Жанр: Любовные романы
Гарриет
...зя
же терять надежду.
К полуночи Джон опять впал в бессознательное состояние. Выданный ей вечером
могадон Гэрриет тайком спустила в унитаз, и теперь, сидя возле кровати
Джона, она час за часом боролась с усталостью и отчаянием, вслушивалась в
прерывистое дыхание Джона, держала его за руку и молилась. Через стеклянную
перегородку ей было видно, как негритянка в белом халате — сегодняшняя
ночная сестра — обходит палаты: кому поправит одеяло, кому проверит пульс.
Через минуту она войдет к Джону, чтобы сменить капельницу. Завтра из Америки
вернется Кори. Как смотреть ему в глаза, если с Джоном что-нибудь случится?
Гэрриет уронила голову на руки и заплакала.
Вероятно, она все же уснула. Когда она открыла глаза, было уже почти светло.
Джон лежал на кровати неподвижно. На короткий, но страшный миг Гэрриет
показалось, что он уже умер. Она потрогала его: лоб был холодный, но слабое
дыхание было различимо.
Вскочив на ноги, она побежала разыскивать дежурную сестру.
— Джон... Он стал дышать так тихо, — заикаясь, пробормотала
она. — У него такое спокойное лицо, будто... будто уже все.
Сестра тотчас поднялась и взяла Гэрриет под локоть.
— Идемте.
В палате она пощупала у Джона пульс и измерила температуру. После этого она
обернулась к Гэрриет, и широкая белозубая улыбка сверкнула на ее черном
лице.
— А кризис-то, кажется, миновал. Видите, как ровно дышит, и пульс, слава Богу, нормализовался.
Гэрриет отвернулась, плечи ее беззвучно затряслись.
— Ну-ну-ну, не надо так, — ласково проворчала негритянка. —
Пойду принесу вам чайку. Выпьете горяченького, глядишь, и поспите немного.
Но Гэрриет не могла спать, потому что не верила сестрам и врачам. Джон был
еще в опасности, и она сидела у его постели до завтрака, следя за тем, как
содержимое пластиковых мешков медленно перетекает в исхудавшую руку, как
дыхание мальчика становится все ровнее, а движения спокойнее.
Сестра Маддокс появилась ровно в восемь часов, как всегда, холодная и
подтянутая.
— Доброе утро. Как пациент? — профессионально-бодрым голосом
проговорила она. — Надеюсь, с могадоном вы наконец-то выспались.
Завидую вам. Мне сегодня удалось добраться до постели только в четыре утра.
Она взяла в руки температурный лист и просмотрела последние записи.
— Ну что ж, сегодня гораздо лучше, — сказала она. — Надеюсь,
теперь вы перемените свое отношение к доктору Уильямсу.
— Джон до сих пор еще не пришел в себя, — угрюмо пробормотала
Гэрриет, чувствуя себя неблагодарной склочницей.
— Его организм наконец-то получает долгожданный отдых, —
отчеканила сестра Маддокс. — На вашем месте я бы оставила ребенка в
покое. Сходите лучше позавтракайте.
Гэрриет, однако, не могла расслабиться ни на минуту и предпочла завтраку
старый номер
Ридерз дайджест
. Надо быть настороже, сказала себе она.
Взглянув в зеркало, она с трудом узнала свое серое изможденное лицо.
Конечно, следовало бы к приезду Кори вымыть голову и принять душ, но ей было
страшно оставить Джона одного.
Специалист, явившийся около одиннадцати, не разделял общего оптимизма.
— Опасность еще есть, — сказал он. — Позовите меня, когда мальчик придет в сознание.
От этих слов сердце Гэрриет снова болезненно сжалось. Боже, не дай ему
умереть, мысленно твердила она.
Через четверть часа появился доктор Уильяме. К вопросам, которыми засыпала
его Гэрриет, он отнесся еще прохладнее, чем накануне.
— Скажите, он поправится? — в отчаянии спрашивала она.
— Послушайте, мисс Пул, — вмешалась сестра Маддокс. — Доктор
Уильяме не может уделять вам одной столько времени. Его ждут другие
пациенты.
— Простите, — настаивала Гэрриет, — но после обеда приедет
отец Джона, и я должна буду обо всем ему рассказать.
— Он, кстати, звонил минут десять назад, — сказала сестра Маддокс.
Гэрриет побелела.
— Что он сказал? Почему вы не позвали меня к телефону?
