Жанр: Любовные романы
Дар небес
...имчивость к автовождению.
Оставался один-единственный выход...
— Тебе следует остаться здесь!
— Что?!! — Темные густые брови Адама изумленно взмыли вверх, но
уже через секунду глаза его снова блеснули дьявольским огнем. — Более
неуместного предложения вы не могли бы придумать, мисс Моррисон? —
желчно заметил он, глядя на нее с открытой издевкой. — И потом, что
подумают соседи?
— Это не их дело, — отрезала Дженис, никак не реагируя на издевку
в его голосе. — И потом, ты сам сказал, что припарковал машину в
соседнем квартале. Так что спокойно встанешь утром, когда все уйдут на
работу, и поедешь к себе домой...
Адам, помедлив, непреклонно покачал головой и протянул руку вперед.
— Это не вариант! — отрубил он. — Куртку, пожалуйста!
— Нет, Адам!!! — Быстро обернувшись, Дженис сорвала куртку с
вешалки и спрятала ее за спиной. — Я тебя не пущу! — выпалила
она. — В таком виде тебе нельзя садиться за руль!
— Тогда я пойду пешком, — пожал плечами Адам. — Уж в этом-то
случае никто не обвинит меня в нарушении правил дорожного движения.
— Но на улице льет дождь и собачий холод! Ты промокнешь насквозь,
простынешь!..
— Ничего, не растаю. Главное, что я не останусь... Это исключено!
Разделить с тобой...
— С чего ты взял, что я предлагаю тебе что-то со мной разделить?..
Она с таким рвением пыталась помешать ему уйти, что не сразу уловила смысл
сказанного им. Между тем получалось, что он расценил ее предложение остаться
как прямое приглашение в ее постель. Самое обескураживающее, что никакие
другие варианты ему, судя по всему, даже не пришли в голову. Дженис
показалось даже, что она наяву слышит голос матери, наставляющий ее:
Будь
осторожна, детка. Мужчинам от девушки нужна одна-единственная вещь, и не
мне, дочка, говорить тебе, что именно им надо
.
Да, ей не требовались разъяснения, потому что вся жизнь матери и ее
собственное детство являли собой живое доказательство того, что мужчины
видят в женщине исключительно источник утех, предоставляя ей самой
расхлебывать последствия минутной радости.
И все же к Адаму мать была заведомо несправедлива! Дженис верила в это
всегда, а однажды имела несчастье — или все-таки счастье? — лично
убедиться в том, что он равнодушен к ней как к женщине.
Она верила ему и сейчас, а потому, прогнав минутное колебание, пошла ва-
банк:
— Пусть у меня и не родовой замок, но гостевая комната имеется.
— Опять двадцать пять!..
Адам шагнул к двери, но на пути у него стояла Дженис, и пройти можно было,
лишь отодвинув ее.
— Дженис! — предостерегающе зарычал он, наклонив голову.
— Не желаю ничего слушать! Тебе нельзя на улицу, Адам! — Ее полное
имя в его устах звучало вдвойне угрожающе, но она была исполнена решимости
во что бы то ни стало удержать его. На свою репутацию ей было сейчас
абсолютно наплевать. — Я не могу принять на себя такую ответственность
— отпустить тебя в подпитии, а потом узнать, что ты кого-то сбил или, не дай
бог, сам попал в аварию!.. — почти выкрикнула она.
— Ради всего святого, женщина!!! — взревел Адам, железными
пальцами хватая ее за локоть, и Дженис с ужасом поняла, что если он и
вправду решится убрать ее с пути, то она не сможет оказать ему ни малейшего
сопротивления.
Она знала, что Адам Лоусон — настоящий силач, с которым всегда считались все
забияки Гринфилда. Но никогда раньше — и это была привилегия Дженис — сила
Адама не обращалась против нее лично, поэтому, столкнувшись лицом к лицу с
этим живым ураганом всесокрушающей ярости, она вынуждена была собрать все
свое мужество и крикнуть:
— Можешь сделать со мной все, что угодно, но я тебя не выпущу!!!
На какое-то мгновение пальцы его судорожно сжались, и она стиснула зубы,
приготовившись к неизбежному, но... ничего не произошло. Адам,
остановившись, пристально посмотрел ей в глаза, и по лицу его пробежала
судорога.
