Жанр: Любовные романы
Гарриет
...е имеет значения, он ведь меня не любил.
— Родители тоже не помогают? — спросил он.
— Они согласны помочь, но только при условии, что я отдам Уильяма — так
зовут моего сына — на усыновление, а я даже подумать об этом не могу.
— Где он сейчас?
— Я оставила его у подруги — до вечера.
От голода у нее явственно заурчало в животе. Кроме того, она чуть не по пояс
провалилась в мягкое желто-лимонное сиденье и в этой позе с задранными
ногами чувствовала себя довольно нелепо.
Кори Эрскин задумчиво разбалтывал лед в стакане виски.
— Стало быть, вы хотите смотреть за моими детьми?
Гэрриет кивнула, изо всех сил стараясь не показать, как сильно она этого
хочет.
— Вот они, — он кивнул на фотографии. — Джону восемь лет,
Шатти пять. Вы наверняка читали в газетах байки про нашу с Ноэль семейную
идиллию — так вот, все это вранье, и нашим детям с нами пришлось несладко. С
тех пор, как родился Джон, Ноэль никак не может решить, разводиться ей со
мной или нет, а дети, как водится в таких случаях, превратились в предмет
спекуляции. Теперь она наконец-то остановила свой выбор на Ронни
Акленде, — в его голосе появились жесткие, почти металлические
нотки, — и мы занимаемся разводом.
Мне часто приходится надолго уезжать, — продолжал он. — Но дети
постоянно живут у меня, в старом фамильном доме в Йоркшире. Из-за того, что
Ноэль не умеет уживаться с людьми, няни у нас менялись, как в ускоренном
кино. Я хочу, чтобы мои дети наконец-то почувствовали себя спокойно и
уверенно, а для этого им нужен кто-то добрый, любящий, надежный и, главное,
постоянный.
Договорив, Кори Эрскин поднял глаза. Перед ним сидело жалкое, бледное
создание, совершенный заморыш: длинные, растопыренные по-жеребячьи ноги,
темные волосы, стянутые на затылке черной мятой лентой, не правильные черты
лица, огромные испуганные глаза, пухлые, как у ребенка, дрожащие губы.
— А вы хорошо себе представляете, на что идете? — спросил
он. — У нас ведь там страшное захолустье, почти что край света, и
местные жители разговаривают только об охоте. Сам я езжу туда работать,
потому что там спокойнее, чем в Лондоне, но вы — сможете ли вы целиком
посвятить себя моим детям? Если нет, то вряд ли стоит и пытаться. Сколько
вам лет?
— Почти двадцать, — сказала Гэрриет.
— Но миссис Гастингс говорила что-то про университетскую степень?
— Она преувеличила. Когда я забеременела, мне пришлось бросить
университет.
— Вот как? А вообще-то вам приходилось раньше смотреть за детьми?
— Мои знакомые довольно часто оставляли со мной детей, когда уходили.
— Но я понял, что вы как будто уже работали у миссис Гастингс — если,
конечно, это не очередное ее преувеличение. Сколько вы продержались на
предыдущей работе?
— Только один вечер, — чуть слышно ответила Гэрриет, водя носком
туфли по ковру. — Я должна была вести хозяйство у одного человека, за
городом.
— Ну и?
— Он... В первый же вечер он попытался меня изнасиловать.
Кори Эрскин приподнял брови.
— Лихо. И как же он это проделал?
— Вошел в мою спальню, как только я выключила свет, и...
— И вы решили оказать ему достойное сопротивление? Ну что ж, похвально.
Гэрриет вспыхнула, сердясь на самое себя: зачем она это говорила?
Рассчитывала на сочувствие? Напрасно. Лицо Кори Эрскина ничего не выражало.
— А что ваш ребенок? — спросил он. — Много плачет?
Она вздохнула. Во всяком случае, можно говорить правду, все равно этой
работы ей не видать как своих ушей.
— Да, много. Дети ведь как барометры, показывают настроение тех, кто с
ними рядом. То есть... — Она запнулась. — Будь мне хорошо, наверное, и
он был бы гораздо спокойнее. Но я уже забыла, когда мне в последний раз было
хорошо.
Но Кори Эрскин уже не слушал ее. Отвернувшись к пишущей машинке, он отыскал
нужное ему место на странице, провернул каретку назад и одним пальцем
впечатал туда несколько слов.
