Жанр: Любовные романы
Парижские ночи Офелии
...арушает гармонию. Мы идеально
подходим друг другу, даже сердцебиение и дыхание кажутся настроенными друг
на друга. Я сплю с чувством полной защищенности.
Незадолго до одиннадцати я просыпаюсь. Настроение великолепное.
Проспер! Я протягиваю руку и глажу его по спине. Он тут же притягивает меня
к себе, благостно вздыхает, бормочет что-то непонятное своим медлительным,
глухим голосом. Еще не окончательно проснувшись, мы опять любим друг друга.
Он тихо входит в меня, ненадолго, так, чуть-чуть, чтобы начать новый день.
Легко, приятно, мечтательно, не больше четверти часа. Это нежность, не
страсть. Когда все позади, сна у обоих нет ни в одном глазу. Хватит любви,
пора вставать.
Мы вместе выскакиваем из постели и бежим к окну. Я нетерпеливо раздвигаю
тяжелые шторы. В Париже никогда не знаешь, какая будет погода. Вдруг она
переменилась? Нет, такая же хорошая, как вчера. Яркое солнце, лазурное небо.
Жарко, полное безветрие. Мы вместе моемся, намыливаем друг друга, фыркаем,
плещемся, брызгаемся, радостные, как дети. Проспер вытирает мне спину и
втирает в кожу лосьон.
— У тебя нет ни одного шершавого места, — замечает он потом с
восхищением, — твоя кожа мягкая, как детская попка!
Затем мы проходимся по моему гардеробу.
— Вот это симпатичное, — говорит он, когда я влезаю в свой бело-
розовый
салопет
, — это тебе идет. Ты выглядишь как настоящая
парижанка. — Он обнимает меня сзади, прижимается щекой к моим волосам,
глубоко вздыхает — и вдруг отпускает, почти отталкивает, словно чего-то
испугался.
— В чем дело? — Я удивленно оборачиваюсь.
Он сконфуженно качает головой и кладет руки мне на плечи.
— Ничего, малышка. Ничего. Все в порядке.
Мы завтракаем на террасе с видом на Пантеон. Что особенно хорошо — сегодня
достаточно жарко, чтобы раскрыть навес от солнца, что в Париже бывает не так
уж и часто. Желтая маркиза с широкими белыми полосами разворачивается
нажатием кнопки. Под ней чувствуешь себя, как на Ривьере. Белая плетеная
мебель с красными льняными подушками тоже создает южную атмосферу.
Проспер сидит напротив, в белых брюках и белой расстегнутой рубашке, высоко
положив ноги. На завтрак у нас тосты, масло, яйца, настоящий английский
апельсиновый джем, горько-сладкий, с большими кусочками корочки, я это
обожаю. К этому кофе, апельсиновый сок и шампанское. Я принесла с кухни
грубую деревенскую синюю посуду, толстые, пузатые керамические чашки,
положила к ним желтые салфетки и поставила на стол красивый букет роз. С
улицы не доносится шума, большинство парижан уже отправились в отпуск. Здесь
наверху спокойно, тихо, тень и прохлада, будто за городом.
Проспер потягивается и наливает себе еще один бокал шампанского. Мы начали
вторую бутылку, она уже наполовину пуста. Этим утром он молчалив, что-то его
гложет. Насколько я знаю мужчин, ему не дают покоя мысли о жене. Скоро он
мне деликатно сообщит, что женат.
— Съешь еще что-нибудь? — нарушаю я тишину. — Если хочешь, я
быстренько сбегаю к булочнику и принесу миндальные круассаны.
— Нет, спасибо. — Он вздыхает и задумчиво смотрит в свой
бокал. — Как было бы хорошо просыпаться вместе каждый день и
завтракать. Над крышами Парижа. Но не получится. Мне надо возвращаться в Нью-
Йорк.
— Я это знаю.
Он поднимает голову и серьезно смотрит на меня своими добрыми карими
глазами.
— И я женат.
— Разумеется. Твое обручальное кольцо трудно не заметить.
— Тебе это мешает?
— Нет.
Он задерживает взгляд на своем кольце.
— Мы уже пятнадцать лет вместе. И у нас двое детей. Я не хочу делать им
больно, понимаешь?
— Ты счастлив?
— Нет! — Он выпаливает это, не раздумывая ни секунды. — Мы
больше не спим вместе. Или почти не спим. От силы раз в месяц.
— Давно?
— С тех пор, как появились дети. — Он снова смотрит на кольцо.
