Жанр: Любовные романы
Парижские ночи Офелии
...дти? — грустно спрашивает он. Я киваю. Но
даю ему свой телефон. Только я прихожу домой, как он уже звонит.
— Можно прийти к тебе? — Его голос звучит еще глуше, чем обычно.
— Где ты?
— Наверху в своем номере. Я не могу заснуть. О, малютка, я должен
увидеть тебя. — Он говорит медленно, тягуче, с тем хрипловатым
эротическим тембром, который сводит меня с ума. И почему, черт подери, я не
осталась у него? Может мне это кто-нибудь объяснить? Я знаю, что этот
мужчина хорош для меня. Моя интуиция совершенно четко подсказывает мне это.
Для чего строить из себя неприступную белую богиню? Потому что у него другой
цвет кожи?
Я лежу, вытянувшись на своем диване и прижав трубку к уху.
— Ты одна? — спрашивает Проспер, с трудом уняв дрожь в голосе.
— Да. Совсем одна. — У меня на глаза наворачиваются слезы. Я
настолько одинока, неудовлетворена, разочарована, как еще никогда в своей
жизни. Я самый одинокий человек на земле. Три месяца без любви! Крупные
слезы катятся по моим щекам.
— Ты плачешь, Офелия?
— Нет, — всхлипываю я.
— Ты устала? Хочешь спать?
— Нет, нет!
— Хорошо, через десять минут я буду у тебя. Где ты живешь? — Я
колеблюсь одно мгновение. В этой квартире у меня еще не был ни один мужчина.
Надо ли приглашать его сюда?
— Офелия! Ты меня слышишь? Я записываю. Как называется твоя улица?
Я набираю воздуха в легкие и диктую ему свой адрес.
Глава 14
Это была самая прекрасная ночь в моей жизни.
Из целого моря других ночей она выдается как купающаяся в солнечных лучах
горная вершина из облаков. Собственно говоря, я считала, что знаю все о
любви и страсти в свои сорок один год и со своими сорока тремя любовниками
(не считая парижских), и казалась сама себе экспертом. Но век живи — век
учись.
Встреча с Тристрамом в день моего тридцатилетия открыла новую эру. Долгое
время я полагала, что ничто не сможет превзойти тот мой опыт. Но Проспер
Дэвис подарил мне еще один звездный час, подняв меня на целую ступень выше.
С ним я испытала вершину того, что мужчина и женщина могут дать друг другу:
полный экстаз! Но не буду забегать вперед, все по порядку.
Положив трубку, я соображаю, что у меня очень мало времени. В шесть утра
Париж пуст, и чтобы добраться от Порт-Мэйо до Пантеона, нужно максимум
двадцать минут. Слишком мало времени, чтобы принять ванну или всерьез
заняться туалетом. Поэтому я быстро мою тактически важные места (между
пальцами на ногах, между ног и под мышками), кладу чистые пушистые полотенца
и новое, гвоздичное мыло и как раз успеваю застелить постель свежим бельем,
самым красивым, какое только обнаруживаю в шкафах моего оперного директора.
Бледно-розовое, из мягкого, блестящего шелкового сатина. На подушках широкие
плиссированные края, простыни украшены по периметру вышивкой.
Управившись, я разглаживаю покрывало и бросаю взгляд на роскошный балдахин
из индийских тканей. Когда я спала здесь в первый раз, я грезила о
романтических приключениях. И что произошло? Ничего. И наконец сегодня, три
месяца спустя, большая французская кровать будет освящена! Кто бы мог
подумать, что на это потребуется так много времени?
Я задергиваю тяжелые шторы, наношу капельку розового масла за уши и босиком
возвращаюсь в салон. Вот уже раздается звонок в дверь. Проспер! Он уже
здесь! Сердце колотится, в животе колет, силы покидают меня, я не в
состоянии сделать ни шага. Опять раздается звонок, долгий, настойчивый, еще
один.
— Офелия, — слышу я его низкий голос, — это я. Открой!
Голос возвращает меня к жизни. Я мчусь к двери, открываю, и вот он уже стоит
передо мной, темнокожий исполин, в легком смущении. Еще красивее, еще
элегантнее, чем на концерте. Он переоделся, на нем светлый льняной костюм,
свежая рубашка в красную полоску, а вместо галстука — красный шейный платок.
На мне только белый махровый халат. Все равно меня скоро разденут!