Чурбан бесчувственный, подумала Гэрриет.
— Ну что ж, в конце концов, это ваши проблемы, — не оборачиваясь,
сказал он. — Будете жить с ним в дальней комнате. Там его никто, кроме
вас, не услышит.
Гэрриет открыла рот от удивления.
— Вы, я слышал, умеете готовить и водить машину? — продолжал он.
Гэрриет кивнула.
— Вот и хорошо. Не волнуйтесь, вам не придется везти на себе все
хозяйство — этим у нас занимается миссис Боттомли. Она живет с нами много
лет, но смотреть за детьми ей уже не под силу. Джон учится в
подготовительной школе, он приезжает домой только на выходные. Шатти,
младшая, ходит в школу на полдня. Вы должны будете возить их туда и обратно,
смотреть за ними, когда они дома, следить за их одеждой, готовить для них —
словом, все, что нужно. Завтра я уезжаю во Францию и пробуду там не меньше
месяца, но когда вернусь, собираюсь пожить какое-то время дома: мне надо
будет закончить пару рукописей.
— То есть... вы хотите сказать, что вы меня берете? — дрожа от волнения, спросила Гэрриет.
Он кивнул.
— Я только не уверен, понравится ли вам у нас.
— Понравится ли мне, — медленно повторила она. — Это все
равно, что спрашивать утопающего, понравится ли ему спасательный круг.
Только теперь Кори Эрскин впервые улыбнулся, и Гэрриет поняла, чем этот
человек мог покорить когда-то саму Ноэль Белфор.
— Думаю, вам лучше всего выехать в воскресенье, — сказал
он. — Самый удобный поезд в двенадцать дня. Я договорюсь, чтобы в Лидсе
вас встретили. А теперь, если вы меня извините, — мне до отъезда надо
еще много чего доделать.
— Я... не знаю, как вас благодарить, — пролепетала она. — Я
все сделаю, чтобы вашим детям было хорошо. — Вставая, она покачнулась,
но все же успела ухватиться за край стола.
— Вы должны начать как следует питаться. — Кори Эрскин вынул
чековую книжку. — Вот, двадцать фунтов на проезд, двадцать пять аванс
за первую неделю. — И он вручил ей чек на сорок пять фунтов.
У Гэрриет вдруг навернулись слезы на глаза.
— Простите. — Она торопливо отвернулась. — Я просто никак не
ожидала... Правда, это для меня слишком большие деньги.
— Мне нужно, чтобы вы как следует смотрели за детьми, а не бродили по
дому, как привидение. Вряд ли миссис Боттомли удастся вас изнасиловать, так
что в конце февраля мы с вами наверняка увидимся. Думаю, без меня вам даже
легче будет устроиться: по крайней мере, никто не будет совать нос в ваши
дела.
Когда она простилась с ним, продолжая сбивчиво его благодарить, Кори Эрскин
снова сел за работу, но тут же встал и подошел к окну. Гэрриет на другой
стороне улицы вытащила из сумочки чек, повертела его в руках, посмотрела на
свет и вприпрыжку бросилась вперед, при этом чуть не сбив с ног какого-то
прохожего.
Прежде чем свернуть за угол, она обернулась и, отыскав глазами его окно,
смущенно махнула рукой. Он махнул ей в ответ.
Кретин безмозглый, обругал он сам себя. Надо же умудриться, вместо того,
чтобы найти порядочную няню для детей, нанять девочку с младенцем — зачем?
Чтобы вместо двух детей стало четыре?
Кори Эрскин взглянул на фотографию жены и стиснул зубы. Потом, плеснув себе
виски, он снова сел за машинку.
Глава 10
Когда эйфория от свалившегося на нее счастья прошла, у Гэрриет появились
первые смутные опасения. Она еле-еле управляется с одним ребенком. Так имеет
ли она право брать на себя еще двоих, наверняка избалованных и издерганных?
Я не справлюсь, не справлюсь, твердила она себе, трясясь в воскресном
двенадцатичасовом поезде. С каждой минутой поезд увозил ее все дальше от
Лондона — и от последней слабой надежды столкнуться на улице с Саймоном.
Как и было обещано, в Лидсе ее ждала машина. Уильям, кричавший в поезде
почти без передыха, наконец-то угомонился, и у Гэрриет появилась возможность
взглянуть, куда они едут. Вид за окном не слишком ее взбодрил.