От силы раз в месяц? А потом? Такой великолепный любовник не может
оставаться невостребованным.
— Ты изменяешь своей жене?
— У меня есть подруга, — честно отвечает он.
— Давно?
— Год. Она хочет, чтобы я развелся. Она очень красивая. Почти такая же
красивая, как ты. Но совсем другая. Черные волосы и очень светлая кожа. У
нее два взрослых сына от первого брака. Она старше меня. На десять лет. Моя
жена тоже старше меня. Я всегда влюблялся в женщин старше себя. Ты первое
исключение.
— Сколько тебе лет?
— Тридцать четыре. А тебе?
— Сорок один!
Проспер начинает хохотать и долго не может остановиться. Закидывает голову
назад, его белые зубы сверкают, наклоняется вперед и бьет себя по коленкам.
Он просто покатывается со смеху.
— Все ясно, — стонет он, наконец обретя снова дар речи, — не
говори ничего! Это судьба. — Он продолжает хихикать. — Но я должен
тебе еще кое в чем признаться. — Его голос становится серьезным. —
Я надеюсь, тебя это не обидит. Я этого вовсе не хочу. Поверь мне. Я не хочу
причинить тебе боль, Офелия. Но я не знал, что познакомлюсь с
тобой... — Он вдруг осекается, опускает глаза.
— Ну и? Скажи же наконец.
— Рашель приезжает в Париж. — Его голос становится совсем хриплым.
— Твоя жена?
— Моя подруга. Она еще никогда не бывала в Европе. Я устроил ей дешевый
билет. Она приезжает через три дня. Он выжидающе смотрит на меня.
Я тоже жду.
— Мы хотим нанять машину и поехать на Лазурный Берег. На десять дней. Я
собираюсь показать ей Францию. Я ей обещал. А потом мы вместе полетим в Нью-
Йорк. Но если ты хочешь, — он берет мою руку и сжимает ее, — если
ты хочешь, Офелия, я позвоню ей и все отменю. Сегодня после концерта я могу
ей позвонить и сказать, чтобы она не приезжала.
— Она очень настроилась? — спрашиваю я после раздумья. — Я
имею в виду: она будет очень разочарована, если все сорвется?
— Наверное! — Он мнется. — Дело в том, что мы еще ни разу не
проводили вместе всю ночь. Мы знакомы почти год, но каждый раз я уходил
домой. Иногда в четыре, иногда в пять утра. Всегда поздно. Мы хотели это
наверстать в Париже. Этому она рада больше всего. Я вздыхаю.
— Она тебя любит?
— Очень!
— А ты?
Он долго смотрит на меня, не говоря ни слова.
— Я откажу ей, если ты хочешь.
— У нее есть профессия?
— Она секретарша в одной рекламной фирме.
Я тянусь через весь стол к кофейнику и наливаю себе полную чашку.
— Оставь все, как есть, — говорю я наконец. — В нашем
распоряжении еще три дня. Осенью я опять вернусь в Канаду, и мы наверняка
увидимся. Может, у тебя будут гастроли в Монреале? Или я навещу тебя в Нью-
Йорке.
Проспер встает. Бог ты мой, какой же он высокий. И красивый. Это невыносимо.
— Мы еще поговорим об этом, — глухо говорит он. — О'кей,
крошка? Сегодня после концерта мы спокойно все обсудим. — Он подходит
ко мне, берет за руки и приподнимает. Держит меня в своих объятиях. Его щека
лежит на моем проборе. — Мне так трудно расстраивать людей. Я ни в коем
случае не хочу терять тебя. Офелия, родная, ты мне веришь?
— Конечно! Мы целуемся.
— Ну вот, — говорит Проспер с облегчением, радуясь, что исповедь
прошла благополучно, — я предлагаю пойти погулять. Ты покажешь мне
знаменитый Люксембургский сад? И еще я хочу посмотреть на Эйфелеву башню.
Полдня мы бродим по Парижу. Время пролетает незаметно. В семь Проспер должен
быть в отеле. К Эйфелевой башне мы уже не успеваем, расстаемся у павильонов
и разъезжаемся на такси в разные стороны. Расстаемся легко, ведь в
полдесятого мы встречаемся в
Меридьене
у бара.
Когда я прихожу домой, все еще сияет солнце. Босиком иду на террасу, сажусь
под желтую маркизу и допиваю остатки холодного кофе. Кладу повыше ноги,
наслаждаюсь видом на город, заговорщицки подмигиваю Сакре-Кер. Вуаля!
