Жанр: Любовные романы
Сэру филиппу, с любовью
..., что именно помогло больному - ивовая настойка, горячие
молитвы Элоизы или то была просто
удача, но, как бы то ни было, к утру маленькому Чарли стало лучше. Он был все
еще слабым и вялым, но явно шел на
поправку - лихорадка, во всяком случае, прошла. К полудню уже стало ясно, что
помощь Элоизы и Филиппа больше не
нужна, и они, уставшие и изможденные, сели в свой экипаж. Оба думали лишь об
одном: поскорее, наконец, добраться до
кровати и спать - ничего больше, только спать!
Первые десять минут они ехали в полной тишине. Элоиза слишком устала,
чтобы говорить. Однако, несмотря на
бессонную ночь, она чувствовала себя слишком возбужденной, чтобы заснуть, -
сказывалось, должно быть, нервное
напряжение. Элоиза бесцельно смотрела в окно на мокрый после дождя пейзаж.
Почему-то дождь прекратился именно в тот
момент, когда Чарли стало лучше, что поневоле заставляло Элоизу поверить в
мистическое вмешательство самого Бога,
услышавшего ее молитвы. Но стоило ей перевести взгляд на Филиппа, сидевшего в
карете с закрытыми глазами - хотя
Элоиза была уверена в том, что он не спал, - как она снова подумала, что мистика
здесь ни при чем, а улучшение наступило
благодаря ивовой настойке. Элоиза не могла бы этого доказать, но почему-то была
убеждена в этом.
Впрочем, чудо здесь, пожалуй, тоже сыграло свою роль - чудо стечения
обстоятельств. Если бы Элоиза не решила
вдруг заглянуть к близнецам во время урока, она не пошла бы к Филиппу в
оранжерею, чтобы сказать ему, что мисс Эдвардс
надо уволить. Если бы она не пришла к нему в оранжерею, они бы не поссорились. А
если бы не поссорились... Черт побери,
можно смело сказать, что Чарльзу Бриджертону крупно повезло!
- Спасибо тебе, Филипп, - произнесла Элоиза, не уверенная, впрочем,
говорит ли она это вслух или про себя. Но
очевидно, все-таки вслух, так как Филипп откликнулся, правда, не открывая глаз:
- За что, Элоиза? - Голос его был сонным.
- За Чарльза, - кратко пояснила Элоиза.
Теперь Филипп, наконец, открыл глаза и повернулся к ней:
- Не уверен, что за это следует благодарить меня. Может быть, настойка
здесь и ни причем...
- Очень даже причем, - уверенно кивнула Элоиза. - Я лучше знаю!
- Что ж, спорить не буду! - усмехнулся Филипп. - Ты у меня всегда все
знаешь...
Элоиза вдруг почувствовала, что именно этого она хотела и ждала всю свою
жизнь. Не горячих клятв в любви и
жгучих поцелуев, не нежных объятий и буйства постельных страстей, как ни
замечательно все это. Ей необходимо просто
сидеть рядом с человеком под мерное покачивание кареты и знать, что ты нужна ему
так же, как он нужен тебе. Элоиза
дотронулась до руки Филиппа.
- Это было так ужасно... - проговорила она. На глазах ее - Элоиза сама не
ожидала этого - выступили слезы. -
Ты знаешь, Филипп, никогда в жизни мне не было так страшно! Не могу представить,
что стало бы с Бенедиктом и Софи,
если...
- Я тоже не могу, - тихо произнес он.
- Если бы это случилось с кем-нибудь из наших детей... - начала Элоиза и
вдруг запнулась. "Наших детей" -
впервые, сама не сразу это осознав, она сказала это об Оливере и Аманде.
Филипп долго молчал. Потом заговорил, глядя не на жену, а в окно:
- Честно говоря, я все время думал: "Слава Богу, что это случилось не с
Оливером и не с Амандой!". - Он виновато
вздохнул. - Разумеется, это грех - ведь чей бы ребенок ни был...
Элоиза сильнее сжала его руку.
- Конечно, так думать нехорошо, Филипп. Но не казни себя слишком сильно -
все мы не святые, и ты тоже. Ты
всего лишь отец - и, надо сказать, отличный отец!