Закопченные окраины Лидса сменились сначала нормальными лугами и лесами, но
по мере продвижения на север пейзаж делался все суровее и пустыннее.
Каменные заборы вдоль дороги, холмы цвета хаки, поросшие красно-бурым
папоротником, болотистые вересковые пустоши — скучный, унылый пейзаж.
Гэрриет поежилась и крепче прижала к себе сына. Неудивительно, что Ноэль
Белфор сбежала из этих мрачных мест.
После деревни с беспорядочно разбросанными серыми домиками дорога круто
пошла на подъем.
— Дом Эрскина — вон он, наверху, — кивнул ей шофер. —
Называется — знаешь как? —
Дом на отшибе
. Я бы лично в таком жить не
согласился. Но писатели — у них свои понятия... Хотя, конечно, если
подопрет, ко всему можно притерпеться.
Большой серый дом Эрскина расположился между склонами двух пологих холмов, в
полумиле от петляющей в низине реки. К стенам со всех сторон подступали
заросли заброшенного сада, за садом, как часовые, стояли высокие сосны.
Волнуясь, Гэрриет постучалась в высокую дверь, усеянную медными шляпками
гвоздей. Ей открыла рыжеволосая немолодая женщина с начесом на голове и
недовольным одутловатым лицом. Едва окинув Гэрриет недружелюбным взглядом,
она тут же переключилась на большого полосатого кота, пытавшегося улизнуть
на улицу.
— Амброзии! Куда это ты наладился, бесстыдник? — В последний
момент она успела ухватиться за кошачий хвост и втащить орущее животное
обратно в дом, после чего с достоинством обернулась к Гэрриет.
— Мисс Пул? — ледяным тоном осведомилась она. — Я миссис
Боттомли.
— Очень приятно, — сказала Гэрриет, здороваясь с ней за руку и
стараясь не уронить при этом Уильяма или какой-нибудь из чемоданов.
В просторной прихожей ее встретили двое ребятишек. Они только что сбежали по
лестнице, волоча за собой черного Лабрадора, и теперь замерли в ожидании,
подозрительно поглядывая на Гэрриет.
— Джон и Шарлотта! — обратилась к ним миссис Боттомли. — Познакомьтесь. Это мисс Пул.
— Здравствуйте, — не очень уверенно сказала Гэрриет. — А это
Уильям.
— Как вы доехали? — важничая, заговорила младшая девочка. —
Мы сейчас... мы сейчастливы вас видеть. У Амброзия течка, его поэтому не
пускают гулять. Правда, он оказался Амброзия, а не Амброзии, только когда
папа его купил, мы думали, что он Амброзии.
Миссис Боттомли наклонилась за чемоданом.
— Пойдемте, — через плечо бросила она Гэрриет и величественно
направилась к лестнице.
— Осторожнее! — крикнула Гэрриет, но было уже поздно. Шпагат,
которым был перетянут чемодан, лопнул, и все содержимое — по большей части
их с Уильямом белье, которое она не успела постирать перед отъездом, —
вывалилось на пол.
Дети просто закатились от смеха. Шатти подвывала, держалась за бока, и никак
не могла остановиться. Лед был разбит окончательно и бесповоротно, и брат с
сестрой бросились подбирать вещи.
Миссис Боттомли, напротив, еще больше надулась. За все время, пока они с
Гэрриет поднимались по лестнице, а потом шли по длинному коридору, она ни
разу не обернулась.
Дом, снаружи такой мрачный, изнутри оказался воплощением поистине барской
праздности. Толстые, мягкие, как мох, ковры, обои
под мокрый шелк
,
портьеры самых смелых и невообразимых тонов — все это было подобрано
вдохновенно и со вкусом, но явно без оглядки на расходы.
Проходя мимо зеркал, висевших на каждом шагу в прихожей и на лестнице,
Гэрриет старалась не смотреть на собственное бледное, озабоченное отражение.
— Прекрасный дом, — сказала она в надежде хоть чуть-чуть
поколебать ледяную неприязнь миссис Боттомли. — И видно, что вы
прекрасно за ним смотрите.
Миссис Боттомли не удостоила ее ответом.
