Жанр: Любовные романы
Ложь и любовь
...бы никто ни о чем
не догадывался. Или Дэвиду только так казалось? В любом случае, это
избавляло от ненужных вопросов и объяснений. В графе
семейное положение
при заполнении анкеты Дэвид, устраиваясь на работу, написал —
разведен
,
тем и кончилось. Люди невнимательны друг к другу, и, если не выдать своего
состояния, они ничего не заметят. Стоит лишь приложить немного усилий. У
Дэвида все получилось как нельзя лучше: коллеги считали его весельчаком с
незаурядным чувством юмора, студенты — хорошим преподавателем, а Этьены...
Что думали о нем Этьены, Дэвид не мог сказать точно.
Если сам он выбрал себе образ весельчака как прикрытие, то Жюльен был таким
от природы. Живой, общительный, он везде и всюду успевал, причем давалось
ему все очень легко. Работа кипела в его руках, и там, где другим
понадобились бы месяцы, Жюльен управлялся в две недели. Делал все шутя,
словно играя. При таких способностях был совершенно чужд всякого тщеславия.
При желании он мог бы достичь самых высоких пьедесталов в науке, но, когда
кто-нибудь в очередной раз указывал ему на это, Жюльен только отмахивался,
говоря, что ему и здесь хорошо. Карьера интересовала Жюльена ровно
настолько, насколько позволяла ему обеспечивать всем необходимым семью.
Никакие соображения по поводу славы и богатства не могли удержать его лишний
час на работе.
Сначала Дэвид принял Жюльена за шута. Есть такой тип людей: они всегда
разговорчивы не в меру, сыплют шутками на каждом слове, при этом не успеешь
опомниться, как уже обращаются к тебе на
ты
. Такие господа мастера по
части пустить пыль в глаза, но едва только доходит до дела — их днем с огнем
не сыщешь. У них все кругом друзья, чуть ли не родственники. Они ничего из
себя не представляют. От общения с ними быстро устаешь, а от знакомства не
знаешь, как отделаться. В Америке Дэвиду часто встречались такие шуты.
Здесь, в Швейцарии, он пока не встретил ни одного.
Жюльен был симпатичен Дэвиду еще и тем, что так же, как и он сам, любил все
старинное, уважал историю и имел страсть к средневековью. Временами Дэвиду
казалось, что Жюльен догадывается о его состоянии, но он убеждал себя в том,
что это ему только кажется.
— Эй, очнитесь, ваша светлость! — Эти громкие слова вывели Дэвида
из оцепенения.
Катрин уже не было в комнате, а Жюльен сидел не в кресле, а на диване, рядом
с Дэвидом.
— Очнитесь, зачарованный принц, — сказал он, заметив изменения в
выражении лица гостя. — Катрин, иди поцелуй этого несчастного, я не
могу его расколдовать.
Жюльен был как всегда весел. Дэвид улыбнулся в ответ, но не нашелся, что
сказать. В комнате уже горел свет.
— Катри-и-н! Его надо срочно реанимировать, пациент не приходит в
сознание!
И вот так всегда. Дэвид знал Жюльена почти год, но не мог вспомнить ни
одного случая, когда тот хотя бы пытался изобразить подобие серьезности.
Диапазон, который охватывали его шутки, был огромен. При этом они хоть и
повторялись, но всегда в новой интерпретации.
В комнату вошла Катрин.
— Дэвид, оставайся ночевать, уже поздно, — сказала она. —
Завтра с утра зайдешь за бумагами домой, перед занятиями будет время.
Дэвиду очень хотелось остаться. Он пошел бы сейчас куда угодно, только не в
свою пустынную обитель скорби и одиночества.
— Божественная Гвиневера благоволит к Ланселоту, Артур забыт... —
тут же прокомментировал слова жены Жюльен. На его лице отобразилась, чуть ли
не вселенская скорбь.
— Жюльен! — Катрин укоризненно посмотрела на мужа. —
Прекрати. Не слушай его, — обратилась она вновь к Дэвиду, —
оставайся. Комната для гостей у нас всегда готова.
Дэвид кивнул и только спустя секунду понял, что ответил
да
. Ему было
хорошо в доме Этьенов. Лучше, чем где-либо. Он радовался их тихому счастью,
чувствовал, что здесь он как будто кому-то нужен.