— Черт побери, Джен! — выругался он, отпуская ее так внезапно, что
она чуть не упала. — Хорошо! Твоя взяла. Итак, где твоя хваленая
комната для гостей?
— Вверх по лестнице и первая дверь направо. Следующая дверь — вход в
ванную комнату, — торопливо проговорила Дженис, потирая локоть и следя
за тем, как Адам, пожелав ей сквозь зубы спокойной ночи, двинулся по
скрипучей лестнице вверх.
Никакого удовольствия от внезапно одержанной победы она, однако, не
почувствовала. Адам так явно продемонстрировал свое нежелание оставаться на
ночь в одном с нею доме, что настроение девушки, и без того нерадостное,
окончательно испортилось.
Надо было чем-то занять себя. Необходимость в этом становилась тем более
очевидной, что воображение Дженис подбрасывало ей вовсе неуместные в ее
расположении духа картинки: вот Адам раздевается в бело-голубой гостевой
комнате; а вот его смуглое, сильное тело ныряет под одеяло...
— Выставить бутылку молока на стол, — упрямо бормотала Дженис, не
давая мыслям возможности свернуть на опасную дорожку. — Выставлена...
Запереть дверь. Заперта... Задвинуть засов...
Прошло с полчаса. Может быть, достаточно? — спросила саму себя Дженис.
Конечно, достаточно. Он уже лег и, наверное, спит без задних ног. Скоро
пробьет два часа ночи, ей утром вставать в семь, а она даже не в постели!
Не то чтобы она надеялась уснуть, но порядок есть порядок. Натянув на себя
сиреневую ночную рубашку, Дженис отправилась в ванную комнату, приняла душ и
почистила зубы. В комнате напротив находился Адам, и одной мысли об этом
было достаточно, чтобы прогнать всякий намек на сон. А ведь ей в спальне
будет, пожалуй, слышен каждый скрип его старой кровати, малейшее движение
его сильного тела...
Хватит!
Дженис плеснула себе в лицо ледяной водой — в наказание за несвоевременные
мысли и в надежде остудить разгоряченные мысли, остановить бешеное биение
сердца. И уже убедив себя в необходимости тихо-мирно отправиться в постель,
она вдруг сообразила, что, оглушенная внезапной капитуляцией Адама, не
догадалась предложить ему чистое полотенце, чтобы тот мог умыться утром.
Она просто занесет ему полотенце по пути в собственную спальню! Адам
наверняка спит после такого трудного для него дня, особенно если учесть
количество выпитого им спиртного.
Дверь в гостевую комнату почему-то оказалась приоткрытой. Заглянув внутрь,
Дженис с удивлением обнаружила, что лампа на столике горит, выхватывая из
темноты темноволосую голову на белоснежной свеженакрахмаленной подушке.
Впрочем, глаза у Адама были закрыты. Длинные ресницы, как два черных
полумесяца, выделялись на фоне сильно развитых скул, а дневная щетина
подчеркивала твердую линию подбородка. Я только оставлю полотенце, и уйду,
любуясь его лицом, повторила про себя Дженис и на цыпочках прокралась в
комнату.
Она повесила на спинку кровати полотенце и потянулась было к лампе, чтобы
выключить свет, когда густые ресницы Адама затрепетали и взгляд чуть
затуманенных дремой пронзительно-синих глаз буквально пригвоздил ее к полу.
— Дженис? — Это был скорее вздох безмерно утомленного человека,
чем приветствие, и неуверенная улыбка на ее губах погасла. — Какого
черта ты здесь делаешь?
— Просто... принесла пару полотенец!.. Забыла дать их тебе
сразу. — Голос ее зазвенел от обиды. Резко повернувшись, Дженис
нарочито небрежно показала рукой на полотенца. — Я подумала, что утром
ты захочешь принять душ...
— Спасибо!
Свободна!
— так можно было понять его безучастный тон. Адам снова сомкнул
веки, как бы давая понять, что присутствие Дженис здесь совершенно излишне.
— Ладно, пойду, не буду тебе мешать. Спи.
— Уж будь так добра!
Последние слова Адама как ножом полоснули ей по сердцу. Вскинув голову, она
выпрямилась и как можно равнодушнее сказала:
— Спокойной ночи!