— Извини, — говорит Проспер, — все-таки вышло дольше, чем
десять минут.
— Ничего. Заходи!
— Это твоя квартира? — удивленно спрашивает он. —
Потрясающе! — Он проходит через салон, открывает концертный рояль,
берет несколько аккордов. — Хорошее пианино. Ты играешь?
— К сожалению, нет. — Я все еще стою у двери и завороженно
наблюдаю за ним. Это действительно самый красивый мужчина в моей жизни. Он
оборачивается и быстрыми шагами подходит ко мне.
— О, малютка! — Он берет мое лицо в свои руки, нежно смотрит на
меня, прикасается своим лбом к моему и находит губами мой рот. Долгий,
бесконечный, жаркий поцелуй.
У него мягкие, чувственные губы, по-детски нежные.
— Офелия, — он берет обе мои руки и смотрит на меня долгим
взглядом, — ты сердишься, что я пришел?
— Нет! Я рада! Ты голоден? — Глупый вопрос. — Или, может,
хочешь выпить?
— Нет, спасибо, — его взгляд скользит вниз по мне, — этого
мне достаточно. — Мой халат от страстного поцелуя распахнулся, обнажив
грудь. Я сбрасываю его на пол, теперь все правильно. Я нисколько не
стесняюсь. Стою перед ним обнаженная и с улыбкой говорю:
— Если этого достаточно, я покажу тебе свою спальню.
Через несколько секунд мы уже лежим на широкой постели. У Проспера дивное
тело. Сильное, крепкое, мускулистое, но с нежной, бархатистой кожей. Он
держит меня в своих объятиях, и мы долго лежим неподвижно рядом. Мне
нравятся его сильные руки, его густо заросшая грудь. Только волосы на голове
немного пугают поначалу. Они жесткие, как проволока, и чужие. С опаской
провожу по ним рукой. Он это сразу чувствует.
— У тебя уже был черный любовник? — спрашивает он и внимательно
смотрит на меня.
— Нет. Еще не было. А у тебя? Ты знаешь много белых женщин?
— Только белых. Моя мать белая, она датчанка. У меня две кузины в
Копенгагене, такие же белые, как ты.
— Чем занимается твоя мать?
— Она фотограф, весьма преуспевающий.
— А твой отец?
— Преподаватель истории религии. Методист. Но живут они порознь: он в
Филадельфии, она в Бостоне.
— Ты их любишь?
— Очень. Мы часто видимся. — Он улыбается мне и начинает нежно
гладить. — Какая у тебя красивая, крепкая грудь, — говорит он и
кладет на нее свою голову. — Ты и не представляешь себе, ты просто
спасла меня. Я несколько недель был один. Я был так одинок, думал, что умру!
Мы лежим, тесно обнявшись. Моя светлая кожа мерцает, как слоновая кость, на
его мощном золотисто-коричневом теле. Я словно лилия, а он великолепное
тропическое дерево. Мне вспоминаются фрески с острова Крит, изображающие
прелестных белых женщин и их горделивых коричневых мужчин.
— Ты никогда не бываешь на солнце, — замечает Проспер, — это
хорошо. — Через какое-то время спрашивает: — У тебя есть свеча? Свечи
так романтичны.
Я с улыбкой встаю и приношу из столовой большой серебряный подсвечник с
пятью голубыми свечами из душистого пчелиного воска. Я зажигаю их и ставлю
рядом с кроватью.
— Красиво, — вырывается у него вздох из глубины души. — О
беби, давай любить друг друга! — Он гладит мои волосы и приступает к
делу.
У Проспера Дэвиса прирожденный талант. Он овладевает мною медленно, кусочек
за кусочком, сантиметр за сантиметром. Опершись на локти, любуется мною,
наклоняется потом вперед и размеренно целует меня, спускаясь от шеи вниз. Я
чувствую его губы, его язык, его дыхание. Я исхожу от желания! Мне то жарко,
то холодно, я хочу этого мужчину!
Однако он не торопится. Спокойно берет в руку мои ноги и целует каждый
пальчик. Я схожу с ума! Я хочу почувствовать его в себе!
— Поцелуй меня сюда, — говорю я и показываю на свой рот. Он
смеется и, притянув меня к себе, находит мои губы и покрывает меня
поцелуями. Я едва дышу, у меня замирает сердце. Я видела его член, и он
показался мне гигантским. Слишком велик для меня, во всяком случае, слишком
велик для того предохранительного средства, которое я (если быть честной)
купила вчера. Или, может, все-таки попробовать? Почему бы и нет?