Филипп внимательно посмотрел на нее, покачав головой:
- Ты преувеличиваешь. Отец я далеко не идеальный. Но надеюсь, со временем
все-таки сумею стать лучше...
- Что ты имеешь в виду? - поинтересовалась она. Губы Филиппа скривила
ухмылка:
- В первую очередь гувернантку. Да, ты права - эту стерву надо было
уволить немедленно! Я предпочитал не
вмешиваться, пусть, думал, сама их воспитывает, ей видней... А она била их - ты
представляешь, била! Книгой.
- Что?! - Глаза Элоизы округлились.
- Эта Эдвардс била их книгой. - Голос Филиппа был спокоен - все свои
эмоции по поводу этого инцидента он
растратил еще тогда. - Я вошел, а она держит книгу и бьет ею Аманду... А Оливер
уже был побит...
- Ничего себе! - Элоиза была вне себя от ярости. - Я тоже не любила ее,
знала, что она бьет детей указкой по
пальцам. Но это, в конце концов, не так уж и страшно - меня тоже в детстве сто
раз били указкой по пальцам, да, думаю,
всякого хотя бы раз били... - Элоиза нервно поерзала на сиденье. Она чувствовала
дискомфорт, ощущая и собственную вину
в том, что дети столько времени терпели это чудовище. - Я должна была бы
обратить на это больше внимания...
- Твоей вины здесь нет - ты в моем доме всего лишь третью неделю. Если я
жил столько времени рядом с этим
монстром и ничего не замечал, то почему, спрашивается, ты должна была что-то
предпринять?
Элоиза промолчала: все, что бы она сейчас ни сказала, лишь заставило бы
Филиппа острее чувствовать свою вину.
- Надеюсь, ты уволил ее? - спросила она после долгой паузы.
Филипп кивнул:
- Я сказал детям, что ты поможешь мне подыскать им новую воспитательницу.
- Разумеется, помогу!
Филипп снова виновато вздохнул.
- Видишь ли, я... - Он вдруг закашлялся и начал глядеть в окно. - Я...
- Что, Филипп? - осторожно спросила Элоиза.
- Видишь ли, - заговорил он, не оборачиваясь к ней, - я избегал своих
детей, потому что боялся, что, общаясь с
ними больше, я не выдержу и сам начну их бить, как мой отец когда-то меня...
- Филипп, прекрати! Не выдумывай! Я тебя знаю - ты никогда не станешь
таким, как твой отец, никогда!
- Я и сам всегда так считал. Но однажды я чуть было не дошел до этого.
Однажды я пошел на конюшню и взял кнут,
представляешь! Я был очень зол тогда, чертовски зол...
- Но ты же ведь не побил их! - Несмотря на то что Элоиза еще не дослушала
историю Филиппа, она знала, что
конец у нее может быть только такой.
- Но хотел.
- Но, в конце концов, не побил же! - с горячностью повторила она.
- Я тогда был чертовски зол... - Погруженный в свои воспоминания, Филипп
разговаривал словно с самим собой. -
Я тогда сам испугался своей злости... - Он повернулся к жене: - Ты знаешь, что
это такое - испугаться своей собственной
злости?
Элоиза помотала головой.
- А я ведь сильный мужчина, Элоиза... Я могу и покалечить!
- Для этого не нужно быть сильным. Покалечить ребенка могу и я.
- Но ты ведь этого никогда не сделаешь! - Филипп снова посмотрел в окно.
- Ты тоже.
Филипп молчал.
- На кого ты был тогда зол? - спросила Элоиза. Филипп непонимающе взглянул
на нее.
- Они приклеили волосы гувернантки - той, прежней, - к подушке... - начал
он.
- Я знаю, - нетерпеливо перебила его Элоиза. - Я спросила не об этом,
Филипп.
Филипп молчал, по-прежнему не понимая ее вопроса.
- Ты злился на детей, - уточнила Элоиза, - или на себя за то, что не
можешь их заставить вести себя как следует?
Филипп по-прежнему не отвечал. Но Элоиза знала ответ.
- Филипп, - Элоиза снова дотронулась до его руки, - я знаю, что ты никогда
не станешь таким извергом, как твой
отец!
- Не поручусь. Честно говоря, когда я увидел, как эта Эдвардс бьет моих
детей книгой, мне захотелось ее
четвертовать!
