любят не женщин, а маленьких
мальчиков. Именно маленьких, лет до десяти, которых он насиловал,
наслаждаясь криками детей, мучающихся от боли. Иногда малыши умирали от
болевого шока. Но чаще их просто выкидывали за ворота замка и двора, и они
брели прочь, понуро опустив головы и враскорячку, — на потеху толпы,
знающей о любви герцога к подобным шалостям.
Сволочь эту я убила месяца два спустя в его собственном замке, куда проникла
через подземный ход, о котором знали лишь он и я, обнаружившая оный в снах
герцога через сны моей Юлии. Сначала я связала Монморанси, потом заткнула
кляпом рот, и уж после этого воткнула в покрытый прыщами зад его, толстый
осиновый кол, который специально для этого вытесала собственными руками,
срубив его в лесу герцога.
Уходя в потайной ход, я закрыла дверь в спальню хозяина замка на ключ и
унесла с собой. Потому слуги догадались взломать дверь спальни только через
две недели, когда смрад от трупа заполонил весь замок.
О герцоге, как говорили в Лувре, никто не жалел...
Еще была там сучка де Бофор, которая уже тогда болела
итальянской
болезнью
, которую в Италии звали
болезнью французской
, и подставлялась
при этом направо-налево, отчего и все грумы ее, и все кучера имели
проваленные носы, отпугивая от кареты герцогини даже плюющих на все на свете
и не боящихся даже Дьявола разбойников с большой дороги.
Сучку эту убила я месяц спустя после встречи с королем Анри в Марселе. Я
подкупила как раз тех самых лесных разбойников, которые испугались вида
безносого эскорта герцогини. Разбойники набросили на герцогиню сеть и, не
прикасаясь к твари, притащили ее в указанное им место. Там они накинули ей
на руки-ноги по петле и распялили ходячую заразу между двух крепких и
высоких грабов.
Я лично содрала с застывшей от ужаса де Бофор платье и сунула обрывки ей в
рот. Вынула из своей кареты толстую тряпичную колбасу, начиненную перцем и
солью, поднесла к любовному входу ее, столь много дарившему несчастья и боль
мужчинам вместо любви, и аккуратно ввела всю эту громаду до самого конца.
Ткань быстро напиталась выходящими из герцогини соками, и размокший перец
стал действовать.
Вида мучений этой негодяйки не вынес ни один из разбойников, все разбежались
с места казни в течение часа. Я же просидела перед двумя грабами, растущими
на берегу небольшого озера, и любовалась закатом до самой темноты. Потом
разворошила палкой находящийся неподалеку муравейник и ушла...
На следующее утро королевский двор гудел рассказами о страшной смерти
герцогини де Бофор, съеденной лесными муравьями, а король Анри сказал, держа
меня за пальцы левой руки, ибо я у трона стояла всегда справа, и не сводя с
меня глаз:
— А ты шалунишка, София. Теперь я понимаю, почему ты вчера пришла ко
мне так поздно.
Он знал о многих моих проделках, мой любимый король Бурбон. И никогда не
судил за них строго.
Допустим, за казнь дворянина де Бурже, которого я сварила в кипящем молоке
за то, что он всего лишь изнасиловал маркизу де Грейяк, предварительно
напоив ее снотворным напитком, а потом еще и связав, король меня даже
наградил. Так и объявил во всеуслышанье:
— Графине Софии Аламанти вручается пожизненная грамота на право казнить
и миловать всех насильников королевства Франция, и присваивается звание
Защитницы униженных женщин
. Всякая знатная особа, будучи подвергнута
надругательству со стороны мужчины, может обратиться к графине Аламанти с
просьбой о защите.
Вот тогда-то я по-настоящему поняла, что такое работать в поте лица своего.
Господь Бог, обрекая на такую кару прародителя нашего Адама, знал, что
делал.
Жалобы полились ко мне сплошным потоком. В день было их до двадцати, а то и
больше. Среди придворных дам стало модным быть принятым мною с жалобой и
получить мое благословение на казнь врагов своих. Многие суки просто
придумывали себе насильников, многие сами отдавались первым попавшимся
мужчинам, чтобы потом подать жалобу мне и ходить гордо по Лувру, ловя на
себе завистливые взгляды придворных дам. Подобных тварей не пугало даже то,
что я с помощью спящей теперь круглые сутки Юлии выводила их на чистую воду,
некоторые из них даже бранились со мной, утверждая, что были все-таки
изнасилованы, а не сами склонили к соитию обвиненных ими мужчин.
В конце концов, я не выдержала — и стала казнить тех баб, которые обманывали
меня и пытались свалить вину за свой грех на тех, кто поневоле своей оседлал
их. Штук двадцать пять таких знатных дам казнила тем, что в сладкие
отверстия их запустила рыжих крыс. Все они выли до изнеможения и
признавались, что оклеветали своих возлюбленных.