Свершилось! Я действительно влюбилась телом, не поплатившись за это душой.
Проспер упомянул свою жену, и мне не было больно. Рассказал о своей подруге
— острая игла не вонзилась мне в сердце. Пусть приезжает подруга. Она мне не
помеха. Напротив! Если она появится, вся история вовремя закончится. Я буду
спасена от искушения серьезно влюбиться и разрушить хороший брак. Я не хочу
разрывать браков. Упаси господь.
Раньше я была менее щепетильна. Но теперь я старше. Я знаю, что страсть
проходит. Через пару лет (а часто гораздо раньше) от нее ничего не
останется. Неужели из-за этого я буду ввергать в несчастье женщину, которая
мне ничего не сделала, и двоих детей? Ни за что. Это не в моем стиле.
Кроме того, ясно как божий день: мужчина, который ни разу не проводил всю
ночь вне дома, относится к своему браку серьезно. Он может изменять своей
жене, критиковать ее и жаловаться на ее недостатки, но если он каждую ночь
паинькой приходит домой, у него и в мыслях нет разводиться. Это я знаю по
опыту. И, надеюсь, бедняжка Рашель из Нью-Йорка тоже знает об этом.
Я закрываю глаза. Хорошо сидеть здесь, когда твое тело еще поет о любви.
Сердце постукивает тихо и приятно, я чувствую себя сытой, довольной кошкой.
Неожиданно я вздрагиваю. В голову приходят самые негаданные мысли. Не может
быть. Я выпрямляюсь.
Дело в том, что за последние три месяца я часто читала эротические книги.
Мой оперный директор позаботился, и целая полка в салоне забита ими. У него
есть хорошие вещи. Не порнография с убийствами и насилием, садизмом и
ненавистью к женщине, а классические произведения, созданные людьми,
любившими любовь. И впервые в своей жизни я открыла страницы
Камасутры
.
Этот старинный индийский учебник любви (написанный около полутора тысяч лет
назад) открыл передо мной новые миры. Ах, что это были за времена!
О цветущих садах, благоухающих беседках, чистых источниках говорится там, о
красивых, уравновешенных людях, которые украшали друг друга венками из
цветов и любили на мягком, душистом ложе, в тенистых, богато украшенных
покоях. И в отличие от сегодняшнего дня, женщины были раскрытой книгой.
Женщина, пишет автор, крайне медленно достигает удовольствия. Иногда только
через несколько часов, иногда лишь на третий или четвертый раз. И он
объясняет, как с ней обращаться, где ее нужно гладить и как любить, чтобы
она пришла в экстаз.
И поэтому сейчас меня будто молнией поразило. Этой ночью я пришла в экстаз.
В первый раз за всю жизнь! И это упоение, которое миллионы белых женщин
никогда не испытают со своими измученными стрессами мужьями, было
естественным для индианок! Значит, те любили лучше?
Библиотека моего хозяина содержит и другие доказательства: путевые заметки с
острова Ява, написанные одним немцем после первой мировой войны. В них я с
удивлением прочитала о претензиях индонезиек, считавших невозможным хранить
верность белому мужчине. Вначале они, пишет Рихар Катц, охвачены его жаром,
но, пока они разойдутся, он уже остывает. Белый любит, как гоночный
автомобиль: с большим шумом как можно быстрее к цели. А потом долго отдыхает
в гараже. Итог: женщина предпочитает слуг. Черный садовник никуда не спешит.
То, что его господин успевает за десять минут, у него занимает целую ночь.
Во всяком случае, он лучше понимает женщин. У него тот же ритм. Как
прикажете к этому относиться? При этом не все белые мужчины так уж плохи.
Среди сорока трех экземпляров, с которыми я познакомилась поближе, были и
таланты. Проблема в другом. У белых другая установка. Более прогрессивная! И
тут зарыта собака. Опять же посмотрим с другой стороны. Наши мужчины не
могут прижиматься всю ночь. Прогресс зовет. Им надо рано вставать, чтобы
развивать экономику. Им нужно прокладывать автомагистрали и улицы, возводить
бетонные коробки и склады, строить атомные электростанции и фабрики.
Прижимание денег не приносит. А если выкорчевывать деревья, цементировать
поля, производить оружие и сносить красивые старые дома, какой-то идиот на
этом обогащается. Время — деньги! Мы знаем, что котируется: больше бомб,
химии и бетона! Да-да! И еще мы знаем, откуда ветер дует (а именно — из
Чернобыля!). Это, правда, вредно для здоровья, но прогресс требует жертв!