— Дорогой, — говорю я нерешительно, — я не знаю, любишь ты
это или нет, но, если тебе все равно, не могли бы мы...
— Конечно! — Он понимает с полуслова. — Давай сюда. —
Протягивает руку и берет у меня свернутую резиновую штучку. Передо мной он
не стесняется. Между нами все ясно. Но происходит то, чего я боялась.
Проспер слишком крупного телосложения. Его украшение длинное, толстое,
изогнутое и, конечно, обрезанное, как у большинства американцев, родившихся
после второй мировой войны. И как мы ни стараемся (сначала он, потом оба
вместе), упрятать предмет нам не удается! Колпачки слишком маленькие. Два
рвутся сразу, третий никак не налезает, и я раздосадованно швыряю их на пол.
— Знаешь что? — решает наконец Проспер и целует меня в
губы. — Я здоров и могу вынуть. Не беспокойся! — Потом он ложится
сзади меня и мягко входит. Фантастика! Медленно и осторожно, чтобы не
причинить мне боли своим большим членом. Не слишком глубоко, именно так,
чтобы задеть изнутри мое самое чувствительное место.
— О-о-о! — Он страстно стонет, обхватывает меня обеими руками,
прижимает к себе, и я подчиняюсь его воле, утопаю в его тепле, чувствую
вокруг себя его большое темное тело. Ощущения совершенно новые, но я ждала
этого всю свою жизнь. Мы занимаемся любовью целых два часа.
Самое главное: мужчина-исполин нежен, как дитя. Он движется легко, мягко,
размеренно. Он гибок. Даже Тристрам в такой степени не подстраивался под
меня. Он любит так же хорошо, как играет. Моя интуиция не подвела меня. Это
мужчина, который либо делает что-то хорошо, либо не делает вовсе. И который
ничего не делает впопыхах. Это мой мужчина!
Какое блаженство! Мои мышцы внизу сокращаются. Что сейчас произойдет? Он
потеряет над собою контроль? Нет. Проспер не убыстряет темп. Но я ощущаю его
горячее дыхание у своего уха.
— Кончи, беби! Кончи! — Я смогу с ним кончить. Я уверена в этом и
Проспер тоже.
Вот он начинает ласкать меня. Нежно, медленно, на нужном месте. И вдруг я
вижу разноцветные огни, слышу несуществующие звуки. Иногда, незадолго до
оргазма, перед моими глазами прокручиваются целые цветные фильмы. На этот
раз у меня странное видение. Мы занимаемся сексом в шумном, ярко освещенном
павильоне с игральными автоматами. Мое тело превращается в белую машину. У
Проспера в руке рычаг. Каждый удар — попадание! Серебряный шарик взлетает
наверх, зажигает разноцветные лампочки, скатывается вниз и снова посылается
вверх.
Каждый удар — попадание! Все время вспыхивают новые лампочки. Я дрожу от
вожделения. Мерцаю под стеклом. Подрагиваю и сияю. Сверкают красные, желтые,
синие цифры. Каждый удар — попадание! Уже горят все самые важные цифры. Я
вся состою из ослепительного света. Пора. Еще один-единственный удар.
Последний серебряный шарик взвивается вверх! Цель достигнута!
Свершилось! О, дорогой! Я растворяюсь в фейерверке. Взрываются краски, по
моим венам разлетаются искры, в кончиках пальцев покалывает, в ушах звенит.
В полуобморочном состоянии я погружаюсь в море наслаждения.
— Ты кончила, ангел мой?
— Да! Да! Да!
— Мне надо вынимать! — выдыхает Проспер прерывающимся голосом.
— Нет! Кончай, любимый, кончай!
Голубые свечи почти догорели и пахнут воском. Проспер переворачивается на
спину, не отделяясь от меня и увлекая меня наверх. Я лежу на его животе, мои
плечи покоятся на его груди, он держит меня в своих объятиях.
Теперь начинается самое прекрасное. Вознаграждение!
Я люблю эти последние мгновения перед мужским оргазмом. Движения становятся
иными. Честнее, жестче! Теперь, когда ему не надо больше сдерживаться, когда
он может думать только о себе, о своем удовольствии, прорывается стихия.
