Жанр: Любовные романы
Ложь и любовь
... — Милая леди, — засмеялся Жюльен, — вы вправе отказать своему
рассеянному рыцарю, но впустите хотя бы моего оруженосца. Он неповинен в
грехах своего наставника. Молю вас предоставить ему кров под сводами вашего
замка, ибо лошадь его не видела овса дня три, да и сам он смертельно устал
после совершенного подвига.
Катрин открыла дверь и пригласила Дэвида войти:
— Прошу.
Жюльен тоже хотел войти, но Катрин, нахмурившись, остановила его.
— Мне кажется, ты просил кров только для оруженосца.
— Но, моя леди, не оставите же вы...
— Оставлю, — перебила мужа Катрин. — Чтобы духу вашего здесь
больше не было.
— Но... — возразил Жюльен. — За что такая немилость?
— За то, что память — одна из важнейших функций мозга. — Катрин
рассердилась не на шутку. Ее тонкие брови хмуро сползлись к носу, на лбу
показались гневные морщинки. — Отправляйтесь куда хотите! —
продолжила она. — Или куда хотите, туда и отправляйтесь! Мне все равно.
Дэвид, наблюдавший за этой воспитательной сценой из-за двери, едва сдерживал
смех.
— А могу я заступиться за него? — спросил он. — Мне кажется, вина моего господина...
— Сэр оруженосец, соблаговолите удалиться в покои замка, иначе и вы
попадете под гнев леди.
— Но... — Дэвид и Жюльен произнесли это одновременно.
И обоим Катрин не дала договорить.
— Это мое последнее слово. Скатертью дорога, сэр рыцарь.
— Но, леди, — не сдавался Дэвид, — могу ли я узнать причину
столь решительного обращения?
— О! Я с радостью сообщу вам причину. Этот рыцарь настолько забывчив,
что каждый раз оставляет ключи от замка в этом самом замке. Когда он
возвращается, то наша няня еще гуляет с наследниками этой славной земли, а я
прихожу и того позже. Сэр рыцарь чуть ли не через день остается под дверью.
И, представьте себе, это на него не действует. Из-за собственной
рассеянности он несчетное количество раз попадал под ливень, причем в самую
неблагоприятную погоду. Промерзал, простуживался и однажды даже схватил
воспаление легких. Так что эта мера — для его же пользы.
Жюльен все это время изображал полное смирение и, подобно нашкодившему
мальчишке, съежился и уставился в землю. Дэвид посмотрел на него с укором и,
скрестив руки на груди, спросил:
— И что же вы скажете в свое оправдание?
Жюльен виновато пожал плечами.
— Молчите, значит? — Дэвид сам не заметил, когда произошла смена
ролей, но это почувствовали все. — Вы заслуживаете самого строгого
наказания.
Жюльен шмыгнул носом и закивал.
— Я думаю, стоит посадить его на хлеб и воду, — обратился к Катрин
Дэвид. — А вы как на это смотрите?
— Полностью с вами согласна, — кивнула та. — И еще бы не
плохо принять воспитательные меры. Проходи.
— Я дома! — возопил Жюльен и швырнул папку с бумагами на
диван. — Я дома! — Стулья стояли как раз посреди комнаты. Жюльен
налетел на один из них и закричал: — Дом, милый дом! Даже стулья —
родные! — И, проигнорировав диван, растянулся на
шкуре
.
Катрин, уходившая на кухню, вернулась с подносом — чай и булочки, еще
теплые.
— Ваши вода и хлеб, — холодно сказала она и, поставив поднос на
стол, хотела выйти, но Жюльен с проворностью акробата вскочил на ноги и,
обняв ее, прошептал:
— Прости, дорогая, я повешу ключи на шею. Я знаю, что ты волнуешься за
меня, прости.
— В следующий раз пойдешь спать в гараж.
— Согласен.
Катрин и Жюльен сели на диван. И тут с улицы донеслись звонкие детские
голоса:
— Я тебя первый ранил!
— А я тебя до этого убил!
Голоса проникли в прихожую, и тут же раздались радостные крики:
— Папа, папа пришел!
В комнату буквально влетели два совершенно одинаковых мальчика. Курносые, со
светлыми прямыми волосами, стриженными кружком, живыми черными глазками и
беззубыми улыбками. Кто из них Мартен, а кто Антуан? Дэвид различал только
по количеству передних зубов. У одного мальчика их не хватало снизу, а у
другого сверху.