У меня будто пелена спадает с глаз. Это оттого, что ночами страстно
занимаешься любовью. И вот система прочищена! Опять все видишь ясно и
свободно говоришь об этом.
Выбросьте в металлолом пневматические молотки! Засыпьте котлованы и посадите
деревья! Выкиньте свои еженедельники в окно! Дарите вашим женам на день
рождения экстаз, тогда они не будут ворчать весь год! Продайте телевизор!
Позвольте себе французскую двуспальную кровать!
Но я не хочу быть несправедливой. Здесь, на моей террасе, под желтой
маркизой, над парижскими крышами, я должна признать: они стараются, наши
мужчины. Сегодня любят гораздо лучше, чем при Наполеоне!
Я встаю и начинаю убирать со стола. Еще один час, и я поеду в
Меридьен
.
Радуюсь, как ребенок. Но к чему это приведет? К горестной разлуке, без
всякого сомнения. Еще три дня помилования! Сегодня, завтра, послезавтра.
Потом суббота. Проклятье!
Расставание действительно оказалось ужасным. Тяжелее, чем я думала. Но в
воскресенье, когда я в грустном одиночестве лежу в своей роскошной постели,
звонит Проспер. Из Ниццы. Он разругался с Рашель. Она уехала. Он
возвращается ночным поездом в Париж. Ура!
На следующее утро приезжает. Я встречаю его на Лионском вокзале. Мы проводим
вместе еще три дня и три ночи (для меня уже почти перебор!). Когда в среду
он улетает обратно в Нью-Йорк, я не грущу (мне нужен как минимум недельный
отдых!). Хорошо было. Замечательно.
Провожаю его на аэродром.
Мы будем перезваниваться, писать друг другу, увидимся. Все остальное
предопределено судьбой. И неплохо предопределено!
Глава 15
Я прилежна, как пчелка.
Нелли умиротворена, книга практически готова. Двести семнадцать страниц я
уже отправила в Калифорнию. Недостает короткой заключительной главы, я
должна получить ее через несколько дней.
Париж опустел. В августе все французы в отпуске. Осиротели целые улицы, в
иных районах не найдешь ни одного открытого магазина. Две трети всех кафе и
ресторанов не работают, окна застеленных террас закрашены белой краской,
столы и стулья нагромождены друг на друга. Только туристов громадное
количество. Гораздо чаще слышна английская, а не французская речь, в августе
город еще более интернациональный, чем обычно. Или лучше: Париж летом — это
космополитическая деревня, потому что вся жизнь ограничивается Сен-Жерменом,
Монпарнасом, Монмартром и Елисейскими Полями. Между ними лежит ничейная
земля закрытых магазинов.
За прошедшие четыре недели многое произошло. Я вешу всего лишь пятьдесят
пять кило! ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ! И владею двумя платьями и костюмом от Ив Сен-
Лорана. Кроме того, я научилась плавать, правда, еще не отваживаюсь на
глубину, но на мелком месте — часами. Поступили мои деньги, и неожиданно
объявился мой издатель. Якобы он проходил курс лечения. По слухам, однако,
был на Мальдивских островах со своей австралийской подружкой! Загорелый, в
радужном настроении, он продает мне права на вожделенные книги за
смехотворную сумму. За это я рассказываю ему о рукописи Нелли и обещаю
французскую версию, как только она у меня будет готова. Кто знает, может, он
приобретет ее и благодаря мне сделает самый большой бизнес в своей жизни!
Доллар опускается как миленький, хвала Всевышнему! В первую неделю, после
того как был продан мой капитал, он подскочил сразу на десять пунктов! Я
чуть рассудка не лишилась. Невозможно описать, что я пережила. Ночами я не
могла заснуть. Меня мучили кошмары о загубленных миллионах, продажах с
молотка и банкротстве. Утром я вставала с замиранием сердца, в ужасе искала
в газетах валютный курс. Что? Опять поднялся? Я была на грани отчаяния!
Да, родные мои, я убедилась на собственной шкуре, что спекуляция отражается
на здоровье. Никогда больше не буду. Клянусь. Ни за что больше не ввяжусь в
подобную аферу. Но потом произошел перелом. Доллар начал падать. Сразу все
стало выглядеть иначе. Какое блаженство читать утром газету и осознавать,
что ты опять чуточку разбогатела. Весь день ты в прекрасном настроении,
забыты страх и ноющая боль в животе, ты поздравляешь себя, ликуешь и
думаешь: это было гениально! (И действительно было. На сегодняшний день я
заработала уже семь тысяч долларов!)