В первый раз он вонзается в меня на всю глубину. Этот темный член непомерных
размеров, внушавший мне сначала страх, вдруг заполняет меня всю целиком. Но
мне не больно! Я раскрыта, растворена, принимаю его на всю длину, он
пронзает меня до самого сердца, открывает последнюю, сокровенную дверь. Еще
один удар! Последний! Самый прекрасный!
— Ай лав ю, беби! — Он у цели!
Темнокожий исполин вздымается, стонет и начинает конвульсивно подергиваться
во мне. Это фантастика! Потрясающе! Это столь же волнующе, как мое
собственное рождение. Потом мы долго лежим неподвижно, счастливые,
расслабленные, удовлетворенные, изнеможенные.
Проспер прижимается носом к моей шее и нежно целует меня в ухо. Все еще
слитые друг с другом, мы засыпаем.
Незадолго до полудня мы просыпаемся. В комнате темно.
— Сколько времени? — Проспер ищет свои часы. — О, господи!
Мне надо вернуться в отель. В два за нами заедут. Мы поедем на студию куда-
то за город, записываться на пластинку. — Он выпрыгивает из
постели. — Что ты делаешь сегодня вечером?
— Ничего. — Я зеваю и уютно потягиваюсь.
— У нас сегодня нет концерта. Пойдем куда-нибудь поедим? Я зайду за
тобой. Допустим, в восемь? Хорошо. В восемь я тут. Если задержусь, позвоню.
Но приду в любом случае. Жди меня, моя ненаглядная девочка!
— Что мне надеть? У тебя есть какие-нибудь пожелания?
— Что-нибудь обтягивающее. У тебя такая красивая фигура!
— Не слишком рельефная?
— Рельефная? — Он смеется. — Ну что ты! По мне так ты могла
бы прибавить десять кило. Чем больше рельефа, тем лучше!
Голая провожаю Проспера до двери, потом сплю дальше. Встаю только в пять,
завариваю себе чашку великолепного чая и с наслаждением выпиваю ее у
открытого окна в своей большой, обшитой деревом кухне. Я не испытываю ни
малейшего желания выходить из дома, чтобы очутиться среди людей.
Беспокойство, мучившее меня со дня нападения, ушло от меня. Навсегда. Я
выздоровела.
Мою голову, долго принимаю ванну и, лежа в теплой воде, радостно вспоминаю
подробности прошлой ночи. Благослови господь всех музыкантов, они спасают
людей от гибели. Еще в Канаде один кларнетист оказал мне неоценимую услугу,
хотя музыканты, играющие на духовых инструментах, в подметки не годятся
играющим на смычковых.
Трубачи производят громкие, пронзительные звуки. Они оглушительно трубят,
гремят, заливаются, и это действует на нервы! А скрипачи, виолончелисты,
контрабасисты ласкают ухо, обволакивают и гладят тебя. Нежно выводят свои
ноты. На миллиметр слишком высоко или слишком низко — все уже звучит
фальшиво. Не зря же на небе для влюбленных поют скрипки, а не грохочут
трубы. Да, смычковые музыканты — это предел желаний. Очень рекомендую!
Но контрабасисты непревзойденны. Контрабас, мои дорогие, все определяет в
музыке. Это фундамент, на котором другие возводят свое здание из звуков. Он
мягкий, полновесный, глухой, теплый, не вылезает на передний план, нет, он
дает блистать другим. И разве он не похож на женское тело? Точно! Мужчина,
укрощающий этот большой предмет, извлекающий из толстых стальных струн
сладостные, вибрирующие звуки, касающийся их тонким смычком и заставляющий
не душераздирающе скрипеть, а благозвучно петь, этот мужчина — да что
говорить, все и так уже сказано.
Проспер стоит в девять у двери — с огромным букетом роз и двумя бутылками
шампанского. Мы вкусно (и дорого) едим в симпатичном французском кафе прямо
за углом. В угоду мне он отказывается от мяса, заказывает овощной паштет,
суфле из сыра, салат и груши в красном вине. Платит за обоих, не жалуется на
большой счет и оставляет приличные чаевые.
Потом мы рука об руку бредем теплой летней ночью по улице Муффетар. В
маленьком клубе под названием
Джаз о Бразиль
пьем кокосовое молоко с ромом
и слушаем отличную певицу из Рио. Мы сидим впереди, в лучах прожекторов,
тесно прижавшись друг к другу.