— Какая разница, почему? — пожала плечами сестра Маддокс. —
Вы выходили то ли в туалет, то ли сделать себе кофе.
— Все равно, вы могли меня найти. Вы же знали, что я уже несколько дней
пытаюсь с ним связаться.
— По-вашему, сестре Маддокс нечем заняться, кроме как работать
телефонисткой для всех пациентов и их родственников? — язвительно
осведомился доктор Уильяме. — Не забывайте, Джон здесь не единственный.
— Но для меня он здесь единственный! — уже не сдерживаясь,
выкрикнула Гэрриет.
— Я сюда попала? — послышался за ее спиной глубокий взволнованный
голос.
Все обернулись. В дверях, словно знаменуя собой начало новой сцены, стояла
Ноэль Белфор в эффектной черной меховой шапке.
— О, я уже вижу, что сюда! — Увидев сына, она быстрыми шагами приблизилась к его кровати.
— Мой мальчик, мой славный мальчик! — срывающимся голосом
произнесла она.
И тут же, словно в ответ на выходную реплику примадонны, Джон шевельнулся,
вздрогнул и открыл глаза. Некоторое время он смотрел на Ноэль, не веря, и
наконец хрипло простонал:
— Мама!..
Его бледное лицо словно осветилось изнутри, и Гэрриет испытала невыносимые
муки ревности.
— Мама, это правда ты?
— Да, мой мальчик, это я. Боже мой!.. Что тебе пришлось
пережить! — Она отвела влажную светлую прядь у него со лба.
— Рука болит, — пробормотал Джон.
— Знаю, милый, — сказала Ноэль. — Это из-за гадкой
капельницы, — но ведь она тебе помогает, с каждой минутой тебе делается
все лучше и лучше. Ты у меня храбрый мальчик, ты все выдержишь. Видишь,
какие здесь прекрасные сестры и врачи, они все так стараются тебе помочь.
— Мне уже лучше, — сказал Джон. — Только голова еще... — И,
вздохнув, он опять провалился в беспамятство.
Ноэль наклонилась и поцеловала его лоб, явно сознавая, что представляет
собой невыносимо трогательное зрелище. Восхищенные взгляды зрителей были
прикованы к ней. Сейчас все зарыдают, подумала Гэрриет.
Ноэль выпрямилась и только теперь огляделась. Сняв шапку, она небрежной
рукой провела по волосам, отчего те легли золотой живописной гривой. После
этого, осветив печально-ослепительной улыбкой нянечек и сестер, она
направила главный прожектор своего взгляда на доктора Уильямса. Доктор
зарделся, как девица.
— Меня зовут Ноэль Белфор, — сказала она, протягивая руку.
Будто кто-то тут мог этого не знать.
— Мы и не знали, что вы мать Джона, — проговорила потрясенная
сестра Маддокс.
— Думаю, Гэрриет решила, что это не так уж важно, — сказала
Ноэль. — Я ее понимаю, ведь речь шла о жизни Джона... Как мой сын,
доктор?
— По правде сказать, он был очень плох. Но сейчас, думаю, уже
выкарабкался.
— Сколько он уже здесь?
— Четыре дня.
— Четыре дня?! Почему мне не сообщили раньше?
Словно не видя ничего вокруг, Ноэль опустилась на стул и дрожащими пальцами
вытащила из сумочки сигарету. Полы шубы разошлись в стороны, выставляя на
всеобщее обозрение ее ослепительную грудь.
Доктор Уильяме тотчас подскочил с зажигалкой.
— Мы искали вас, — возразила Гэрриет. — Ваш агент сказал, что
вы в Париже, но где точно, он не знал.
— Это студия заботится, чтобы мне никто не мешал, — сказала
Ноэль. — Я ведь поехала в Париж, чтобы учить роль. Бедняжка Гэрриет!
Вам тут пришлось справляться со всем одной. Представляю, как вы намучились.
Доктор Уильяме улыбнулся ледяной улыбкой.
— Мисс Пул относится к своим обязанностям няни очень, очень серьезно.
Ноэль, мгновенно уловив иронию, скользнула по Гэрриет внимательным взглядом
и спросила:
— Где Кори?
— Сейчас, вероятно, летит из Штатов в Англию, — ответила Гэрриет.
— Он звонил сегодня, — добавила сестра Маддокс. — Сказал, что
будет после обеда.