— Сэр Ланселот, я рад принять вас в покоях своего родового
замка. — Выходя из комнаты для гостей, Жюльен поклонился, подражая
рыцарям. Дэвид не растерялся и отвесил ему поклон с не меньшим достоинством.
Так кончился вечер. Один из лучших вечеров, проведенных Дэвидом в Швейцарии.
Он спокойно засыпал в чужом доме, не думая ни о чем.
Утро выдалось под стать вечеру. За завтраком шутили, Жюльен как всегда был
неподражаем, а уходя из дома, чуть не забыл папку с документами, которую
приготовил накануне. Интересно, как он жил до женитьбы на Катрин? Этот
вопрос оставался для Дэвида загадкой. Утром он почувствовал себя неловко:
остаться ночевать — нескромно с его стороны. Однако это ощущение исчезло,
едва успев родиться. В доме Этьенов невозможно чувствовать себя лишним.
Зашли за бумагами Дэвида и к десяти уже были в университете. Погода стояла
прекрасная. Солнце светило вовсю, от вчерашних облаков не осталось и следа.
Дэвид ощущал необычную легкость. Давно он не читал лекцию с таким
воодушевлением. Давно не получал от этого такого удовольствия. Настроение
преподавателя передалось студентам, они вроде тоже повеселели. Хотя, может
быть, ему просто показалось.
Лекция пролетела незаметно. Дэвид был сегодня явно в ударе. Стрелка часов
необыкновенно быстро добралась до двенадцати. Он поблагодарил слушателей за
внимание и уже хотел выйти из аудитории, но вдруг взгляд его остановился на
девушке, сидевшей в последнем ряду. Она показалась ему как будто знакомой.
Светлые длинные волосы, вьющиеся локонами. Строгие черты лица. Дэвид поймал
себя на том, что рассматривает ее слишком пристально, но оторваться не мог.
Она, словно почувствовав взгляд преподавателя, посмотрела на него. Глаза их
встретились... Дэвид смутился, отвернулся, собрал бумаги и вышел из
аудитории. Теперь сомнений у него не осталось — это была она.
2
— Ты видела, как он посмотрел на тебя? — Мари окинула подругу
таинственным взглядом. — Попомни мои слова — это неспроста.
— Кто? Мистер Митчелл? — Мишель пожала плечами, ей, похоже, было
безразлично, кто, сколько и как на нее смотрит.
— Конечно, а кто же еще. Так таращился, как будто увидел
привидение. — Мари вопрос о мужских взглядах занимал куда
больше. — Сколько ему лет?
— Откуда мне знать, нашла о чем спрашивать. — Мишель, закончив
собираться, надела свой рюкзачок и пошла к выходу из аудитории. Она тоже
заметила пристальный до нескромности взгляд преподавателя, но думать о
причине такого внимания сейчас ей не хотелось.
Подруги вышли на улицу. День выдался теплый, на небе ни облачка.
— Хочу гулять, — сказала она Мари. — Составишь мне компанию?
— А как же Люк, мы не подождем его? — удивилась та. — Ты
вроде обещала ему.
— Мари, если тебе нравится Люк, я с удовольствием тебе его уступлю.
Хочешь, оставайся здесь и подожди его.
Мишель почувствовала, что подруга начинает ее раздражать. Хотя, впрочем, она
всегда была такой: если о мужчинах подобного типа говорят —
не пропустит ни
одной юбки
, то о Мари можно было бы смело сказать —
не пропустит ни одних
брюк
. Сама же Мишель, удачно пройдя в юности стадию первой любви и частично
разочаровавшись в этом чувстве, не ощущала в себе к двадцати двум годам
никакой потребности в мужском внимании. Нельзя сказать, что вопрос о
создании семьи вовсе не волновал ее, нет. Но она отложила его на потом,
твердо решив сначала устроить собственную жизнь и сделать карьеру. Так
поступали многие, и Мишель не хотела изобретать велосипед.
Совсем другое дело — Мари. Она уже в школе решила, что не стоит напрягаться,
учиться, куда проще удачно выскочить замуж и предоставить мужу все заботы о
хлебе насущном. В университет ее в прямом смысле слова запихнули родители,
однако она и тут не растерялась и думала не столько о собственном
образовании, сколько об успешном претворении в жизнь своих планов. Мишель
как-то раз высказала ей все, что думала по этому поводу, сама-то она стояла
на очень четкой позиции в отношении брака — только по любви. Ни единой доли
расчета быть не должно. Мари сделала круглые глаза и воскликнула с обидой в
голосе:
Да как ты могла про меня такое подумать!