На мне черные, блестящие сатиновые брюки, к ним красный малюсенький верх. Он
похож на кусок чулка (по правде говоря, это и есть вязаная труба), плотно
облепляет тело и подчеркивает фигуру. Для белья места нет, зато на лбу у
меня черная бархатная лента, обуздывающая мои пышные волосы. Проспер весь в
белом и так хорош, что все женщины беззастенчиво разглядывают его.
Да, мы оба в центре внимания. Могу себе представить, как мы смотримся: белая
женщина, прильнувшая к черному исполину, положившая голову ему на грудь,
узкие блестящие брюки в обтяжку, обнаженные плечи со струящимся водопадом
рыжих кудрей, — ей-богу, маму хватил бы удар! (Нелли поздравила бы меня
с отменным вкусом!)
Супружеская пара в дальнем углу поглядывает на нас крайне враждебно. Она
загорелая брюнетка, он типичный спортсмен, в футболке и с задубелой кожей.
Они даже сдвинули головы и шепчутся про нас — но меня этим не смутишь.
Спортсмены — паршивые любовники. Точно! Вся их сила уходит в мускулы, все
идет наверх, в плечи, а для нижних областей (в которых-то вся суть) ничего
не остается. У мужчин со стальными мускулами часто бывают самые жалкие
кочерыжки (пардон!). Скажу прямо: мужчина с развитыми мускулами ни на что не
годится в постели. Мне очень жаль его спутницу.
Через час Просперу надоедает.
— Я устал, — тихо говорит он своим глухим, хрипловатым голосом и
мягко проводит по моей руке. — Знаешь что? Давай немного поспим, а
потом побродим по ночному Парижу!
В полвторого мы дома, открываем бутылку шампанского и забираемся на широкую
французскую двуспальную кровать, не подозревая, что нас ждет.
— Это самая красивая комната, которую я видел в своей жизни, —
объявляет Проспер. Он сидит голый рядом со мной, одной рукой обвив мои
плечи, в другой держа бокал шампанского, на лице написано восхищение. Моя
спальня и в самом деле роскошна. Шестиугольная, с расписанными вручную
индийскими обоями, которые смотрятся как картины: на тонких ветвях сидят
райские птицы, тропические растения увивают решетки из бамбука; можно часами
лежать в постели и любоваться ими. Но это еще не все.
Розовый ковер покрыт изумительными персидскими дорожками, посреди комнаты
стоит ценный спинет XVIII века, рядом низкая оттоманка вишневого цвета с
разбросанными по ней яркими подушками из бархата. Кровать стоит в эркере (на
возвышении, как я уже рассказывала), справа и слева от нее широкие
застекленные двери ведут на балкон с двумя лавровыми деревьями.
Есть здесь и камин из белого мрамора, а рядом черная витая колонна со
статуей красивой индийской танцовщицы. Это чудесная комната. И самое
главное: здесь царит дух Новой романтики! Здесь можно снова мечтать, здесь
творятся чудеса.
— В этой кровати я напоминаю себе восточного принца, — подает
голос Проспер.
— Ты действительно похож на него, — откликаюсь я и целую его в
губы. Он ставит бокал на пол и притягивает меня к себе.
— Чувства приходят и уходят, — изрекает он медленно и
степенно. — Но сейчас, в данный момент, я люблю тебя. Я люблю тебя,
Офелия! Я хочу быть в тебе.
Этого мгновения я ждала весь день.
— Я тоже люблю тебя, — говорю я. А потом мы теряем всякую власть
над собой. Мы входим друг в друга, с самого начала я сверху. Возбуждение
прошлой ночи еще не отзвучало, напротив, малейшая ласка — и оно взрывается с
новой силой. Пожар! Я сгораю! Такого я никогда не испытывала. Каждый
волосок, каждый нерв, каждый миллиметр моей кожи электрически заряжен.
Проспер и я!
Чем дольше это длится, тем острее неожиданности. И вдруг происходит
невероятное. Проспер глубоко проникает в меня, и каждый его толчок — словно
взлет. Каждый удар — оргазм, только вожделение не затухает, а остается.
Блаженство не кончается. Разве бывает такое?
Это экстаз! Я вдруг осознаю это с четкостью. То, что я испытываю в объятиях
этого смуглого мужчины, ни с чем не сравнимо. Это экстаз! Эта страсть имеет
другие измерения. Слепой становится зрячим. Глухой впервые слышит музыку.