Нури, к счастью, не приехал. Однако Юсуф, его кузен, все еще помогающий в
тунисской кондитерской на площади Контрэскарп, привез мне от него подарок.
Симпатичный серебряный браслет с бирюзой и лиловую шаль с бахромой,
великолепно подходящую к моему гардеробу. Еще он привез весточку для меня: у
Нури все в порядке, он работает со своим отцом, я должна хранить ему
верность, он меня любит и приедет навестить осенью.
Мировая знаменитость, дирижер Реджинальдо Ривера тоже звонил дважды, один
раз из Рио-де-Жанейро и один раз из своего личного самолета.
— Мы высоко над облаками, моя прекрасная канадка, — можно было
подумать, что он звонит с Марса, — под нами пролив Ла-Манш. Вспоминаете
ли вы иногда меня? У меня для вас сюрприз. Он уже на пути в Париж. Через
пару дней прибудет. Гуд бай, май лав! Вы еще обо мне услышите!
Сюрприз состоял из пяти килограммов дорогого брюссельского шоколада, и не
успела я убрать его в холодильник, как Реджинальдо позвонил из Южной
Франции. Здесь, правда, жутко жарко, дом полон гостей, но найдется местечко
и для меня. Нет ли у меня желания приехать? Он пробудет тут две недели, а
затем отправится дальше мотаться по свету.
Я отказываюсь, и после долгих препирательств он принял отказ. Дом полон
гостей? Знаем мы это. Опять встреча с розовыми серьгами? Спасибо! Без этого
я проживу.
Зато у меня было забавное приключение в нашем посольстве. Я туда пошла,
чтобы расспросить о канадской писательской колонии в Париже. Меня тут же
пригласили на чтения (в наш аристократический институт культуры на площади
Инвалидов), не принесшие, однако, нужных знакомств. Очевидно, преуспевающие
авторы не ходят на приемы в собственное посольство, а те, которые ходят (в
надежде на финансовую поддержку), неинтересны мне. С этими не построишь
издательство.
Эх, мне бы какую-нибудь книгу Новой романтики! К примеру, издать книгу
Нелли, вот был бы феноменальный успех! Одна большая удача — и я уже в
обойме. Тогда не надо гоняться за новыми рукописями, авторы сами придут ко
мне. Они ломиться ко мне будут. И тогда мое будущее обеспечено. Ах да, я
ведь хотела рассказать о приключении в посольстве.
Дело было так: только я вхожу в холл, как меня подзывает к себе швейцар.
— Ну, наконец-то вы пришли! — радостно ухмыльнулся он, хотя я его
видела в первый раз. — Вы уже знаете? Вам пришло письмо!
— Какое письмо? — удивленно спросила я. Он покровительственно
засмеялся.
— Ну как же, письмо для вас, мадемуазель!
— Для меня? — Это, наверное, ошибка. — Мне кто-то прислал
письмо в посольство? Кто же, интересно?
— Понятия не имею. — Швейцар с таинственным видом порылся в каком-
то ящике. — Может, месье Пикассо? — Он протянул мне большой белый
конверт. — Ведь это вы, не правда ли? Я вас сразу узнал.
Письмо было адресовано
Солнечной королеве
. Под этой строкой красовался мой
портрет, который Фэдди, он же Фабрис, начал писать с меня в то прекрасное
июльское воскресенье на Монмартре.
Только меньше. И уже законченный. С золотом между рыжих локонов, подобно
солнечным лучам (или огненным языкам) обрамляющим голову. Прелестная
картина. И самое главное: потрясающее сходство. Высокие скулы, большие карие
глаза, рот сердечком, это, вне всякого сомнения, я.
Кто бы мог ожидать этого от Фабриса?
В кафе за углом, одном из немногих, открытых в августе, я потом прочитала
его послание (за стаканом свежевыжатого апельсинового сока).
Дорогая Офелия! Я не знаю ни адреса твоего, ни фамилии, ни телефона. Твой
портрет готов! Позвони мне. Я обожаю тебя! Фабрис
. Датировано 25 июля.
По правде говоря, это мне нравится. В постели мужик отвратителен, но зато в
оригинальности ему не откажешь. И в таланте! Я восхищенно рассматриваю свое
изображение. Если оригинал так же хорош, как эта маленькая копия, тогда
Фэдди из Дублина удался шедевр. Надо срочно позвонить ему. Картина должна
поехать со мной в Канаду. Я помещу ее в красивую раму, как знать: может, она
еще станет эмблемой моего издательства? Будет роскошно смотреться —
солнечная королева на корешках моих книг. Любопытно, сколько он потребует за
нее денег.