, как будто брак по
расчету был вопиющим кощунством по отношению к человечеству. Из довольно
долгой беседы выяснилось, что Мари солидарна с подругой в желании строить
семью только на основе любви. Понаблюдав за ней месяца два, Мишель поняла,
что действительно была не права в своих предположениях. Мари за это время
успела сменить двух партнеров и, как выяснилось, обоих любила. Не
притворялась, не разыгрывала спектаклей и сентиментальных сцен — она любила
их по-настоящему. Просто Мишель и Мари по-разному переживали это чувство. В
конце концов они оставили эту тему и больше к ней не возвращались.
— Тогда я, пожалуй, его подожду, — пожала плечами Мари. — Ты
ведь не против?
Другого ответа Мишель не ожидала: едва речь заходила о мужчинах, Мари уже была не властна над собой.
— Конечно нет, я же сказала. — Мишель усмехнулась. — Я буду
даже рада, если он, увлекшись тобой, оставит меня в покое. До завтра.
Она уже отошла на несколько шагов, но Мари окликнула ее:
— Подожди, как это
до завтра
, если Люк устраивает сегодня вечеринку в
честь удачной постановки спектакля, и, сдается мне, она — лишь предлог,
чтобы лишний раз увидеть тебя. — Мари подмигнула. — Ты должна быть
королевой бала. Он устраивается в твою честь.
Мишель грустно вздохнула: а ведь и правда, Люк звал ее к себе сегодня утром.
— Ты у нас знаток мужских сердец. — Она тоже подмигнула, хитро и
кокетливо. — Посоветуй, как избавиться от ненужного приглашения?
Мари засмеялась.
— Какая ты неприступная! Пойми, ему этот вечер совершенно не нужен без
тебя. Придется идти, иначе у парня разовьется комплекс неполноценности. Ты
уже третий или даже четвертый раз его отшиваешь.
— Но я не хочу туда идти, — почти простонала Мишель. —
Придумай что-нибудь.
— Ладно, — кивнула Мари, — иди спокойно, наслаждайся
природой, а я скажу, что тебе стало плохо на лекции.
Мишель поморщилась.
— Не надо, а то он потом неделю будет приставать ко мне под предлогом
заботы о моем здоровье.
— Хорошо, придумаю что-то другое. Только постарайся тогда вечером не
быть дома или не снимай трубку, я скажу, что тебе пришлось уехать. —
Она посмотрела на подругу с сожалением. — Мне бы твои проблемы.
Мишель улыбнулась в ответ и пошла вниз по улице. Почему, интересно, в жизни
все всегда получается именно так. Тот, кто хочет стать музыкантом —
рождается без слуха да еще с такими корявыми пальцами, что только гайки
закручивать, но никак не играть на музыкальном инструменте. Но зато другой,
кому музыка служит разве что развлечением, овладевает всеми тайнами игры
шутя. Тот, кто всю жизнь мечтает летать, в итоге оказывается непригоден для
полетов по состоянию здоровья. А другой, от безделья подавшийся в летчики,
всю жизнь бороздит небесные просторы и не получает от своего ремесла не то
что удовольствия, а даже простого человеческого удовлетворения.
Так было и у них с Мари. Мишель никогда ничего не делала, чтобы привлечь
мужское внимание. Она не любила эффектных нарядов и макияжей, терпеть не
могла всякого рода укладки и стрижки и вообще не имела привычки что-либо
делать со своими волосами. Они были у нее густые, длинные и вились сами
собой. Так чего же еще? Да, Мишель была стройна, движения ее были легкими,
изящными. Красива? Да. Но ведь не одна она такая. И, тем не менее, несмотря
на то, что она хотела казаться незаметной, многие парни ею интересовались. У
Мари же была противоположная проблема: чем сильнее она старалась привлечь к
себе внимание, тем хуже у нее это выходило. Ничто не помогало: ни косметика,
ни многочисленные маски, маникюры, стрижки, украшения, наряды. А между тем
внешне она была ничуть, не хуже подруги.