— Ваша спальня, мисс, — сказала она наконец, перешагивая порог
небольшой комнатки. Все здесь, не считая желтых занавесок и желтого
цветастого покрывала на старинной кровати с деревянными столбиками, было
выдержано в серо-белых тонах. — Мальчик может спать в соседней
комнате, — суховато добавила она, всем своим видом показывая, что
ребенок для нее не существует.
— Спальни Шатти и Джона в другом конце коридора, но они сообщаются с
вашей при помощи вот этого устройства. Не забывайте включать его на ночь.
Тогда, если кто-то из детей проснется среди ночи, вы тут же услышите.
Сегодня я уложу их сама. Ужин для вас будет готов через час. — Говоря
все это, она ни разу не взглянула Гэрриет в лицо.
Гэрриет тоскливо вздохнула: что ж, видно, она пришлась не по нраву
домоправительнице.
Через час, войдя в большую, зеленую — явно викторианскую — столовую, она
увидела длинный стол, накрытый на одну персону, и загрустила еще больше.
— А вы разве не поужинаете со мной? — робко спросила она у миссис
Боттомли.
— Благодарю, я привыкла есть у себя. Надеюсь, что сегодня я вам не
понадоблюсь, — ответила миссис Боттомли и начала царственно удаляться,
но в эту самую минуту за спиной у нее раздался приглушенный всхлип.
Обернувшись, она увидела жалкое девчоночье лицо с дрожащими губами и
судорожно сжимаемый в кулаке носовой платок.
Сердце миссис Боттомли дрогнуло. Она быстрыми шагами приблизилось к Гэрриет
и обняла ее за плечи.
— Ну, будет тебе, деточка, не плачь. Ты и оглянуться не успеешь, как ко
всему здесь привыкнешь. Сейчас тебе, конечно, кажется, что в нашей глухомани
можно пропасть с тоски, но знала бы ты, как тебя ждали дети, — тебя и
твоего малыша! Да и мне с тобой все будет веселее. Одной, знаешь ли,
скучновато по вечерам.
Гэрриет высморкалась и спросила:
— Так вы не осуждаете меня за то, что я родила Уильяма без мужа?
— И в мыслях не было! — солгала миссис Боттомли, которая не далее
как вчера обещала своим приятельницам в деревне, что поставит эту блудницу
на место.
— Пойдем-ка лучше поужинаем вместе на кухне. Глядишь, после еды тебе и
полегчает немного. Пойдем, пойдем, выпьем по капельке хересу за
знакомство!..
И все же Гэрриет не раз потом поражалась тому, как она выжила в эти первые
несколько недель. Каждое утро надо было вставать в шесть, чтобы накормить и
подмыть Уильяма, отвезти Шатти в школу и вернуться — уже к следующей
кормежке Уильяма. Потом была нескончаемая стирка и глажка, потом она
моталась в деревню за покупками, потом прибирала комнаты, готовила еду,
стелила постели — и так день за днем, без конца и края.
Вечером она валилась в кровать в полном изнеможении, чувствуя, что не
выдержит больше ни дня, и засыпала в слезах, а через час или два ее будил
крик Уильяма, у которого начали резаться зубки. Дел всегда было невпроворот,
но с работой Гэрриет еще худо-бедно справлялась. Труднее было оставаться
неизменно бодрой и веселой, что как бы тоже входило в ее обязанности. Шатти
совершенно не умела играть одна, и ее все время приходилось чем-то занимать.
Ее бурная любовь к Уильяму представляла ежечасную угрозу для его здоровья:
то она умудрялась скормить ему что-то неудобоваримое, и он срыгивал все
молоко, то она вбегала и будила его через пять минут после того, как Гэрриет
с трудом удавалось его уложить.
С Джоном проблем оказалось еще больше, чем с Шатти. Мальчик явно чувствовал
себя глубоко несчастным, и по выходным, когда он бывал дома, Гэрриет сама
готова была из кожи лезть, лишь бы его развеселить.
Когда его приступы угрюмости проходили, с ним вполне можно было общаться, но
из-за бесстрастной индейской маски, унаследованной им от отца, почти
невозможно было угадать, о чем он думает. Часто он часами молчал, и хотя ни
разу не спрашивал о матери, Гэрриет замечала, что перед приходом почтальона
он всегда ошивается в прихожей, а убедившись, что писем нет, снова
замыкается в себе.