— Слава Богу, — выдохнула Ноэль. — И слава Богу, что мы можем
встретить его хорошими вестями. Гэрриет, — обернулась она. — Я
хочу немного посидеть с моим сыном. Идите, выпейте пока чаю. У вас очень
утомленный вид.
Гэрриет и правда еле держалась на ногах от усталости. Черные круги под
глазами, грязные, слипшиеся волосы, юбка не той длины, что надо, — все
это вместе смотрелось втрое отвратительнее рядом с несравненной Ноэль
Белфор.
Бредя в столовую, она равнодушно думала о том, что оставшийся в палате
доктор Уильяме наверняка рассказывает сейчас Ноэли о том, как гадко она,
Гэрриет, вела себя с сестрами и какое вредное воздействие оказывала на
Джона. А днем приедет Кори, и первое, что он увидит, будет Ноэль, во всей
своей красе, склонившаяся над постелью сына. Гэрриет вдруг стало тоскливо и
зябко.
Глава 22
Как и многие красивые женщины, Ноэль не могла жить без постоянного
восхищения ближних. Как только ей начинало казаться, что кто-то смотрит на
нее неодобрительно, она просто отворачивалась и начинала завоевывать новых
поклонников. Она желала ежечасно купаться в лучах всеобщего восхищения. Весь
персонал больницы, в полном составе, отнесся к ней именно так, как надо.
Врачи и сестры старались под любым предлогом заглянуть в палату и проверить
состояние Джона. Коридор за стеклянной перегородкой стал похож на
многолюдный лондонский вокзал.
— Просто чудо! Как только она приехала, мальчик сразу же пошел на
поправку, — говорила одна нянечка другой. Они стояли неподалеку от
Гэрриет и раскладывали картофельный гарнир по тарелкам с жареной бараниной.
— Какая она милая и какая естественная, — вздохнула другая. —
Нянечка, — говорит она мне, — какая у вас нелегкая работа.
Спасибо вам за жизнь моего мальчика!
А от этой, кроме жалоб, ничего не
услышишь!..
Заметив Гэрриет, обе осеклись.
— А видела, какие на ней туфли? — выждав секунду, заговорила
первая.
— Да, роскошные. А волосы? А ты заметила, как она просияла, когда
услышала, что муж сегодня прилетает? Жаль, что они разводятся! Видно, она
его еще любит. Ну ничего, может, болезнь мальчика их как раз и помирит.
Но разительнее всего изменилось поведение доктора Уильямса. Обычно после
обхода его днем с огнем было не сыскать, но с тех пор, как в палате
обосновалась Ноэль, он заглядывал каждые пять минут. Гэрриет знала, что
сегодня его рабочий день закончился в три часа, но и в пять он все еще
кружил вокруг их палаты и не собирался уходить. Серые, всегда холодные, как
хирургический инструмент, глаза смотрели теперь глуповато-мечтательно, из
голоса улетучилась вся скука, зато появилась волнующая хрипотца, а когда он
проходил мимо Гэрриет, на нее даже пахнуло каким-то дорогим лосьоном.
Доктор Уильяме очень озаботился тем, что Ноэль до сих пор не обедала.
Предложения спуститься в столовую, на чашку чаю и ирландское рагу с
морковкой, впрочем, не последовало, зато через четверть часа в палате
появились бутерброды с копченой лососиной и охлажденное белое вино.
— У Джона изумительный доктор, правда? — сказала Ноэль,
оборачиваясь к Гэрриет. — Такой заботливый, внимательный.
— Это только с того времени, как вы здесь, — угрюмо буркнула
Гэрриет. — До вашего приезда он вел себя просто по-свински.
В дверь заглянула одна из сестер, дежуривших в дневную смену.
— Мисс Белфор, я сегодня уже отработала. Скажите... а нельзя попросить
у вас автограф?
— Как вас зовут? — спросила Ноэль, придвигая к себе листок бумаги.
— Рэнкин, сестра Рэнкин.
— Да нет, я знаю, что вы сестра Рэнкин. Я имею в виду ваше имя — как
вас зовут подруги?
Сестра Рэнкин смущенно хихикнула.
— Вообще-то я Дороти, но все называют меня Дотти.
Дотти, с любовью и благодарностью
— размашисто написала Ноэль.
— По-моему, Дотти — прекрасное имя. А представьте, каково мне жить с
именем Ноэль. Все ведь помнят из французского, что
Ноэль
— это Рождество,
и каждый норовит отпустить шуточку по этому поводу.