- Могу себе представить! - фыркнула Элоиза.
Филипп рассмеялся - в тоне его жены было что-то забавное и, во всяком
случае, успокаивающее. Хорошо, что
Элоиза умеет найти забавную сторону даже там, где, кажется, ее вовсе и быть не
может!
- Она этого заслуживает, - передернула плечами Элоиза и вдруг озабоченно
посмотрела на Филиппа. - Но ведь ты
ее не тронул, я надеюсь?
- Нет. Более того, я даже разговаривал с ней относительно спокойно - сумел
все-таки держать себя в руках! Значит,
могу и с детьми...
- Это значит, - подытожила Элоиза, - что ты больше никогда не сорвешься на
детей! - Она погладила его по руке
и, словно желая показать, что эта тема закрыта, стала смотреть в окно.
Филипп облегченно вздохнул. Вера жены в его природную доброту внушала
Филиппу веру в себя, чего ему не хватало
все эти годы.
В этот момент гармонии и взаимопонимания Филиппу хотелось поделиться с
женой еще большим, и, даже не зная,
стоит ли это говорить, он произнес:
- Я боялся, что ты убежала от меня...
- Вчера вечером? - Элоиза резко повернулась к нему. - Господи, Филипп, с
чего ты это взял?
Он смущенно пожал плечами:
- Не знаю. Ты так неожиданно ухала к брату и все не возвращалась...
- Ну что ж, теперь ты знаешь, почему я задержалась у Бенедикта. Филипп, я
никогда не покину тебя, никогда! Как ты
мог подумать...
- Ну, мало ли...
- Филипп, я ведь стояла с тобой под венцом, давала клятву... - заговорила
Элоиза уже сердито. - А клятва для меня
все-таки что-то значит. Кроме того, я поклялась заменить мать Оливеру и
Аманде... Их я тоже никогда не брошу!
С минуту Филипп пристально смотрел на нее.
- Я знаю, - проговорил он, наконец, - что ты никогда не бросишь ни меня,
ни детей. Глупо было с моей стороны
даже подумать об этом!
Элоиза откинулась на спинку сиденья, скрестив руки на груди.
- Впрочем, Филипп, ты имел право так подумать, зная меня, - добавила она,
немного остыв. - Ты прав: я порой
бываю довольно взбалмошной... Но детей я бросить не могла. Они уже потеряли
мать, потерять теперь и мачеху... Разве я
могла сбежать от них?
Филипп и сам уже недоумевал, как он мог сомневаться в Элоизе. Неужели они
встретились так недавно? Филиппу
казалось, что он знает Элоизу уже целую вечность, знает о ней все и даже больше.
Разумеется, у нее, как и у каждого
человека, есть свои секреты, которые он, может быть, так никогда и не узнает. И,
тем не менее, Филипп мог твердо сказать,
что знает Элоизу. Во всяком случае, знает настолько, чтобы быть уверенным: эта
женщина никогда не покинет его.
А тогда он решил, что она сбежала от него, только потому, что был в панике
и боялся, что с ней что-то случилось в
дороге. Но Филипп не мог допустить даже мысли, что Элоиза погибла. Пусть сбежала
- тогда, по крайней мере, он мог бы
приехать в дом Бенедикта и вернуть ее. Смерти Элоизы Филипп не пережил бы.
Филипп не мог бы точно сказать, когда он это понял, но теперь он твердо
знал, как дорога ему Элоиза, и хотел сделать
все, чтобы она была с ним счастлива.
Филипп должен сделать ее счастливой. Тогда и его жизнь, наконец, войдет в
нормальное русло. Сознание того, что
Элоиза несчастна, было бы для него как острый нож.
Филипп много раз говорил себе, что брак ему нужен в первую очередь для
того, чтобы у детей была мать. Теперь же,
когда Элоиза поклялась, что никогда не бросит Оливера и Аманду, Филипп вдруг
почувствовал ревность. Черт побери, он
ревновал жену к собственным детям! Филиппу хотелось услышать, что Элоиза никогда
не бросит его, она же говорила в
первую очередь о детях...