Если Кори регулярно присылал детям длинные письма, полные рисунков и
смешных, хотя иногда совершенно бредовых шуток, то Ноэль Белфор явно не
верила в почту как средство общения. За пять недель от нее пришла одна-
единственная открытка с африканским штемпелем, и та была адресована Кори. На
открытке была сфотографирована команда здоровенных негров-футболистов в
момент игры, на обороте бросалась в глаза приписка:
Ну, как они тебе,
милый? Мне нравятся. Успела переспать со всеми, кроме вратаря
.
При виде этого послания лицо миссис Боттомли захлопнулось, как стальной
капкан. У Гэрриет — хоть она и умирала от любопытства — хватило ума не
задавать вопросов. Она надеялась, что миссис Боттомли сама не выдержит и
заговорит с ней о загадочных семейных отношениях своего хозяина. И ее
надежды довольно скоро оправдались.
Однажды в конце февраля они вдвоем сидели перед ужином в маленькой уютной
каморке при столовой. Над камином висел большой портрет обнаженной Ноэль
Белфор. Какая красавица, подумала Гэрриет. Наверное, при виде ее в каждом
мужчине просыпается желание.
— Кто это писал? — спросила она.
Миссис Боттомли негодующе фыркнула и даже покраснела от возмущения, но
желание посплетничать было сильнее ее.
— Мастер Кит писал, кто же еще. Но лучше бы он этого не делал.
— Кто такой мастер Кит?
— Младший брат мистера Кори. — Миссис Боттомли по старинке
называла
мастером
младшего сына в семье.
— Брат? — удивилась Гэрриет. — Ни за что бы не подумала. У
него получился потрясающий портрет.
— Еще бы! — Миссис Боттомли неприязненно покосилась на роскошное,
праздное тело Ноэль Белфор. — Он ведь долгонько над ним трудился.
Помню, мистер Кори только-только уехал за границу, и тут же заявляется
мастер Кит и спокойненько так мне говорит: я, говорит, миссис Боссис — это
он так меня зовет — пейзажи писать приехал, — а у самого глаза уж
блестят не по-хорошему. Я сразу догадалась, что это за пейзажи такие.
— Какой он из себя? — спросила Гэрриет. — Похож на мистера
Кори?
— Нисколечко. — Миссис Боттомли подлила себе хересу из
бутылки. — Мастер Кит, он, конечно, красавец — высокий, крепкий,
золотоголовый, что твой подсолнух, — но с ним всегда жди беды. Помню,
бедная их матушка вечно с ума сходила от беспокойства. Пейзажи, как же! Все
его пейзажи кончились в спальне у миссис Эрскин. Она, представь, лежит себе
перед ним в чем мать родила, отопление в доме работает на всю катушку, жара,
как в июле. В общем, понятно, что у них там были за пейзажи.
— А мистер Эрскин? Что он сказал, когда вернулся? —
поинтересовалась Гэрриет. — Наверное, дома был грандиозный скандал?
— Да уж, — хмыкнула миссис Боттомли. — Надо было их обоих
видеть. Мистер Кори весь холодный и презрительный, просто лед с ядом, а она
бьется в истерике и кричит на весь дом:
Ну и что, ты же сам хотел, чтобы
все оставалось в семье!..
Помолчав немного, миссис Боттомли доверительно продолжала:
— Все дело в том, что мастер Кит был у нее не первый, далеко не первый.
Как наш Джон родился, так с тех пор и потянулось: то у нее один, то
другой...
— Как же мистер Эрскин такое терпит? — спросила Гэрриет. —
Разве у него такой уж мягкий нрав? Я что-то не заметила.
— Я тоже не замечаю. — Миссис Боттомли угрюмо поджала губы. —
Иногда он бывает ой-ой как крут, но с ней — безобиднее овечки. Что
поделаешь, любовь.
— И все же они разводятся — значит, он нашел в себе силы?
Миссис Боттомли пожала пухлыми плечами.
— Кто их знает, может, и не разведутся. Она вроде уже совсем собралась
выходить за какого-то там Ронни Акленда, но боюсь, в конце концов мистер
Кори примет ее обратно. Очень уж ей за ним хорошо: у него и имя, и
зарабатывает он вон как. А она, знаешь ли, привыкла ко всему лучшему. А
главное, ей приятно чувствовать свою власть над ним, знать, что он всегда у
нее под каблуком.