Кажется, ей не особо удалось скрыть свою обиду, потому что ресницы Адама
снова взметнулись вверх.
— Джен? — Голос его звучал странно низко. — Спасибо за
все... — Какая-то неуловимая перемена произошла в его лице.
Приподнявшись на локте, он протянул ей руку. — Не знаю, что я стал бы
делать, не окажись тебя дома.
— Я рада, что смогла тебе хоть чем-то помочь.
Она пыталась говорить беспечно-бодро, а сама думала о том, что если бы не
другая женщина, отвергнувшая его, Адам скорее всего так никогда бы и не
появился в ее доме. Но при всех своих обидах остаться равнодушной к
приглашению его протянутой руки, к этой новой и непонятной нежности в его
глазах она не могла.
Вбирая теплую силу его руки своими пальцами, Дженис неловко примостилась на
краешке кровати. Сердце у нее бешено стучало.
— В конце концов, — сказала она, — не для того ли существуют
друзья, чтобы приходить на помощь друг другу? — Она помедлила и только
потом осторожно вынула ладошку из его ручищи. — А теперь тебе нужно
поспать... И мне тоже, чтобы утром быть в форме. Так что я, пожалуй...
— Джен, — нетерпеливо промолвил Адам, и она застыла как
вкопанная. — Не уходи так сразу! Я не хочу оставаться один.
— Но как же?..
— Пожалуйста, прошу тебя!..
— Но...
— Слышишь: прошу!..
Дженис самой стало страшно от того, каких малых колебаний стоило ей ответить
согласием. Совершенно невозможно было сказать
нет
, хотя здравый смысл
подсказывал, что во имя собственного душевного равновесия ей следует не
медля ни секунды удалиться отсюда.
— Поверь мне, я без всяких задних мыслей, — пробормотал
Адам. — Во-первых, я так вымотался, что уже почти спал, когда ты
появилась. Во-вторых, я столько выпил, что едва ли представляю хоть какую-то
угрозу для женщины. А потом, мы же с тобой друзья!..
Если бы он знал, как ненавистно было ей это слово, особенно сейчас. Да, он
предложил ей гораздо больше, чем когда-либо раньше, но в миллион раз меньше
того, чего она желала. Как друг она не может обладать в его глазах ни
малейшей физической привлекательностью, а если так... Если так, то надо все-
таки попытаться взять себя в руки.
— Не думаю, что это хоть в какой-то степени...
— Пожалуйста, Джен!
Нужно было обладать сверхъестественным слухом, чтобы услышать эту
высказанную шепотом просьбу-вздох, но Дженис услышала не ушами — сердцем.
Отказать? Для этого потребовалось бы немыслимое усилие воли, а Дженис и так
приходилось слишком часто напрягать ее сегодня. Кроме того... Кроме того,
Адам уже погружался в глубокий, ровный, безмятежный сон, веки у него
сомкнулись, дыхание выровнялось. Он сейчас поразительно походил на самого
себя в ранней юности, на того Адама, в которого она без памяти влюбилась
девчонкой...
— Ты можешь держать меня за руку?
— А?
Уж не послышался ли ей этот сонный шелест вместо слов?
— Держать за руку, — с трудом размежил Адам губы, не в силах
открыть глаза.
Дженис почувствовала вдруг, что еще слово с его стороны, и она разревется,
размазывая слезы кулаками, разревется, как ребенок. Второй раз за день она
ощутила себя угловатой, нескладной девчонкой, гадким утенком, мучительно
осознающим свое несовершенство, в особенности тогда, когда рядом находился
такой великолепный мужчина, как Адам Лоусон.
Конечно же, поначалу он вообще не обратил на нее внимания. Когда ее мать
начала работать в поместье Лоусонов, Дженис было лет двенадцать, а Адаму —
двадцать один, возраст совершеннолетия. Он едва удостоил ее взглядом при
первой встрече, и так продолжалось несколько лет, пока в игру не вмешался
рок, бросив ее в прямом и переносном смысле слова к ногам любимого.
Дженис возвращалась домой из школы позже обычного, задержавшись на репетиции
хора; смеркалось, моросил мерзкий осенний дождь. Она переходила дорогу
напротив автобусной остановки, когда шальной мотоциклист, выехавший на
сумасшедшей скорости из-за поворота, врезался в нее на полном ходу. На какое-
то мгновение Дженис потеряла сознание, а придя в себя, обнаружила, что лежит
на мостовой, поддерживаемая сильными, надежными руками, и сверху на нее
внимательно и тревожно глядят пронзительно-голубые глаза.