Филиппу было необходимо, чтобы она оставалась с ним. Не из чувства долга,
не потому, что дала клятву в церкви, не
ради детей - а потому, что не может жить без него. Потому что любит его.
"Любит его"? Откуда у него такие мысли? Ведь сначала Филипп думал лишь о
замене матери для детей и о хозяйке в
доме. Элоиза знала это - Филипп и не скрывал этого от нее.
Затем была страсть. Целых восемь лет Филипп не спал с женщиной и теперь
словно брал реванш за все эти годы. Одно
прикосновение к коже Элоизы пьянило его, а ее реакция...
Филипп давно уже не верил в идеальные браки, но сейчас не мог не признать,
что, вступив в брак с Элоизой, он
получил все то, о чем раньше не смел и мечтать. Элоиза была идеальной хозяйкой
днем и наполняла безумной страстью его
ночи. В ней Филипп находил все, что только мог желать получить от женщины. А
главное - Элоиза растопила его сердце,
заставив Филиппа снова поверить в себя и в то, что жизнь прекрасна.
Филипп любил ее. Он не искал любви, не думал о ней, но вот она пришла -
мощная и бурная, как весенний поток.
Разве может что-нибудь сравниться с ней?
Филипп чувствовал, что для него начинается новый период, новая глава в его
жизни. И если потребуется, он будет
бороться за свое счастье, ибо не собирается терять то, что обрел - жену, детей,
самого себя.
Филипп посмотрел в окно. Карета уже приближалась к Ромни-Холлу. Все вокруг
казалось серым: затянутое тучами
небо, окна старого дома, отражавшие это небо, сам дом, даже трава. Тем не менее,
эта картина не показалась Филиппу
мрачной - она была спокойной и словно выражала то, что сейчас было в его душе.
Дворецкий, встретивший их, помог сначала Элоизе, а затем Филиппу выйти из
кареты.
- Филипп, - Элоиза зевнула, - честно говоря, я устала, и ты, думаю, тоже.
Может быть, немного поспим?
Филипп хотел было согласиться, но передумал и произнес:
- Хорошо, родная, ты иди, я приду немного позже.
Элоиза удивленно посмотрела на него, но Филипп слегка дотронулся до ее
плеча.
- Я тоже пойду спать, - объяснил он. - Но прежде мне хотелось бы обнять
своих детей.
ГЛАВА 18
...я не часто говорю тебе, милая мама, как я рада, что ты у меня есть. Но
я знаю, что мало найдется родителей,
которые так понимают своих детей и предоставляют им столько самостоятельности.
Не многие дочери могут сказать,
что мать для них - настоящий друг. Я люблю тебя, милая мама!
Из письма Элоизы Бриджертон своей матери, написанного после того, как
Элоиза отвергла шестое предложение о
браке.
Пробудившись от сна, Элоиза с удивлением обнаружила, что, судя по всему,
Филипп так и не ложился. А ведь он устал
уж никак не меньше, чем она, - волнения, поездка в Ромни-Холл под дождем,
бессонная ночь...
Одевшись, Элоиза отправилась на поиски Филиппа, но его нигде не было.
"Ничего страшного, - успокаивала она себя. - Филиппу просто за последние
несколько дней пришлось многое
пережить, вот ему, наверное, и захотелось уединиться... Сама я не люблю
одиночества, но это же не значит, что все должны
его не любить!"
Элоиза рассмеялась про себя. Именно это всю жизнь было ее недостатком -
повышенная общительность заставляла
ее иной раз перейти границу тактичности.
Может быть, и не надо разыскивать Филиппа - пусть побудет один? Элоизе
снова вспомнился совет матери - не
торопить события. Для того, чтобы брак был удачным, приходится иногда идти на
компромисс, тут уж никуда не денешься...
Как ни близки они с Филиппом, на некоторые вещи они смотрят по-разному. Нужно
уважать друг в друге личность! А если
что-то в Филиппе - для его же блага! - Элоизе и хотелось бы изменить, то ей и в
себе кое-что изменить тоже не мешало
бы...
Весь остаток дня Элоиза так и не видела Филиппа - ни за чаем, ни тогда,
когда пришла пожелать близнецам
спокойной ночи, ни за ужином... Сидя в столовой за огромным столом красного
дерева, Элоиза чувствовала себя потерянной
и одинокой. Лакеи, прислуживавшие за ужином, смотрели на хозяйку с сочувствием,
но заговорить не смели.