Мари завидовала Мишель и не скрывала этого. Причем, при всех своих
претензиях, она никогда не позволяла себе никаких вольностей. Чужие
отношения были для нее священны, и ни одна девушка в университете не
опасалась, что Мари переманит ее жениха. Заботливая, нежная, влюбчивая до
смешного, она искренне радовалась чужому счастью. Притворство, ложь были ей
не свойственны. За эти качества Мишель и любила свою подругу. Временами они
ссорились, не понимали друг друга, но провести порознь хотя бы пару дней не
могли решительно никак.
Звон колокола в Кафедральном соборе вывел Мишель из задумчивости. Она и не
заметила, что идет в центр Большого Базеля.
По улице шло много людей, скорее всего туристов. Сейчас они неспешно
прогуливались по городу. К полудню почти все собирались здесь, и старый
город терял свое очарование. Мишель любила гулять по нему вечером, когда
начинали сгущаться сумерки, или рано утром, на рассвете.
Вечеринка. Черт бы ее побрал, эту вечеринку. Лучше бы Мари и не напоминала о
ней вовсе, тогда Мишель просто не пришла бы и все. А когда на следующий день
Люк подошел бы узнать причину ее отсутствия, призналась бы, что просто
забыла. И не пришлось бы врать и выкручиваться. Мишель терпеть этого не
могла. Сколько раз бывало, что она, солгав, просто забывала об этом и сама
себя выдавала в разговоре. Это почти всегда заканчивалось какой-нибудь
неприятной сценой, о которой даже годы спустя не можешь вспомнить
равнодушно. Странно, но когда человек попадает в неловкую ситуацию, память о
ней сохраняется очень долго, иногда до конца жизни. Митчелл, кажется,
говорил на лекции обратное. Да, точно. Он объяснял, что любой организм
стремится обезопасить себя от ненужных переживаний, и поэтому память стирает
неприятные воспоминания. Многие люди, попав в аварию и долгое время находясь
практически в сознании, потом не могут вспомнить ни того, как их везли в
больницу, ни даже того, что с ними случилось. Иногда, правда, бывает и так,
что неугодные эпизоды пережитого загоняются в подсознание и продолжают
мучить человека. Мишель мысленно порадовалась тому, что с ней никогда ничего
подобного не происходило. По сравнению с авариями те ситуации, в которые
попадала она, казались совершенно безобидными. Нет, завтра она не будет
лгать Люку, а просто скажет, что устала за день и провела вечер дома. Она
достала из рюкзака сотовый и набрала номер Мари.
— Алло, Мари? Вы уже гуляете?
— Нет. — В голосе Мари слышалась досада. — Представь себе, я
еще жду.
— Отлично, тогда не выдумывай ничего. Я сама завтра все объясню.
Хорошо?
— Договорились.
Мишель положила телефон обратно в рюкзачок. На душе стало легче. Как-то
радостнее засияло в небе солнце, веселее заиграли его лучи. До этого Мишель
думала, что день безнадежно испорчен, но нет. Поправить все оказалось легче,
чем она думала. Сотовый отключен, и теперь до завтрашнего дня ее никто не
побеспокоит.
До открытия магазинов оставалось еще около часа. Мишель повернула назад, не
дойдя до собора. Она вернется сюда позже, когда схлынут толпы туристов.
Пройдя через сквер, девушка вышла на Райншпрунг и направилась к Среднему
мосту. Эта улочка вела прямо к площади Кафедрального собора. Туристов здесь
тоже хватало, но они, по крайней мере, не толпились, а шли либо в одном,
либо в другом направлении.
Перейдя через мост, Мишель отправилась домой. Они с Мари были
приезжими. — Мари приехала учиться из Лозанны, Мишель — из Цюриха.
Казалось бы, зачем, ведь и в одном, и в другом городе есть свои
университеты, но... Базельский университет привлек Мишель своей древней
историей. Подумать только, ведь когда-то здесь читал свои лекции еще сам
Эразм Роттердамский. А Мари... Ей, по-видимому, было все равно, где учиться.
Базель — так Базель. В Лозанне, конечно, было бы дешевле, но так ведь за
образование платили родители, а не она сама. Была и еще одна проблема:
Лозанна относится к франкоговорящим кантонам, а в Базельском университете
преподают только на немецком. Ха! Подумаешь! Мари освоила этот язык за каких-
нибудь шесть месяцев. Хотя, конечно, многое знала и до этого. Жили Мари и
Мишель вместе, снимали небольшую квартиру в Малом Базеле. Эта часть города
была очень даже современной, не столь живописной, но зато наем жилья здесь
был дешевле.