Сперва Дженис показалось, будто она умерла и вознеслась на небеса. Но это
был не ангел-хранитель, а Адам Лоусон, направлявшийся домой и случайно
ставший свидетелем происшествия. Он немедленно отправил кого-то за ее
матерью, а сам остался с Дженис, дождался приезда
Скорой помощи
и поехал с
ней в больницу. Адам все это время держал ее за руку, успокаивая нежными
словами, и смешил всякими прибаутками, совершенно не обращая внимания на то,
что дорогой костюм у него перепачкан ее кровью.
Тогда-то она и влюбилась в него. На несколько недель Дженис оказалась
прикованной к постели, и все это время Адам навещал ее, приносил книги и
игры, чтобы ей было чем занять свое время, баловал разными сладостями и
вообще всячески поднимал ей настроение. Дженис оглянуться не успела, как
присутствие Адама стало ей необходимо как воздух.
Именно в те дни, не имея возможности отблагодарить его в должной мере, но
стремясь хоть как-то высказать ему свою признательность, она сделала первое
наивное и искреннее признание в тех чувствах, для которых сама еще не
находила тогда подходящего слова.
Если когда-нибудь я буду тебе нужна, все
равно зачем и по какому поводу, только намекни, и этого будет
довольно! — совершенно искренне сказала она, не удосужившись задаться
вопросом о том, что неискушенная в жизни девчонка могла предложить взрослому
мужчине, который был старше ее почти на десять лет. — И если тебе нужна
будет рука помощи, как она понадобилась мне, я всегда в твоем распоряжении!
Тогда это было всего лишь преклонением перед кумиром полудетских грез,
слепой, безрассудной привязанностью к безусловному и безоговорочному
авторитету, и лишь позже пришло понимание того, что отношения между мужчиной
и женщиной далеко не так просты и безоблачны, как это кажется в детстве...
— Джен?.. — Адам с явным усилием приоткрыл подернутые поволокой
сна глаза, ясные, как вымытое дождем весеннее небо. — Мне так нужно,
чтобы кто-то...
С беззвучным вздохом Дженис поняла, что придется решиться. Коль скоро речь
шла о бескорыстной дружбе — а ничего иного он ей за эти годы не
предлагал, — то она могла со спокойной совестью ответить добротой на
доброту, участием на участие, поддержкой на поддержку.
К тому же она была не в состоянии отказать себе в удовольствии хоть на
несколько минут оказаться рядом с ним. Ну а потом...
Потом она тихонько выскользнет из кровати и уйдет в свою спальню.
Всего-то несколько минут! — сказала она себе, приподнимая край одеяла и
проскальзывая под него. Разве это так страшно — всего несколько минут?..
3
В ту же секунду Дженис поняла, что совершила непоправимую ошибку.
Она собиралась подождать, пока Адам заснет, а затем ретироваться, но, ощутив
рядом с собой тепло сильного мужского тела, почувствовала, как жар его кожи
проникает в нее, расплавляет кости и мышцы, отнимает всякую способность к
движению.
Сознание твердило: нужно уйти, ведь Адам заснул и уже не ощущает ее
присутствия, а значит, не заметит и ее ухода, но руки и ноги отказывались
повиноваться, они словно бы налились свинцом, истомленные изнеможением, в
тайной вере в то, что беспокоиться не о чем, ведь мужчина рядом с ней —
всего лишь друг, и вообще, он крепко спит и не представляет для нее ни
малейшей угрозы.
Еще минутку, и все! — приказала себе Дженис, упиваясь щекочущим
прикосновением его густых волос. Она обнимала его за плечи, с робостью
ощущая мощь спрятанных под атласной кожей мускулов, грубую жесткость темных
вьющихся волос на его широкой груди (опустить пальцы ниже она, несмотря на
искушение, не решалась, и лишь прикосновение его длинных ног позволяло
догадываться о присутствии рядом всего его тела).