— Я видела все-все ваши фильмы, — подчиняясь внезапному порыву,
выпалила сестра Рэнкин. — Я вас просто обожаю!
— Спасибо вам. Я никогда не забуду того, что вы сделали для моего
мальчика.
Фу, какая грубая лесть, подумала Гэрриет.
— Как у вас дела, все в порядке? — В дверях опять показалась
голова доктора Уильямса.
— Все прекрасно, — сказала Ноэль, обращая к нему свои дивные желто-
карие глаза. — Вы чудо, Дэвид.
Ого, уже Дэвид, подумала Гэрриет. Доктор Дэвид Уильяме выглядел в точности
как Севенокс в те дни, когда у суки Миттонов бывала течка.
— Бутерброды я, конечно, не осилила, — сказала Ноэль. — Я
сейчас слишком расстроена, чтобы есть. Но вино превосходное. Выпьете со мной
немного?
— Пока я на дежурстве, не могу. Но попозже — с удовольствием.
Единственным утешением для Гэрриет было то, что сестра Маддокс чуть не
лопалась от злости.
Узнав, что Шатти с Уильямом находятся у Пембертонов, Ноэль отправилась
звонить.
Когда, после продолжительного разговора с Элизабет, Ноэль вернулась, ее
отношение к Гэрриет заметно переменилось к худшему. Кажется, Элизабет
порассказала ей кое-что про бал охотников.
Теперь Ноэль, судя по всему, решила направить всю свою энергию на то, чтобы
выдворить Гэрриет из больницы раньше, чем приедет Кори.
— Я считаю, что Уильям и Шатти не могут больше оставаться у
Элизабет, — заявила она. — Тем более что у Уильяма режутся зубки,
и из-за него весь дом не может спать по ночам. Надо, чтобы вы поскорее их
забрали и отвезли домой.
— Но Самми говорит, что ей с ними совсем не трудно, — сказала
Гэрриет. — Я бы хотела побыть с Джоном хотя бы еще одну ночь.
— А вы уверены, что ваше присутствие действует на него
благотворно? — вкрадчиво спросила Ноэль. — По-моему, все тут
считают, что вы — как бы это сказать? — слишком эмоциональны.
— Но я... люблю Джона, — пробормотала Гэрриет. — Я очень за
него волновалась.
— Все это понятно, но вы не должны забывать, что вы всего лишь...
— Няня, — закончила за нее Гэрриет, чувствуя, как на щеках у нее
разгораются красные пятна.
— Совершенно верно, — улыбнулась Ноэль и подлила себе еще
вина. — И сейчас ваша работа состоит в том, чтобы смотреть за Шатти и
Уильямом. Идите и поскорее соберите свои вещи. Мой водитель отвезет вас
домой — заодно по дороге захватите детей у Пембертонов.
— Но мистер Эрскин поручил мне и Джона тоже. Я уверена, он бы
предпочел, чтобы я осталась. Ноэль, видимо, начала терять терпение.
— Мы с Кори женаты вот уже десять лет, и я полагаю, что знаю его
немного лучше, чем вы. Так вот, он будет гораздо больше доволен, когда,
приехав в больницу, найдет у постели Джона меня, а не кого-то другого.
Возражать дальше не имело смысла.
Гэрриет вышла в маленькую смежную комнатку, вроде кладовки, где стояла ее
кровать, и начала складывать вещи. Из-за двери она слышала, как Джон опять
проснулся, пожаловался на головную боль и попросил воды со льдом.
Ноэль заглянула к Гэрриет в комнатку и сказала:
— Если вам не трудно, спуститесь, пожалуйста, вниз и принесите немного
льда.
Поливая контейнер для льда водой из крана, чтобы легче было выдавить кубики,
Гэрриет вдруг ясно поняла, что умрет, если не увидит Кори. Я ненавижу Ноэль,
ненавижу, ненавижу, твердила она про себя.
Вскоре в коридоре послышались торопливые шаги, и мимо двери столовой
стремительно промелькнул Кори Эрскин. Сердце Гэрриет так и рванулось за ним.
Она хотела окликнуть его, но язык прилип к гортани. Выйдя в коридор, она с
трудом удержалась, чтобы не броситься следом.