Следом за мальчиками вошла няня — женщина лет сорока, еще красивая, но,
вероятно, давно не заботившаяся о своей внешности. Дэвид знал о ней только
то, что она немка, прекрасная няня и зовут ее фрау Рейнштальт. Сегодня он
увидел ее в первый раз. Катрин поднялась ей навстречу.
— Мы с мужем уже дома, — сказала она, улыбнувшись, — так что
вы можете идти. Завтра в то же время.
— У Мартена утром болела голова. — Фрау Рейнштальт кивнула. —
Но днем и пока мы гуляли, он не жаловался.
— Хорошо, спасибо!
Катрин проводила няню и вернулась в комнату. Мартена и Антуана там уже не
было, как, впрочем, и Жюльена. Зато сверху, из детской, доносились смех и
крики.
— Мужчина — еще один ребенок в доме, — вздохнула Катрин. —
Жюльен, а ты не хочешь спуститься к гостю?
— Он же с детьми, — улыбнулся Дэвид, — ты слишком строга.
— Господин психолог, смею вас заверить, что, если бы я не была строга,
наш дом давно бы уже развалился, — съехидничала Катрин.
— Я уже иду, — раздался голос свыше, и через минуту Жюльен уже
сидел в своем любимом кресле. — Я купил детям новую видеоигру, так что
на час мы можем о них не беспокоиться.
Он помолчал, словно собираясь с силами, а потом, торжественно выпрямившись и
сделав широкий жест рукой, наподобие тех, что делали когда-то знаменитые
римские ораторы начиная речь, сказал, обращаясь к Катрин:
— Дорогая, я стал сегодня свидетелем подвига.
— Жюльен. — Дэвид посмотрел на него укоризненно, но француза это
не остановило.
Следующие полчаса Дэвид слушал о собственной храбрости, самоотверженности и
т. д., и т. п. Эта история вызвала у Катрин неподдельный интерес,
а когда муж закончил свое возвышенное повествование в духе средневековых
романов, спросила:
— А ты-то где был в это время, если все видел?
Жюльен только развел руками.
— Увы! Злая судьба лишила меня возможности принять участие в этом
захватывающем приключении. Я наблюдал за происходящим, стоя у окна на пятом
этаже супермаркета. Увидев, что все благополучно завершилось, я намеревался
спуститься как можно быстрее, но... Народу была тьма, на лестницах
столпотворение, эскалаторы еле тащатся. Короче, поспел как раз к началу
конца.
Дэвид провел у Этьенов еще часа два. Только и было разговоров, что о дневном
происшествии. Спасли Дэвида дети: они недолго сидели за компьютером и очень
скоро спустились к взрослым. Не воспользоваться этим было грех, потому что и
Антуан и Мартен надели свои любимые костюмы Робин Гуда и Ланселота. Дети
пришли с четким намерением поиграть в рыцарей. Они оседлали своих коней —
стулья — и ринулись в бой. Дядя Дэвид и Жюльен вынуждены были изображать
драконов, великанов, злобных троллей и жестоких рыцарей, а Катрин —
несчастную принцессу в башне. Игра удалась на славу, но за какой-нибудь час
Антуан и Мартен довели всех
чудовищ
до состояния сильной усталости, а
принцессу — до головной боли. Эти дети росли на легендах о короле Артуре,
Робин Гуде, знали многое об Айвенго и все наперечет правила рыцарского
этикета. Учительница в школе жаловалась, что они встают из-за парт всякий
раз, когда встает любая девочка в классе, и не садятся, пока не сядет она.
Мартен и Антуан играли исключительно в рыцарей, у них имелись доспехи, мечи,
шпаги, луки, плащи и самые возвышенные представления о рыцарской чести,
какие только могут существовать в голове шестилетнего ребенка. Катрин часто
говорила мужу, что пора бы уже переключить их интересы на более полезные
вещи, но Жюльен только отмахивался. Мальчики, развитые не по годам, учились
весьма успешно. Пусть играют во что хотят, если это не мешает никаким
серьезным занятиям.
Дэвид вышел от Этьенов под звуки рога и был почти счастлив, что покидает
этот бедлам. Домой возвращаться ему не хотелось. Куда бы пойти? В городской
парк? Пожалуй. Но надо подождать, когда схлынет волна туристов. Музей Жана
Тенгли, церковь Санкт-Альбан и Музей современного искусства притягивают их,
как мед мух. Аллеи парка сейчас слишком многолюдны. А вот где люди не
помешают, так это в старинном квартале ремесленников. Там должно быть
многолюдно, иначе теряется вся прелесть этого места. Дэвид пошел именно
туда.