Внезапный скрежет шин и громкий гудок вывел Мишель из задумчивости. Она
вздрогнула, повернула голову на звук... Дальше все происходило как во сне.
Черный
форд
летел прямо на нее. Мишель видела, как он неумолимо
приближается, как играют лучи солнца на лобовом стекле. Ей почему-то пришло
в голову, что машина, видимо, только что из мойки, уж очень чистая, и будет
жаль испачкать ее своей кровью. Искаженное ужасом лицо водителя показалось
Мишель смешным. Раздались звуки колокола. Она окинула улицу беглым взглядом
— или ей так только показалось? Дома, люди, машины стали какими-то чужими,
словно Мишель видела все впервые. Она знала, что через мгновение жизнь ее
кончится, что остались только сотые доли секунды, чтобы в последний раз
ощутить, как воздух наполняет грудь, в последний раз насладиться ветром,
солнцем, небом, облаками... Все они стали ей во стократ дороже, чем минуту
назад, когда она, не замечая их, шагала через мост. Она вспомнила свой
телефонный звонок и порадовалась, что перед смертью не взяла грех на душу и
устояла перед искушением солгать...
Все кончилось внезапно. Мишель не успела понять, что произошло. Сильный удар
сбил ее с ног, она оказалась на асфальте, но
форд
, дребезжа и визжа на все
лады, пронесся мимо. Сверху Мишель кто-то придавил. Кто именно, она не
видела, потому что, падая, зажмурилась. Вдруг до ее сознания донесся голос,
крайне знакомый, такой знакомый, что она, кажется, слышала его совсем
недавно, чуть ли не сегодня. Этот голос первым нарушил тишину. Мишель после
скрежета шин и автомобильного гудка не слышала ничего. Она видела то, что
происходило, больше того — понимала, что все это не может происходить в
полной тишине, и в то же время не слышала ни звука. Словно кто-то закрыл
ладонями ее уши. Знакомый голос словно разорвал этот слуховой барьер.
— Как вы? Вы живы? — спрашивал голос и, не получив ответа,
повторял вновь свой вопрос: — Что с вами?
Мишель все понимала, но ответить не могла, словно кто-то мешал это сделать.
Она вдруг почувствовала, что ушла тяжесть, давившая сверху. Вслед за голосом
из внешнего пространства в сознание ворвались и другие звуки. Резкие,
напористые, они сбивали с толка. Вокруг, видимо, столпились люди, они все
что-то говорили. Мишель открыла глаза и чуть не вскрикнула: рядом стоял
мистер Митчелл. Преподаватель склонился над ней, вглядываясь в лицо, и,
вероятно, пытался определить — в сознании ли она.
— Хорошо, — выдавила из себя Мишель. — Все хорошо.
— Да уж, лучше не бывает, — улыбнулся он. — У вас ничего не
болит?
Сказать по правде, Мишель сейчас едва ли могла ответить на этот вопрос. Она
еще только начала оправляться от шока и пока плохо ориентировалась в
собственном состоянии. Руки и ноги у нее словно онемели, но по всем
признакам, по крайней мере, остались на прежних местах.
— Вроде ничего, — улыбнулась она в ответ.
Митчелл был бледен, даже улыбка не украшала его лицо. Испуганные глаза,
немного дрожащие губы, приподнятые и словно застывшие в таком положении
навеки брови — все еще хранило слишком явные следы пережитого потрясения.
Зачем же он улыбается через силу? Внезапно Мишель поняла зачем. Митчелл
психолог, он слишком хорошо знает, что люди чувствуют в похожих ситуациях, и
улыбается для нее, пытаясь таким незамысловатым способом помочь ей выйти из
шокового состояния. Вот только он не учел, что ему самому не мешало бы из
него выйти.
— Пропустите, пропустите, дайте пройти! Полиция.
И Мишель, и Митчелл повернулись на голос. Сквозь толпу зевак продирались два
полицейских и с ними еще какой-то мужчина. Мишель узнало его — это был
водитель
форда
.
— Вы можете встать? — спросил мистер Митчелл. — Лучше
подняться, чисто психологически это подействует на полицейских, и будет
легче убедить их, что все в порядке, и избежать разбирательств. —
Улыбка исчезла с его лица, он стал серьезен.