Сквозь стеклянную перегородку палаты она успела увидеть, как Ноэль вскочила
и бросилась к Кори, как он обнял ее и принялся утешать и как она рыдала в
его объятъях безудержно, но все же не настолько, чтобы испортить макияж. Это
невыносимо, думала Гэрриет, до боли стискивая кулаки.
Потом Кори отстранил Ноэль и заговорил с Джоном. Гэрриет на цыпочках
подобралась ближе к двери, желая услышать, о чем они говорят.
Однако сестра Маддокс опередила ее. Ей было нужно, чтобы Ноэль как можно
скорее переключилась на Кори и оставила ее доктора Уильямса в покое.
— Полагаю, что мальчику и его родителям надо дать возможность побыть
одним, — твердо сказала она. — Только что звонил швейцар и просил
вам передать, что у входа вас ждет машина.
Гэрриет молча прошла в свой закуток и начала вяло складывать последние
мелочи в полотняную сумку, принесенную накануне миссис Боттомли.
Из-за двери послышался голос Джона:
— Где Гэрриет?
И Кори:
— Да, где она?
— Я здесь! — крикнула Гэрриет и распахнула дверь.
Кори сидел на краю кровати и держал Джона за руку.
Гэрриет ожидала увидеть его бледным и измученным, но оказалось, что под
солнцем Лос-Анджелеса он приобрел шоколадный загар и теперь был красив и
недосягаем, как никогда.
Он взглянул на нее и нахмурился.
— Боже мой, сколько же тебе пришлось пережить! Как скверно, что меня
здесь не было.
— Я рада, что теперь ты наконец-то приехал, — пробормотала
Гэрриет, с трудом сдерживая слезы.
— Спасибо — вот все, что я могу сказать. Сядь. Ты еле стоишь на ногах.
Надеюсь, у тебя хватит сил рассказать мне, как все было?
— Кори, внизу ее ждет мой водитель, чтобы отвезти домой, —
перебила его Ноэль. — Она пробыла тут четыре дня, и ей уже пора
отдохнуть. И потом, нужно забрать Шатти и Уильяма. Сейчас они у Элизабет, но
мы же не можем оставлять их у нее навечно.
Кори даже не обернулся.
— Где мама? — сонным голосом произнес Джон.
— Я здесь, милый, — сказала Ноэль и подошла к кровати.
— Где Гэрриет? — спросил Джон.
— Она едет домой, милый.
— Нет! — Джон резко сел в постели, в его голосе зазвенели
слезы. — Я не хочу, чтобы она ехала домой! Пусть останется. Я хочу,
чтобы она осталась здесь! Я хочу Гэрриет!
— Но я же здесь! — Губы Ноэль плотно сжались.
— Но ты не останешься! — отчаянно выкрикнул Джон. — Ты только
обещаешь, что останешься, а потом уходишь. А Гэрриет, она остается.
И он заплакал.
Кори взял его за плечи и уложил обратно на подушку.
— Не волнуйся, старик. Гэрриет никуда не едет. — Он обернулся к
Ноэль. — Я попросил Кита подыскать нам временную няню. Она прилетела
вместе со мной, а в аэропорту я посадил ее в такси и отправил домой. Она
пока посмотрит за детьми. Я подумал, — добавил он, оборачиваясь к
Гэрриет, — раз ты была с Джоном с самого начала, ты, может быть,
захочешь остаться с ним.
— Да, очень хочу, — прошептала она.
— Но Кори, — нахмурилась Ноэль. — Мне нужно сказать тебе
несколько слов наедине.
Гэрриет бросилась в свой закуток и захлопнула за собой дверь. Ее начало
трясти, как осиновый лист на ветру. Сейчас Ноэль рассказывала Кори о том,
как нехорошо Гэрриет вела себя все это время. Несколько раз до ее ушей
долетало слово
истеричка
.
Закончила Ноэль язвительной тирадой:
— Представь себе, она жаловалась даже на доктора Уильямса. Но, честное
слово, он просто сама доброта: заглядывает каждые пять минут, проверяет, все
ли в порядке... Она сама действует на людей отталкивающе, вот и все.
Что ответил на это Кори, Гэрриет уже не слышала. Она упала на кровать,
закрыла уши руками и изо всех сил сжала губы, чтобы не разрыдаться.
Минуту спустя вошел Кори. Он закрыл за собой дверь и присел на край кровати.
Гэрриет тряслась от рыданий.
Он стал гладить ее по голове.