Разноязычный говор, толпы людей совсем не мешали ему. Дэвид ушел в свои
мысли. Кругом ютились маленькие лавки, была даже пара кузниц. Он наслаждался
стариной, которой здесь дышал каждый камень... Вся эта обстановка помогала
ему думать. У Дэвида не шли из головы рассуждения Жюльена о чувствах. Он
никогда не видел его таким серьезным. И француз был в какой-то степени прав.
Действительно, в его жизни произошло что-то серьезное. Впервые за прошедший
год, оставшись один, он думал не об Элизабет, а... о Мишель. Дэвид словно
чувствовал ее в своих руках, как тогда, когда она лежала на асфальте.
Хрупкая, нежная, беззащитная. В тот момент Дэвид почти не осознавал
происходящего, но теперь память угодливо нарисовала самые мелкие
подробности. Он видел небрежно рассыпавшиеся золотистые локоны на сером
асфальте. Пальцы его словно ощущали гладкую, холодную кожу куртки Мишель,
перед глазами встало ее бледное лицо. Ему вспомнилось, как Она открыла глаза
и как он увидел себя в черных зрачках в голубом обрамлении радужек. Это
длилось всего одно мгновение, но ему показалось, что и Мишель тоже ощутила
нечто подобное. Она тоже тонула в его глазах, она тоже...
Дэвид грустно вздохнул. На что он надеется? Не стоит заниматься самообманом.
Что может заинтересовать девушку в таком, как он? Ничего. Ничего. И еще раз
ничего. Она, вероятно, считает его стариком. И правильно делает. Он устал от
жизни. Больше того, ему иногда казалось, что с уходом Элизабет она кончилась
и остались только воспоминания о прошлом. Но Мишель... Она ворвалась в
происходящее, как луч солнца в темное подземелье. Как первый весенний ручей,
пробивающий себе дорогу в толще слежавшегося снега. Этот ручей уносил с
собой всю боль, все отчаяние, все неприятные воспоминания. Серебристые
струи, чистые, полные свежести и молодых сил, будили его сонную душу,
прогоняя веселым журчанием кошмары и видения зимы. Дэвид чувствовал это
внутри себя и с каждой минутой все явственнее ощущал присутствие Мишель.
Словно она была рядом.
А еще страх. Что будет дальше? Дэвид уже знал, что такое любовь не
понаслышке. Больше того, теперь он знал и что такое неразделенная любовь.
Понимал, осознавал то, что с ним происходит, но остановить не мог. Потому
что не в силах человека противостоять такому чувству. Можно сказать себе
нет
, можно уехать, да мало ли что еще можно! Чего только не делали люди в
те времена, когда на брак смотрели как на нечто незыблемое, вечное,
свершающееся на небесах. Бедолаги, они женились, едва увидев друг друга.
Очень часто и муж и жена при таком подходе могли позже полюбить кого-то еще,
кроме законного партнера. Боги! Что тут начиналось! Хорошо, если была
возможность изменять тихо и без скандалов, если была возможность просто
уехать подальше от предмета страсти. Так нет. Ревнивые мужья убивали жен.
Жены травили мужей или травились сами. А сословные предрассудки... И все
потому, что сердцу не прикажешь, какая бы сильная воля ни была у человека.
Да, он заглушит боль внутри себя, но чем больше будет терпеть, тем сильнее
разгорится в нем страсть. Дэвид понял, что ему не избежать этого чувства.
Уже и все признаки налицо: при одной мысли о ней сердце начинает биться
чаще, не хочется думать ни о чем другом, все проблемы отошли на второй план.
Дэвид ощутил в себе острое желание пойти к ее дому. Зачем? О! Он знал зачем.
Ждать и надеяться, что она появится в окне, что удастся увидеть ее хотя бы
издали, но увидеть. Пройтись по тому тротуару, по которому она ходит каждый
день... Просто смотреть на ее окно. Смешно, но Дэвид не знал даже, на какую
сторону выходят окна квартиры Мишель. Не беда — еще интереснее гадать, какое
из окон — ее окно. Влюбленный найдет себе тысячу дел у дома своей
ненаглядной.