Поначалу Фабрис не требует ничего. Он надеется заполучить меня в постель. Я
категорически отказываюсь, и, когда он видит, что ничего не помогает, тут же
становится очень деловым.
— Двадцать тысяч франков, — отрезает он.
— Это слишком много. Она стоит десять, не больше.
— Не больше? Ошибаешься! В Риме я продавал по тридцать тысяч, и
меньшего формата!
— Картина даже не подписана.
— За двадцать я подпишу.
— Двадцать слишком много!
Мы торгуемся целый час на площади Тертр, попивая клубничное молоко и красное
вино. Наконец сходимся на пятнадцати тысячах франков, которые я приношу ему
наличными. Сейчас портрет (конечно, подписанный, так он более ценен) стоит в
моей спальне. Я прислонила его к стене, чтобы можно было разглядывать с
кровати. Каждый раз, когда мой взгляд падает на него, сердце наполняется
радостью. Он такой красивый! Настоящий шедевр! Вселяет в меня уверенность и
силу!
Только не бойся, — говорит мне улыбка на алых губах, — справимся
и с этим. Во всех наших начинаниях нам сопутствует успех!
Вот что я могу рассказать о Нури, Ривере и Фабрисе. Мои мужчины помнят обо
мне, этого нельзя отрицать. Проспер Дэвис тоже звонил два раза, из Нью-Йорка
и Вашингтона. Говорит, что и письмо мне отправил. Это я ценю. Американцы не
любят писать. Слишком утомительно и слишком долго. Джазовые музыканты
(неважно — белые или черные) не пишут вообще никогда! Это письмо я сохраню,
оно станет раритетом.
Честно говоря, по Просперу я очень грущу. Его поцелуи, ласковые манеры,
глухой медлительный голос, красивое лицо, крупная фигура — первые дни мне
казалось, что я не выдержу. Он говорил такие интересные вещи. Как-то мы
говорили о мужчинах и женщинах и о том, что до сих пор нет равноправия.
— Вот что я вспомнил, — сказал Проспер, — тебе понравится.
Слушай:
Мир — это красивая птица. Два ее крыла — мужчина и женщина. Если
будет повреждено хотя бы одно крыло, птица не сможет больше летать
. Правда,
красиво? Только это не я придумал. Один индус мне рассказал.
И вот что еще произошло. Неделю, которую мы провели вместе, я жила воздухом
и любовью. Никогда не думала о еде, продолжала стремительно худеть, и в
среду утром (когда я провожала его в аэропорт) я впервые весила пятьдесят
пять килограммов. Казалось, цель была достигнута. Но стоило мне оказаться
опять дома и одной, начался голод. Я лихорадочно начала есть все подряд:
шоколад с орехами, каштановое пюре, круассаны с миндалем. Впервые в жизни
пила чай и какао с сахаром. Но это было только начало.
На ужин я приготовила себе восхитительные американские блинчики, пышные,
толстые и круглые, так как случайно обнаружила у Фошона настоящий канадский
кленовый сироп. Кто тут устоит? Во всяком случае, не я! За один присест я
съела десять штук, и на следующий день еще десять. В промежутках я держалась
на брюссельском шоколаде Риверы — он был изумительно вкусным и таял, как
снег в пруду.
Каждый раз, когда я думала о Проспере, мое тело требовало калорий! Проспер!
Я голодаю! Я позабыла все правила, мешала белки с углеводами, ела яичницу с
жареной картошкой и фондю из сыра с хлебом и вином. Запивала еду молоком
(строго запрещено, если хочешь похудеть!), иногда даже пивом и шампанским.
Мне было все безразлично. За неделю я поправилась на три кило! Вернулась к
пятидесяти восьми! Шок образумил меня.
Сегодня (как я уже говорила) у меня больше самодисциплины, чем раньше, и я
решительно перешла к действиям. В четверг я обнаружила лишний вес, а в
пятницу ела только коричневый рис. В субботу — сыр с яблоками. В воскресенье
— салат с яйцами в мешочек. В понедельник — спагетти с чесноком и сливочным
маслом. Во вторник — овощное рагу с жареным картофелем и салатом. В среду —
коричневый рис с сырыми
...Закладка в соц.сетях