Мишель удивило его поведение. Сама она еще соображала очень туго, а этот
человек быстро сориентировался в обстановке и сразу дал дельный совет. И не
только совет: мистер Митчелл подал ей руку. Когда к ним подошли полицейские
и водитель, оба были уже на ногах и в полной боевой готовности. Мишель
открыла, было рот, чтобы начать оправдываться, но мистер Митчелл, перебив
ее, взял ведение диалога на себя. Она еще пару раз попыталась что-либо
вставить, но потом бросила это бесполезное занятие. Превзойти мистера
Митчелла в искусстве ведения споров было нереально, он в течение пятнадцати
минут закончил все дело, да еще так выгодно, что Мишель даже не пришлось
тащиться в полицейский участок.
Водитель ни в чем виноват не был, он, скорее, оказался в этом случае жертвой
обстоятельств. Полицейские не замедлили ему сообщить, что он может
предъявить Мишель обвинение, так как именно она переходила улицу в
неположенном месте и была причиной происшествия. А привести оно могло при
другом раскладе к самым плачевным последствиям. В
форд
сзади могли
врезаться другие машины, сам водитель, пытаясь спасти девушку, мог не просто
затормозить, а свернуть на тротуар, и кто знает, чем бы это кончилось для
прохожих. Однако мистер Митчелл так ловко повел беседу, что внимание
полицейских и водителя, который, кстати, оказался очень миролюбивым
человеком и никаких обвинений, Боже упаси, выдвигать не собирался, как-то
само собой сконцентрировалось на опасности, угрожавшей в этой ситуации самой
Мишель, а не окружающим. В итоге дело завершилось тем, что полицейские
оформили протокол, где отметили, что водитель после возмещения материального
и морального ущерба никаких претензий не имеет. Что касается этого самого
возмещения, то Мишель должна заплатить за испорченные покрышки и еще
компенсацию за пережитый стресс. Необходимой суммы, довольно большой, у
Мишель, естественно, с собой не оказалось, и заплатил за нее мистер Митчелл.
— Спасибо вам, — сказала Мишель, когда все было уже
кончено. — Вы спасли мне жизнь.
После всего, что произошло, эти слова звучали в высшей степени банально, но
Мишель мысленно благодарила себя за то, что сказала хотя бы это. Митчелл
мало того, что спас ее, так еще и заплатил весь штраф. В этот момент она
хотела просто уйти. Однако покинуть спасителя сейчас было бы вопиющей
неблагодарностью.
Мишель отлично это понимала, поэтому оставалась на месте. Мистеру Митчеллу
тоже, как ей показалось, после этой фразы стало не по себе.
— Давайте просто забудем об этом, — просто сказал он и улыбнулся.
Но и Мишель, и мистер Митчелл тут же почувствовали, что реплика прозвучала
как-то надуманно, неестественно. Так обычно звучат слова в разговоре двух
знакомых, которые пытаются соблюсти все приличия светской беседы. Если один
говорит:
Заходите ко мне
, а другой отвечает:
Да-да, конечно
, это значит,
что собеседники если когда еще и встретятся, то только на улице и притом
случайно. И Мишель и Митчелл поняли это сразу, и у обоих нелепость положения
вызвала смех.
— Да тебя на минуту оставить нельзя. — Жюльен вырос как будто из-
под земли. — Я все видел! Я все видел! — Вид у него был
взволнованный. Заметив, что Мишель и Дэвид смеются, он нахмурился.
— Я определенно что-то пропустил.
Дэвид улыбнулся.
— Позволь представить тебе... э... — Он запнулся и обратился к
Мишель. — Кого я должен представить, если не секрет?
Девушка протянула ему руку.
— Мишель, Мишель Бредри.
Она смущенно улыбнулась, но эта застенчивость была уже совершенно иная,
нежели испытанная минуту назад, до появления Этьена.
Мужчины по очереди пожали ей руку, однако знакомство приобрело весьма
оригинальный характер. Мишель сама называла имена тех, с кем
знакомилась
:
Митчелл читал на их факультете психологию в этом году, Жюльен — античное
искусство — в прошлом.
— Я провожу вас до дома, — предложил Дэвид. — Мне кажется,
...Закладка в соц.сетях