Любовь творит с людьми чудеса. Скряга становится воплощением щедрости, сухой
пень, ни разу в жизни не посмотревший в сторону женщин, начинает резвиться,
как мальчишка. Дэвид уже чувствовал в себе первые плоды этого перерождения.
Еще вчера облака на темном небе, луна навевали ему тихую грусть, тоску
воспоминаний, а сегодня те же облака и луна на том же небе кажутся ему
забавными; вчера ему жить не хотелось, а сегодня он бодр, его переполняет
жажда этой самой жизни. Он наслаждается каждым вздохом... Потому что сегодня
этот вздох получил цель, а вчера был бессмысленным и пустым.
Дэвид готовился страдать. Снова страдать. Он уедет, уедет в Цюрих или еще
куда, все равно. Видеть ее, не смея сказать слова, не смея прикоснуться к
ней, будет с каждым днем все сложнее. А потом... Дэвид уже не мог сказать,
что произойдет. Ему не хотелось бы причинять боль Мишель. Бедная девушка,
это отвратительно — подвергаться любовным преследованиям собственного
преподавателя. Только бы продержаться еще месяц. Еще один месяц. С первого
мая начинается сессия, потом он примет экзамены и укатит в Цюрих. А не
возьмут там, так хоть назад в Америку. Теперь относительная близость
Элизабет вряд ли внушит ему трепет. Главное — дотянуть до конца. Ему хватит
воли...
Дэвид шел по темным аллеям городского парка. Круглые фонарики спрятались в
листве деревьев. Казалось, что они, как и сотни лет назад, горят
естественным светом, что вот-вот откуда-нибудь вынырнет фонарщик со своей
неизменной лестницей. Он не помнил, как зашел сюда, но интуитивно выбрал
самую темную аллею. Здесь никого не было. Только фонари и деревья. Именно
этим аллея и привлекла Дэвида.
Вдруг впереди раздались звуки шагов. Дэвиду стало досадно, что кто-то
прерывает его уединение. Он всмотрелся в темноту. Впереди показался одинокий
силуэт. Широкий капюшон скрывал лицо незнакомки. Голова опущена, как у
монахини. Руки спрятаны в широкие рукава... Длинный плащ спускался складками
почти до земли. По шуршанию можно было предположить, что это — женщина,
одетая в длинное платье или юбку. Она подошла уже совсем близко, и Дэвиду
показалась знакомой ее походка. Вспомнив сегодняшнюю лекцию, он, однако,
поспешил отвести взгляд в сторону. Мало ли что можно подумать, встретив
столь откровенное мужское внимание в темном переулке.
Женщина прошла мимо, не удостоив Дэвида взглядом, но... Что-то шевельнулось
у него в груди. Запах ландыша... Дэвид четко помнил его. У Мишель были такие
же духи. Он обернулся, незнакомка уже отошла шагов на десять. Она? Не может
быть. Просто не бывает таких совпадений дважды за день в огромном городе. Но
походка, фигура...
— Мишель? — окликнул Дэвид удалявшуюся леди, окликнул почти
шепотом, храня в глубине сердца надежду, что его просто не услышат.
Она обернулась, капюшон упал с ее головы, золотистые кудри рассыпались по
плечам... В свете фонарей волосы горели огнем, переливались, блестели.
Голубые глаза испуганно устремили на него свой пронзающий душу взгляд. Дэвид
чуть не вскрикнул — перед ним стояла Мишель.
4
Фонари придавали его карим глазам таинственность и какую-то особую
притягательную силу. Голубоватые лучи света проникали под густые ресницы,
окутывая их серебристым блеском. В этих глазах словно горели две свечи.
Желтый огонек дрожал в черной глубине тревожно, робко, словно боялся чего-
то. Мишель смотрела и не могла насмотреться, отвести взгляд.
Огонек вдруг испуганно заметался, как будто на него налетел порыв ветра.
Дэвид отвел взгляд в сторону. Оба молчали. Мишель не знала, как вести себя в
подобной ситуации. Что можно сказать человеку, который нравится, сводит с
ума, но Мишель смущали сотни, тысячи разных
но
.
Кто знает, почему он ее спас. Она должна быть ему благодарна. Может, он
женат... Он — она, она — он, от обилия местоимений все мысли Мишель
перепутались. Она решила действовать по совету Мари — пустить все на
самотек, и будь что будет. Это придало ей некоторую уверенность.