Еще минута! Большего Дженис не желала. Еще минуту пролежать вот так, вдыхая
мускусный запах мужского тела, вслушиваться в ровное дыхание Адама,
чувствовать, как мерно поднимается и опускается его грудь. Другого шанса
держать его в объятиях ей уже никогда не представится, так пусть же
воспоминание об этом останется в тайниках ее памяти на всю жизнь.
Еще минута, всего одна минута...
Дженис не заметила, как погрузилась в сон, не чувствовала ничего, что
происходило вокруг, пока, пошевелившись во сне, не обнаружила, что скована в
своих движениях. Она инстинктивно напряглась и, все еще не очнувшись до
конца, попыталась высвободиться, но тут же замерла, почувствовав, что
невидимые теплые узы сжались еще сильнее.
— Не надо, не уходи. Полежи со мной, Джен...
Голос Адама! И руки Адама — те самые, которые удерживали ее в плену!
— Но послушай!.. — попыталась заговорить Дженис, чувствуя, как
пересохло у нее в горле. От волнения? От страха?
— Шшш!
Она все же попыталась шевельнуться и непроизвольно дернулась всем телом,
потому что ноги ее соприкоснулись с мускулистыми ногами Адама. Она, кажется,
вскрикнула, но возглас ее был тут же приглушен жаркими губами Адама. И,
словно дождавшись урочного часа, все чувства в ней враз ожили, нервы
заплясали, спутавшись в один клубок, тело забилось в короткой судороге
предвкушения.
Восхитительно!.. Боже, как хорошо!..
Дженис с трудом разглядела в полутьме чуть приоткрытые глаза Адама,
расслышала сонные нотки в невнятном звучании его голоса. Сердце ее отчаянно
заколотилось от чудовищного предположения, что он, толком и не проснувшись,
поглощен ложной действительностью и принимает ее за какую-то другую женщину!
Самое чудовищное заключалось в том, что она знала имя этой женщины и звали
ее вовсе не Дженис Моррисон.
Она не представляла, что будет дальше, чем может обернуться для нее эта
фантасмагория, но знала твердо — она не перенесет, если обнаружится, что
Адам принял ее за свою бывшую невесту, за женщину, которую любил и так
внезапно потерял!
— Адам!..
И без того слабый возглас застрял в горле, когда руки Адама пустились в
дерзкое путешествие по ее телу. На несколько бесконечно длинных секунд его
горячие ладони задержались на холмиках ее грудей, потом скользнули к
бедрам...
— Ты ничего подобного до сих пор не чувствовала, правда ведь? —
прозвучал в темноте его низкий хрипловатый голос.
— Но мы ничем подобным до сих пор и не занимались, — на всякий
случай ответила Дженис.
— Как глупо, — пробормотал Адам. — Какая глупая
расточительность времени с нашей стороны!
— Адам!.. — снова попробовала призвать его к здравому смыслу
Дженис.
— А нам надо было давно заняться с тобой любовью! — Он снова
запечатал поцелуем ее губы, затем, оторвавшись от них и тяжело дыша добавил:
— Давным-давно надо было заняться! Мы бездарно потратили кучу времени, и все
ради чего?
Дженис с отчаянием ощутила, что не может взять себя в руки. Вместо нее Адаму
отвечало ее тело, раскрывавшееся его ласкам, как цветок — лучам солнца.
Когда она непроизвольно прогнулась ему навстречу, прижавшись бедрами к его
твердому члену и почувствовав силу его желания, горячая волна страсти
захлестнула ее с головой.
Нельзя сказать, что она обессилела, — просто с самого начала Дженис не
имела сил противиться Адаму. Все эти годы она страшилась близости с ним,
избегала самого мимолетного соприкосновения, потому что знала — по крайней
мере, с тех пор как опаляющее пламя сексуальности разгорелось в ней, сжигая
в пепел платоническое благоговение перед идолом, — что за первым же
прикосновением неотвратимо последует то, что происходило сейчас.
— Ты уверен, что хочешь этого? — еле слышно вымолвила она.
— Никогда и ни в чем не был так уверен, — хрипло откликнулся
Адам. — Мы столько времени упустили зря, но сейчас...
Его горячие губы пробежались по шее и щекам Дженис, снова пленили ее рот,
ласкающая рука проникла в вырез ночной рубашки, пальцы проложили огненную
тропу к болезненно чувствительным соскам, венчавшим полушария Грудей,
стиснули их, и тело девушки забилось в неудержимой судороге наслаждения.