Лишь после того, как дуры поняли, что меня не обмануть, поток жалоб от
знатных женщин стих. Одна-две и месяц — не более. И на этот раз всегда
женщина оказывалась права в случившемся, а насильник получал по заслугам.
Юлия перестала неделями спать, ходила по Лувру с опухшим лицом и с
вытаращенными, словно навек, глазами.
Зато стало модно посещать меня с жалобами простолюдинов, особенно богатых —
купцов, поставщиков королевского двора и прочей мелочи, считающей себя
равными аристократам только потому, что имели в карманах лишние деньги. Этих
не отваживали и самые жуткие казни. Ибо даже мучительная смерть от рук
возлюбленной короля Анри Наваррского была у них в почете особом. Так и
писали неутешные родственнички на надгробьях своих казенных родственников:
А еще в картинке сна, остановленного мною в башке старой Юлии, я увидела
Бальтазара Гюйно — того самого человека, который встал на место убитого мною
черного человека
в организации, поставившей целью своей отобрать у меня
сокровища Аламанти, а меня саму извести.
Тогда, тридцать пять лет тому назад, я не знала его, не обратила внимания на
этого серого человечка с крысиной мордочкой, метелкой волос, торчащих из-под
небольшой шапочки на голове. Как не знала и о том, что Бальтазар —
незаконнорожденный сын того самого Шарля де Касо, одного из консулов
городского управления Марселя, который за пять с чем-то лет до моего приезда
в этот город пытался сдать крепость десанту испанцев.
Но этот самый Бальтазар Гюйно еще крепко насолит мне в этой жизни, потому
даже сейчас, избавившись от него, я при повторе этого сновидения Юлии всегда
останавливаю эту картинку и думаю о том, как это можно было оказаться рядом
со своим злейшим врагом — и не разглядеть его?
Совсем немного было в снах Юлии событий, связанных с людьми, которые мне
были по-настоящему близкими в те годы, когда мы с ней жили во Франции при
дворе веселого короля Анри Наваррского.
*Клод де ля Фер... Фрейлина королевы Маргариты и верная подруга моя. При
этом особа высокоморальная, не изменившая мужу ни разу. И это — при дворе
короля Анри, рогатого, как пятнадцать оленей, и охочего до дамских ласк, как
все эти пятнадцать оленей во время гона. Она была единственная, кто влепил
пощечину Анри, когда тот хватанул графиню за задницу и сказал какую-то
сальность. Ей одной из всего двора отводили отдельную комнату в Лувре и не
селили ни с кем вместе, когда двор выезжал на воды либо на войну. Ибо
уважали...
Урожденная она была де ля Мур, зналась в детстве с моим первым мужем, ибо
почиталась его кузиной, а мужу своему графу Анри де ля Фер доводилась
сестрой четвероюродной, ибо роды эти не только соседствовали землями, но и
поддерживали майораты тем, что каждые четыре-шесть поколений вступали в брак
между собой. От нее я узнала, например, что муж мой не был по крови де ля
Муром — его нагуляла мать от короля Анри Второго, а бездетный граф де ля Мур
усыновил.
— Такое случается в древних родах довольно часто, — говорила мне
Клод. — Потому о полной чистоте крови не можем говорить даже мы —
семейство де ля Фер. Если бы
наш золотой петушок
— так мы называли в
детстве твоего мужа за то, что он любил петь и постоянно срывал себе голос,
пускал петуха, — не женился на тебе, ему бы пришлось стать мужем моей
кузины де Бражелон. Дети их носили бы имя де ля Мур, а по крови были бы де
ля Ферами и Каппетингами.
— Значит, мои дети — Каппетинги по крови? — спросила я. — Все
три сына?
— Конечно, — уверенно ответила Клодин. — И они — главные
претенденты на французский престол до нынешнего дня. Бурбоны — только
узурпаторы. А ты разве не знала?
— Нет, — призналась я, ибо действительно не имела представления о
том, что мой покойный муж мог стать королем Франции по кровному праву.
То есть все рассказы графа де ля Мур о том, что он был выгнан из Парижа за
то, что поставил очередные рога своему сюзерену и даже посмел сообщить об
этом на виду всего королевского двора, были выдумкой. Он просто сбежал из
Франции, ибо понимал, что своим присутствием в этой стране может угрожать
Анри Бурбону Наваррскому, который позволил уничтожить кальвинистов при Чарли
Девятом, и уж тем более не остановился бы перед уничтожением
незаконнорожденного сына короля.
Продумав все это, я спросила у графини де ля Фер:
— Значит, детей могли похитить у меня по приказу Анри? И я не могу
рассчитывать на помощь французской полиции в поисках моих мальчиков?
Разговор мы вели в саду Тюрильи, гуляя за теми платанами, что стоят в самой
глубине парка, то есть там, где нас никто не видел и не слышал, потому можно
было беседовать спокойно. Зад
...Закладка в соц.сетях