— Вы тоже гуляете? — Она улыбнулась и сразу почувствовала, что
дышать стало легче. Пауза уж очень затянулась. Интересно, о чем думал он эти
несколько минут.
Дэвид улыбнулся в ответ.
— Да, как видите.
Его голос словно разлился по ее сознанию. Мишель, услышав знакомые звуки,
интонацию, вздрогнула. И... сердце в груди болезненно дернулось. Пальцы
Мишель задрожали. Она мысленно порадовалась, что их не видно под широкими
рукавами.
— А почему один в темной аллее? — Мишель с ужасом поймала себя на
том, что обратилась к Дэвиду не на
вы
, а на
ты
. Но исправлять теперь уже
было поздно: если заметил — выйдет неловкая сцена, если не заметил — зачем
же заострять внимание?
Дэвид, похоже, не заметил. Или, может, сделал вид, что не заметил.
— Я люблю места, где нет людей, — пояснил он, пожав
плечами. — И люблю темные улицы. Они навевают мне мысли о старине.
Дэвид казался непринужденным, естественным, а Мишель не знала, что сделать с
собой, чтобы не выдать своей симпатии, которая теперь стала столь явной.
Сопротивляться ей было бесполезно. Мишель это поняла. Оставалось решить
вопрос, а стоит ли вообще сопротивляться собственным чувствам и желаниям.
Может, ему хочется того же, чего и ей? Может, и его переполняют чувства? Но
как узнать? Рискнуть? Мишель представила себе это и сразу решила, что не
станет делать ничего подобного: Митчелл сочтет свою студентку сумасшедшей,
ненормальной. Спасая ее, он не собирался на ней жениться. Просто оказался
рядом. И все.
— Я тоже люблю старину. — Мишель сама не ожидала от себя этой
фразы. Какое ему дело до того, что она любит, а что нет? Хотя с другой
стороны — ничего такого, простая попытка поддержать разговор, и не больше.
Вот и нужно продолжать, а там будет видно.
— По вам заметно, — усмехнулся Митчелл. — Ваш костюм. Вам
очень идет.
Они пошли вдоль по аллее. Было уже совсем темно, изредка налетавшие порывы
ветра раскачивали ветви деревьев. Апрель в этом году выдался довольно
теплый, листья уже успели украсить корявые сучья. Они были еще небольшие, но
дыхание весны уже чувствовалось в них. Днем солнце ласкало зеленые пластины
своими лучами, и листья извивались малахитовым узором на фоне голубого неба.
Сейчас в свете фонарей их молодые краски поблекли, потускнели. Но все равно
листья словно излучали силу распускающейся, оживающей природы. Глядя на них,
Дэвид тоже чувствовал прилив энергии. У него внутри словно наступила своя
весна, еще более пышная, но, увы, он знал это слишком хорошо, за его весной
не придет лето. И там, где проклюнулись сильные молодые ростки нового
чувства, никогда не распустятся цветы и не созреют плоды. Дэвид запретил
себе об этом думать. Сейчас он шел рядом с Мишель л ощущал, как счастье,
простое человеческое счастье овладевает его существом все сильнее и сильнее.
Оно словно распространялось от сердца до кончиков волос и пальцев ног, до
самых глубоких мыслей, чаяний и надежд. Пусть будет, что будет, но сейчас
Мишель рядом. И еще целый месяц будет рядом.
Дэвид заметил, что они идут молча. Девушка смотрела себе под ноги. Ей было
неловко. Он не сомневался в этом. Дэвид не смел прикоснуться к ней, но
ощущал, что Мишель напугана, напряжена. Может, решила, что преподаватель
следил за ней? Эта внезапная догадка поразила Дэвида. Бог знает, что Мишель
теперь может подумать! И угораздило же их встретиться в такой час в таком
месте. Нарочно не придумаешь ничего хуже. Оправдываться? Но за что? Да и к
чему теперь? Это только ухудшит сложившееся положение. Еще минуту назад он
хотел предложить ей проводить ее домой, но теперь не решался.
Она подумает, что он специально все подстроил. Кошмар!
Мишель стала тяготить пауза.
— Вы ведь американец? — спросила она, что бы подтвердить разговор.
— Да.
— И как вам нравится Швейцария?
— Я давно мечтал жить здесь. — Дэвид улыбнулся, желая скрыть
волнение. — Мне нравится ваша история, ваши памятники... Мне здесь все
нравится.