— Давно ли ты была крохотным воробушком, а теперь — ты не просто
женщина, ты — совершенство!
Дженис судорожно глотнула воздуха и выгнулась дугой, когда ладонь Адама
властно накрыла шелковистый холмик между ее бедер и тело пронзило
наслаждением, по жилам пробежал огонь.
— Ты женщина, о которой мужчина может лишь мечтать, — бормотал
он. — И ты моя, ты у меня в руках!
— Адам...
Она не поняла, действительно ли произнесла его имя или просто собралась это
сделать, она знала лишь то, что неистовое желание вот-вот захлестнет ее с
головой, но прежде она должна знать, во что бы то ни стало должна знать!..
— Адам!..
— Шшш, Джен! — успокаивающе прошептал Адам, и Дженис чуть не
вскрикнула от переполнившего ее беспредельного, чистейшего счастья.
Адам произнес ее имя! Он стремился сейчас к ней, Дженис. С ней, и ни с какой
другой женщиной, реальной или пригрезившейся, он жаждал заниматься любовью.
И стремясь выразить свои чувства действием, следуя древнейшему инстинкту,
унаследованному, должно быть, от самой Евы, она, не имея ни малейшего
сексуального опыта, повела себя так уверенно и безошибочно, будто за плечами
у нее были годы, века, тысячелетия близости с мужчиной. Потянувшись к Адаму,
Дженис обвила руками его шею и притянула его голову к себе так, чтобы губы
их встретились.
В самых недрах ее изжаждавшегося по ласке тела мгновенно вспыхнуло острое
желание, губы мягко открылись навстречу его теплым губам, тела притянулись
друг к другу, будто намагниченные, гладкая женская кожа прикоснулась к
твердым, как натянутые стальные тросы, мускулам. Все было странно и чудесно,
ново и несмотря ни на что — знакомо.
Прикосновения рук и губ Адама отзывались в ее теле электрическими разрядами,
но Дженис, ошеломленная, неспособная к рассуждениям и мыслям, все же никак
не могла до конца решиться отдаться стихии собственной страсти.
— Не будь же такой пугливой, милая, — хрипло прозвучал у самого ее
уха голос любимого. — Расслабься, прикоснись ко мне.
Прикоснись ко мне!
Эти слова, как волшебный ключ, разом отомкнули цепи,
приковывавшие ее к земле, к повседневности, к заботам и рутине. Дерзко
прикасаться к нему, ласкать и целовать каждую частичку его тела — именно об
этом она всегда мечтала, и сейчас он царственным жестом подарил ей право на
это. Дженис почувствовала, как ее уносит в раскаленное небо, в самый зенит,
туда, где опаляющий жар солнца воспламеняет кровь, рассеивает страхи,
разгоняет опасения, испепеляет заботы.
— Коснуться тебя? Вот так?
Пальцы Дженис с упоением впитывали в себя жар его атласной кожи, мощь
железных мускулов, а затем его тело содрогнулось и выгнулось от ее самого
смелого, самого дерзновенного прикосновения...
— Да, именно так... О боже, Джен! Твердые пальцы Адама сомкнулись на ее
плечах, снова склоняя ее вниз, воздух с шумом вырвался из его легких, и
Дженис на мгновение стало страшно — но лишь на мгновение, потому что он,
бормоча ее имя, снова потянул ее к себе и поцеловал в губы. От напряженности
не осталось и следа.
Да, она была с Адамом, с мужчиной, которого она любила, как ей казалось, всю
жизнь, и все, что они ни делали сейчас, было свято.
...И все-таки пронзившая ее боль оказалась слишком сильной — Дженис сжалась,
инстинктивно противясь напористости его вторжения, и слабо вскрикнула, краем
зрения увидев, как застыл, изумленно вглядываясь в ее исказившееся от боли
лицо, Адам.
— Джен, — тяжело дыша и запинаясь, вымолвил он. — Джен, я не
предполагал...
— Нет! — вскрикнула она, испугавшись, что он, догадавшись о ее
неопытности, остановится, утратит к ней желание и интерес. — Не
прерывайся!..
— Но, Джен...
— Я сказала: не останавливайся!..
И древний инстинкт женщины-соблазнительницы
...Закладка в соц.сетях