Элоиза улыбалась им, потому что считала, что в любой ситуации надо быть
вежливой с другими и не выставлять своих
чувств напоказ, но на сердце у нее было не очень-то весело. К тому же ей не
хотелось, чтобы слуги (особенно если эти слуги
- мужчины) жалели ее.
Но кто бы, в конце концов, не пожалел ее? Так мало времени прошло со дня
их свадьбы - и вот она уже ужинает в
одиночестве...
Не говоря уже о том, что слуги знали лишь то, что Элоиза зачем-то убежала
к брату, а сэр Филипп сорвался и поехал
за ней... Остальное было им не известно.
Элоиза попыталась посмотреть на ситуацию глазами Филиппа. С его точки
зрения, естественно было предположить,
что после ссоры его молодая жена сбежит от него навсегда...
Элоиза поглощала еду быстро, механически, без всякого аппетита - ей не
хотелось долго торчать за столом в
одиночестве, ловя на себе косые взгляды слуг. Покончив с пудингом, Элоиза
поднялась. Пора было идти в постель, где, как
она подозревала, ей суждено было провести эту ночь, как и этот день, одной.
Выйдя из столовой, Элоиза решила, что вряд ли сейчас заснет - спать ей
совсем не хотелось. Не зная, чем себя
занять, она начала рассеянно, бесцельно ходить по дому. Для конца мая ночь была
довольно прохладной - слава Богу,
Элоиза захватила с собой шаль. Ей часто приходилось бывать в загородных домах, и
везде обычно было тепло - в каждой
комнате по камину, и горели они всю ночь. В Ромни-Холле, несмотря на то что в
других отношениях он был вполне уютным,
почему-то это не было заведено. Огни гасились, большая часть комнат на ночь
вообще запиралась, и огромный дом ночью
словно вымирал. Поэтому, даже находясь в доме, Элоиза ощущала холод.
Закутавшись в шаль, Элоиза бесшумной тенью скользила по дому, озаренная
лишь проникавшим сквозь окна голубым
лунным светом. Ей даже нравился этот полумрак - в нем было нечто таинственное.
Но, подойдя к картинной галерее,
Элоиза вдруг заметила желтый свет лампы. В галерее явно кто-то был.
Даже не заходя туда, Элоиза уже знала: это может быть только Филипп.
Бесшумно (на ногах у Элоизы были мягкие комнатные туфли) она подошла к
двери и приоткрыла ее.
Картина, представшая перед ней, потрясла ее.
Филипп стоял так неподвижно, что его можно было бы принять за статую, если
бы время от времени он не моргал.
Взгляд его был устремлен на портрет Марины. Лицо его выражало безмерную скорбь.
"Неужели, - подумала Элоиза, - Филипп лгал мне, когда говорил, что не
любил ее?"
Впрочем, какое это теперь имело значение? Марина умерла. Любил ли он ее,
нет ли - теперь у него другая жена, хотя
Филипп не любит ее, и она не любит Филиппа...
Элоизу вдруг словно обожгло: она не любит Филиппа? Какая чушь! Бог
свидетель, как она его любит!
Осознание этого пришло к Элоизе внезапно. Она не могла бы сказать, когда
именно, в какой момент полюбила
Филиппа. Он с самого начала был ей симпатичен, она всегда жалела его, но когда
именно это чувство переросло в любовь,
Элоиза сказать затруднялась.
Как бы ей хотелось,, чтобы Филипп чувствовал то же самое по отношению к
ней!
Да, она нужна Филиппу - в этом Элоиза была уверена, нужна, может быть,
даже больше, чем он нужен ей. Элоиза
отметила это с удовлетворением. Однако ей было этого мало.
Элоизе нравилась улыбка Филиппа - немного мальчишеская, немного
удивленная, словно он все еще не верил в
свалившееся на него счастье.
Ей нравилось, как он смотрит на нее - словно она красивейшая женщина в
мире, хотя сама Элоиза была не очень
высокого мнения о своей внешности.