— Вы сказали
ваши
. — Мишель снова накинула на волосы
капюшон. — Мои родители переехали в Швейцарию, когда мне было два года.
Я француженка. Просто отец тогда работал в Женеве. Мы жили в Цюрихе. Потом
срок контракта закончился, но мы решили не возвращаться. Франции я почти не
помню. Мы все собираемся съездить туда к моим многочисленным бабушкам и
дедушкам, но как-то все не получается. Хотя это и не далеко, родители вечно
работают, у меня учеба. Так и обмениваемся только открытками и подарками на
праздники. Но этим летом я обязательно съезжу. Практики у меня пока не
намечается, я, наверное, запишусь на летний семестр.
Дэвид кивнул. Ему тоже стало легче, когда Мишель заговорила: уж очень
тяжелым было молчание.
— А я тоже скоро уезжаю. И, скорее всего, в Базель больше не вернусь.
Буду работать где-нибудь еще: в Санкт-Галлене или Берне. Там тоже
преподавание ведется на немецком.
Когда он сказал, что покинет Базель, Мишель как будто вздрогнула. Или ему
показалось? Нет, действительно вздрогнула. И побледнела. Бледность эта
постепенно распространялась по ее лицу, оттененному капюшоном. Но Дэвид
заметил ее. О чем Мишель думает?
— Почему вы не хотите работать в Цюрихе или остаться здесь? —
Голос девушки стал тише, напряженнее.
Дэвид не знал, что и думать. Почему такая реакция? Она боится его? Боится,
что он пробудет в Базеле еще месяц? Но тогда непонятен вопрос.
— В Базеле у меня заканчивается контракт, а Цюрих... Не знаю, я как-то
еще не думал о нем.
Дэвид отлично знал, почему он не поедет работать в Цюрих и не останется в
Базеле. Мишель. Вот главная причина. Ему стало смешно. Надо же! Второй раз в
жизни он влюбился. Влюбился по-настоящему. И второй раз все закончится
переездом. Неужели ему на роду написано всю жизнь скитаться по свету, но не
в поисках своей единственной, а спасаясь от собственных чувств?
И снова повисла пауза. Дэвид подумал, что теперь его очередь поддержать
разговор вопросом.
— А что больше всего нравится вам, какой исторический период?
— Средневековье. — Мишель улыбнулась. — Вы же сами сказали,
что это и так заметно.
Дэвид замялся. Самое время спрашивать о личных пристрастиях и вкусах. Ну не
глупец ли он после этого? Зачем задавать такие вопросы? Ведь есть же масса
тем: хоть та же погода, последние кинопостановки, спектакли.
— А вам какой период? — спросила Мишель, не поднимая глаз.
— И мне средневековье. Больше всего. Правда, я его идеализирую. И
довольно сильно. В нем было много высоких идеалов, красивых поступков и
фраз, но еще больше грязи, инквизиции и всяких других мерзостей. Дэвид
вздохнул с облегчением. Ему удалось вывести разговор на тему, далекую от
личных приоритетов. Но едва он подумал об этом, как Мишель со свойственной
женщинам неосторожностью одной фразой разбила всю его стратегию в дым.
— Вы правы. Я тоже идеализирую, но мне больше нравятся воспетые поэтами
отношения между мужчиной и женщиной.
Мишель смутилась, едва произнесла эти слова. И кто, спрашивается, тянул за
язык? Что, в самом деле, она позволяет себе в присутствии мужчины, к
которому неравнодушна? А если заметит? Что тогда? Как объясниться, и вообще,
возможно ли это? Пальцы в рукавах снова задрожали, она опустила голову еще
ниже. Капюшон скрыл лоб. Надо было продолжать, теперь никуда не денешься. Ей
почему-то вспомнились Тристан и Изольда. Они тоже не знали, как открыть друг
другу свои чувства... Они? Тоже? Мишель разозлилась на себя. Да с чего она
взяла, что эти
они
вообще существуют? Ведь это только ее фантазии. И все!
— Мне нравятся рыцари, с их понятиями о чести, — продолжила
она. — Сейчас, увы, эти старые понятия ушли в прошлое.
Час от часу не легче! Кто просил переводить все на современность?
— Почему же? — возразил Дэвид. — А ваш преподаватель
античного искусства? Вот уж образец рыцарства. Дон Кихот во всех отношениях.
Мишель засмеялась.
— Вы пра
...Закладка в соц.сетях