Гэрриет понимала Кори Эрскина, как никто другой. Теперь, когда уже не нужно
было каждый день ломать голову, чем кормить ребенка, все ее мысли были о
Саймоне.
Шло время, но тоска по Саймону не убывала. Она грызла ее день и ночь и
выматывала всю душу, оставляя лишь боль да пустоту. Пытаясь заполнить эту
пустоту, Гэрриет хваталась за любую работу, а по вечерам до одури пялилась в
телевизор или читала, пока совсем не слипались глаза — ничто не помогало.
Боль не утихала, одиночество казалось беспросветным, словно ее одну
замуровали в бетонной камере без окон и дверей. В тот же вечер, вскоре после
того, как миссис Боттомли ушла спать, зазвонил телефон. Гэрриет сняла
трубку.
— Звонит мистер Эрскин из Дублина, — равнодушно сообщила
телефонистка. — Будете говорить?
— Да, — сказала Гэрриет, пытаясь сообразить, как Кори Эрскин мог
оказаться в Ирландии.
— Кори? Алло! Пожалуйста, пригласите к телефону Кори, — послышался
в трубке мужской голос — бархатистый, чарующе-медленный, словно ленивый.
— Его нет, — ответила Гэрриет.
— Жаль. Я надеялся его застать, — сказал голос. — А где он?
— Он улетел в Антибы. Может, я могу вам чем-нибудь помочь?
— Вряд ли — разве что согласитесь дать мне взаймы пару тысчонок. Я
нашел для Кори роскошную лошадь, он наверняка захочет ее купить.
— Если хотите, можете ему позвонить, — сказала Гэрриет. — Он
оставил номер. Скажите мне только, кто вы.
В трубке раздался оглушительный смех.
— Кит Эрскин, паршивая овца семейства Эрскинов, к вашим услугам. Думаю,
миссис Боссис наверняка успела вам кое-что обо мне порассказать, верно?
— Нет, ничего такого. — Гэрриет покраснела и порадовалась, что
собеседник на другом конце провода не может ее видеть.
— Знаю, что успела. Но вы не верьте ни единому слову. Клянусь, я чист,
как стеклышко.
Гэрриет прыснула, прикрывая трубку рукой.
— А вы, вероятно, Гэрриет? — продолжал он. — Несчастная
жертва обмана?
— Простите? — Гэрриет тут же внутренне ощетинилась. — Кто вам
такое сказал?
— Кори. Точнее, не сказал, а зачитал мне длинный-предлинный ультиматум
по поводу того, что он со мной сделает, если я посмею на вас покуситься. Это
не ваш малыш там так разрывается?
— У него режутся зубки, — сказала Гэрриет.
— Я бы на его месте сходил к дантисту, так ему и передайте. От Ноэль
ничего нет?
Гэрриет рассказала ему об открытке с футболистами — что было, пожалуй, не
очень корректно, но это она сообразила слишком поздно.
Кит на своем конце провода лениво рассмеялся.
— Мне нравится, как она держит Кори на поводке — да и меня, впрочем,
тоже. В иные времена у нее этих поводков скапливалось по стольку, что даже
странно, как у нее до сих пор одна рука не стала длиннее другой. Знаете, чем
теперь занимаются все наши знакомые? Заключают между собой пари: разведется
с ней Кори или нет.
— Извините, но мне нужно подойти к ребенку. — Гэрриет вдруг
осознала, что сплетничать о своем хозяине нехорошо.
— Постойте, не уходите, — попросил Кит. — У вас просто
потрясающий голос. Наверное, вы и сама такая же? Ну-ка, признайтесь, какая
вы?
— Бледная и худая, как жердь, — сказала Гэрриет.
— Прекрасно, как раз то, что я люблю. В следующем месяце я должен
писать в ваших краях один портрет, так что приеду, сам разберусь. Смотрите,
не крутите там без меня с местными кавалерами!..
Как все это грустно и мило, думала потом Гэрриет. Грустно, потому что своей
легкой, немного театральной непосредственностью он отчаянно напомнил ей
Саймона; мило — потому что так приятно снова пококетничать с кем-то просто
так, хотя бы по телефону.
А еще позже Амброзий, вернее, Амброзия, решила окотиться в огромной —
четырехспальной, как мысленно наз
...Закладка в соц.сетях