— Ну не надо, моя маленькая, успокойся. Я же понимаю, что тебе пришлось
вынести.
— Да, — всхлипывала она, — да, Джону будет только хуже, если
я останусь с ним. Я несдержанна, я эмоциональна — но я так люблю его; я
боялась, что он умрет, а никому и дела не было, ему даже не давали
обезболивающее; и хваленому доктору Уильямсу плевать было на нас с Джоном,
он ходил такой скучающий, только что не зевал. И вот сегодня появляется она,
твоя Ноэль, и тут же все забегали, заволновались и принялись лечить Джона на
все лады, и ему становится все лучше и лучше. Я знаю, я должна радоваться. Я
же молилась, обещала, что если Бог поможет нам сейчас, то я буду радоваться
до конца жизни... Не знаю, почему я теперь чувствую себя такой несчастной.
— Я знаю. — Рука Кори легла на ее руку. — Потому что ты
выложилась до конца. Послушай, пожалуйста, меня. Не спорь с Ноэль, поезжай
сейчас домой, там искупаешься, вымоешь голову, попьешь чаю — и спать. А
утром, как выспишься, вернешься сюда и будешь опять рядом с Джоном.
— Но у него бывают такие жуткие кошмары. Сначала кажется, что ему
лучше, а потом вдруг опять все сначала!.. Кто с ним будет сидеть ночью?
— Я, — сказал Кори и вернулся в палату.
— Ну что? — холодно спросила Ноэль. — Утешил?
— Во всяком случае, попытался, — бесстрастно ответил Кори. —
Она прошла вместе с Джоном через ад. Я испугался, когда увидел ее сегодня.
Ноэль пожала плечами.
— Думаю, она просто из тех женщин, которые при малейшей трудности
опускаются и перестают следить за собой.
Кори хотел что-то ответить, но она перебила его:
— Скажи, где здесь можно поесть?
— В Скиптоне есть неплохой ресторан, — сказал Кори.
— Когда Джон уснет, мы с тобой можем туда съездить. По правде сказать,
я уже пригласила доктора Уильямса поужинать вместе с нами. Он такой
обаятельный и, кстати, может дать тебе полный отчет о состоянии Джона.
— Нет, благодарю, — сказал Кори. — Я летел четыре тысячи миль
не за тем, чтобы ужинать с тобой в ресторане.
Джон поправлялся быстро, и через пять дней его уже выписали. В доме за время
их отсутствия многое изменилось. Детская и спальни Джона и Шатти были в
таком образцовом порядке, что Гэрриет с трудом их узнала. Все игры и
головоломки были систематизированы и разложены по ранжиру, детская одежда
была тщательно выглажена и аккуратными стопками лежала в ящиках. Пеленки
Уильяма сверкали пугающей белизной, и даже старый стол в детской, с
незапамятных времен вымазанный клеем, исчерченный карандашами и облепленный
всевозможными наклейками, преобразился и теперь стоял сияющий, как рекламная
картинка новой политуры. Мисс Хенбери, временная няня, оказалась настоящей
волшебницей, и Ноэль не упускала случая лишний раз об этом напомнить.
Сама Ноэль тоже как-то незаметно обосновалась в
Доме на отшибе
и
собиралась уезжать только к концу недели, да и то по необходимости: нужно
было участвовать в съемках
Паркинсон-шоу
. Это была одна из самых черных
недель в жизни Гэрриет. У Уильяма резались зубки, отчего он целыми днями то
орал как резаный, то хныкал не переставая, а Ноэль все больше раздражалась и
срывала свое раздражение на всех подряд. Джон, привыкший за время болезни
быть в центре внимания, проявлял классическое своенравие и деспотизм
выздоравливающего больного, Шатти — от недостатка внимания — завидовала
брату и капризничала. Однажды она чуть не отдала две норковые шубы Ноэль
сборщице ненужных вещей; в другой раз, войдя на кухню, Гэрриет чуть не
споткнулась о Шатти и Севенокса: оба, с подозрительно глуповатым видом,
сидели посреди пола. Оказалось, что они вдвоем съели целую банку драже для
собак под названием
Хороший песик
.
Когда Гэрриет попыталась отчитать Шатти, та разревелась.
— Я только хотела, чтобы Севенокс стал хорошим песиком! — рыдала
она.
Но хуже всего было то, что Ноэль, фантастически прекрасная, как всегда,
слоня
...Закладка в соц.сетях