Ей нравилось, как внимательно Филипп слушает ее, когда она что-нибудь
говорит, нравилось даже, когда он упрекал
ее в болтливости, ибо всякий раз он делал это с такой обворожительной улыбкой,
что сердиться было просто невозможно.
Ей нравилось, что Филипп так любит своих детей.
Ей нравились его простота, чувство собственного достоинства, его
остроумие.
Элоизе нравилось и то, что Филипп вошел в ее жизнь так естественно, будто
иначе и быть не могло.
Но сейчас, когда Филипп неподвижно и, может быть, уже очень давно, словно
лунатик, смотрел на портрет своей
умершей жены, Элоизе это вовсе не понравилось. Стало быть, он действительно
любил Марину раньше - и любит,
возможно, до сих пор...
Элоиза вдруг почувствовала жгучее чувство вины. Ревновать мужа к женщине,
которой уже нет - что может быть
глупее? Марина умерла такой молодой, так неожиданно - разумеется, для Филиппа
это было большой потерей.
Неудивительно, если эта рана в его душе еще не зажила...
Но, тем не менее, Элоиза не могла наблюдать за этой сценой без тайного
протеста в душе. Что толку смотреть на
портрет женщины, которая, что бы она для тебя в свое время ни значила, умерла?
Зачем жить прошлым, когда рядом с тобой
живая женщина из плоти и крови, нуждающаяся в твоей любви и готовая отдать тебе
свою любовь до последней капли?
"Нет, - едва ли не с остервенением подумала она, - Филипп больше не любит
Марину... Скорее всего, он ее никогда
и не любил". Элоиза вдруг вспомнила признание Филиппа, что целых восемь лет он
не спал с женщиной.
Тогда Элоиза была слишком озабочена своими проблемами, своими
переживаниями, чтобы обратить должное
внимание на эту фразу. Восемь лет? В чем же дело? Судя по тому, какой Филипп
темпераментный мужчина, вряд ли он
воздерживался по собственной воле...
Восемь лет! Но ведь Марина умерла лишь чуть больше года назад. Стало быть,
Филипп перестал спать с ней задолго
до рождения близнецов...
Нет, не так. Элоиза проделала в уме несложные подсчеты. Выходило, что
сексуальная жизнь супругов прекратилась
вскоре после того, как близнецы родились.
Возможно, Филипп путался в датах, но вряд ли сильно. Если же Филипп не
путает, то вычислить, когда он последний
раз спал с Мариной, не составляет труда. Должно быть, вскоре после этого
произошло что-то ужасное... Но что именно?
В то же время, Филипп в течение многих лет оставался верен женщине, доступ
в спальню которой был для него с
некоторых пор закрыт. Элоизу это не удивило - она знала порядочность Филиппа.
Однако, она, пожалуй, не осудила бы его,
если бы время от времени он искал утешения на стороне...
Порядочность Филиппа вселяла в Элоизу надежду. Если уж он оставался верен
жене, которой почти имел право
изменить, стало быть, и ей, Элоизе, он будет верен, что бы ни случилось.
Но если его жизнь с Мариной была такой мрачной, почему же тогда он пришел
сейчас сюда, избегая постели молодой,
страстно ждущей его жены? Почему он, словно завороженный, глядит на портрет
покойной жены, и взгляд у него такой,
словно он ее о чем-то просит? О чем можно просить умершую женщину?
У Элоизы больше не было сил молча смотреть на эту сцену. Решительно шагнув
вперед, она откашлялась.
Филипп обернулся сразу же. Это удивило Элоизу - ей казалось, что муж
настолько погружен в себя, что не обратил
бы внимания и на прогремевший рядом с ним пушечный выстрел. Филипп ничего не
сказал, лишь протянул руку... Элоиза
подошла и взяла его за руку. Не зная, что делать дальше, она просто стояла рядом
с мужем, глядя на портрет.
- Ты любил ее? - спросила Элоиза, хотя раньше уже спрашивала его об этом.
- Нет.
Элоиза почувствовала облегчение, словно то, что угнетало ее - настолько
подспудно, что она сама почти не
осознавала этого, - вдруг отпустило.
- Ты скучаешь по ней?
- Нет. - Голос Филиппа звучал тихо, но твердо.
- Ты не любил ее? Может быть, ненавидел? Филипп покачал головой.
- Нет, ненависти у меня к ней не было, - проговорил он очень тихо и очень
грустно.
Элоиза не знала, о чем еще его спросить и вообще стоит ли спрашивать. Она
молчала, ожидая, что скажет Филипп.
Но прошло, должно быть, несколько долгих минут, прежде чем Филипп
заговорил:
- Марина страдала депрессией, Элоиза. В очень тяжелой форме.
Элоиза посмотрела на него, но глаза Филиппа по-прежнему были устремлены на
портрет, словно он должен был
смотреть на Марину, когда говорит о ней. Казалось, Филипп чувствует себя в
каком-то долгу перед Мариной.
- Она всегда была молчаливой и замкнутой, - продолжал он. - А после
рождения близнецов впала в тяжелую
депрессию. Не знаю, что было тому причиной. Как сказала мне повитуха, у женщин
иногда бывает такое после родов, они
становятся раздражительными, часто плачут... Но я думал, что через неделю,
максимум через месяц, это пройдет...
- Но оно не прошло, - закончила за него Элоиза. Филипп кивнул, отчего
прядь темных волос упала на лоб.
Отбросив ее, он продолжал:
- Ее душевная болезнь не только не прошла, а становилась все тяжелее. Не
знаю, как тебе объяснить, казалось, что
она... - Филипп запнулся, подбирая слова. Когда он снова заговорил, голос его
был совсем тихим. - Казалось, что она
словно исчезла. Дни и ночи она проводила в постели, почти не вставала. Никогда
не улыбалась, очень часто плакала...
Фразы Филиппа были короткими, отрывистыми, словно информация выходила из
него по частям. Элоиза молчала, не
смея прервать его или высказаться по предмету, в котором ничего не понимала.
Отвернувшись, наконец, от портрета покойной жены, Филипп посмотрел на
Элоизу:
- Я делал все, что мог, пытаясь развеселить ее. Но ничто не помогало.
Элоиза начала было что-то говорить, но Филипп прервал ее:
- Ты понимаешь, Элоиза? Все, что бы я ни пытался сделать, не помогало!
- Ты ни в чем не виноват! - убежденно воскликнула Элоиза. Она плохо знала
Марину - общалась с ней только в
детстве, да и то очень мало, - но она знала, что Филипп не обманывает ее.
- В конце концов, я бросил все свои попытки - это было все равно, что
биться головой об стену. Я переключился на
детей - должен же был кто-то за ними следить, если мать от этого устранилась!
Они очень любили ее. - Он выразительно
посмотрел на Элоизу, словно старался ей что-то объяснить. - Она ведь их мать...
- Я понимаю.
- Она была их матерью, но совсем не следила за ними... совсем...
- Но ведь у них был отец - ты!
Филипп невесело рассмеялся:
- Хорош отец, нечего сказать! Мать, которая совсем не следит за детьми,
отец, следящий за ними лишь из чувства
долга, да и то все время норовящий ускользнуть... нечего сказать, отличное
детство было у моих детей! Врагу не пожелаешь!
- Сколько раз тебе повторять, - нахмурила брови Элоиза, - перестань
говорить, что ты - плохой отец!
Филипп пожал плечами и снова повернулся к портрету. Эмоции сейчас слишком
захлестывали его, чтобы он мог
мыслить трезво.
- Ты представляешь, как мне было тяжело? - спросил он.
Элоиза кивнула, хотя Филипп и не мог видеть этого жеста.
- Чего я только не делал, пытаясь помочь ей - и все впустую! - В голосе
Филиппа звучало презрение к самому
себе. - Черт побери, я ведь не любил ее! Не любил - и чувствовал свою вину за
это...
- Ты не любил ее? - переспросила Элоиза. Губы Филиппа горестно скривились:
- Как можно любить того, кого ты не знаешь? - Он посмотрел на Элоизу. - Я
был женат на ней восемь лет, но
совершенно ее не знал...
- Может, она просто не давала тебе узнать ее?
- Может, я недостаточно этого хотел?
- И все-таки твоей вины здесь нет, Филипп. - Элоиза сказала это не столько
Филиппу, сколько самой себе. -
Виновата болезнь Марины. Некоторые люди рождаются меланхоликами. Не знаю, отк
...Закладка в соц.сетях