Какими словами это передать? Я благозвучное пианино, на котором до этого
играли этюды, детские песенки, изредка сонаты.
И вдруг приходит мастер, садится за клавиши и играет целый концерт для
фортепиано. Великолепная гармония, разнузданные, бурные пассажи, арийские
аккорды. Вселенная вожделения. Кто бы мог предположить во мне такое?
По сравнению с Проспером Дэвисом все мои предыдущие мужчины были из камня.
Они жесткие, угловатые, твердые, негнущиеся, напряженные. Проспер — мягкий,
гибкий, нежный, артистичный. Он никогда не делает больно, даже в самом
безудержном порыве. После ночи с ним не остается синячков, царапин,
вырванных волос. Мы занимаемся любовью часами, но не до боли. Если так
выглядит черная любовь, я могла бы стать ее приверженкой!
Однако стоп! Осторожно! Это не
черная любовь
, а Проспер Дэвис. Не надо
обобщать. Повсюду есть хорошие и плохие, талантливые и бездари. Не
существует черной любви, так же как и белой.
Ах, родные мои, и такие мысли лезут мне в голову в моей грандиозной кровати,
на белье из шелкового сатина, в объятиях красивейшего из мужчин. Но я не
хочу размышлять. Не хочу вечно ломать себе голову, анализировать, делать
выводы, философствовать, мучительно думать о белых и черных, о любви и
измене, о будущем человечества и спасении мира. Выбрось рухлядь за борт!
Раздумывать я могу и потом, когда опять останусь одна. А сейчас я хочу
чувствовать, наслаждаться, упиваться, целоваться.
Мы стоим на четвереньках на кровати, я — опершись на локти, Проспер за мной,
глубоко внедряясь в мое тело. Эту позу я люблю больше всего, так я сильнее
чувствую. Путь прямой, ведет прямо внутрь, глубже, чем обычно. Проспер
держит мои бедра обеими руками, иногда лаская мою грудь. Какое упоение! Мой
мозг отключается, я больше ни о чем не думаю. Он может вечно. Его
самообладание граничит с чем-то запредельным. Я теряю всякое чувство времени
и не соображаю, где я.
— Кончи, дорогая, кончи, — хрипло шепчет он и прижимает меня к
себе. На улице светает, заспанно начинают чирикать птицы. — Ты можешь
кончить?
— Нет! — Я не хочу, пусть так продолжается всегда. Тогда он
выскальзывает из меня, переворачивает меня на спину, становится на колени и
кладет мои ноги себе на плечи. Я почти в беспамятстве покоряюсь его воле.
Проспер начинает меня целовать, я чувствую его язык в самом сокровенном
месте, я на грани взрыва. Десять секунд — и я готова. Сладостное чувство
захлестывает меня, как гигантская волна. Поглощает меня, и я тону в
блаженстве.
Вот Проспер поднимается, выпрямляется во весь свой рост и смотрит на меня
своими темными глазами. Он нависает надо мной, как огромная скала! Стоя
входит в меня и движется словно в трансе. Обхватывает мои бедра. Вот! Вот!
Вот! Я чувствую его оргазм как свой собственный. Он конвульсивно
подергивается во мне, потом громко и облегченно смеется и довольный валится
рядом со мной на кровать. Нащупывает бокал с шампанским и выпивает его.
— Прогулка по городу не состоялась, — резюмирует он, — что и
следовало ожидать. — Потом прижимается ко мне, закрывает глаза и
спокойно засыпает.
Есть мужчины — великолепные любовники, но спать с ними абсолютно невозможно.
Только спадает эйфория, как они отворачиваются, зарываются в одеяла,
закрываются с головой, что означает — руки прочь. Я опять принадлежу себе
самой! Мой немец-переселенец был этого сорта, австриец, швейцарец и
голландец — тоже. Может, это свойственно всем германцам? Слава богу,
англосаксы ушли дальше. Они хотят тепла всю ночь. Назад к материнской груди,
куда же еще? Они хотят чувствовать, прижиматься, ласкать, держаться — любовь
не должна остывать. Это по мне. Какие бы претензии ни предъявлялись к
англичанам, американцам, канадцам, одно точно: спать с ними лучше всего!
После секса они ласково прижимаются, пусть хоть рушится мир.
Проспер Дэвис — не исключение. Мы дремлем, тесно прижавшись друг к другу,
без единого зазора, как две серебряные ложки. Если один переворачивается,
другой автоматически делает то же самое. Ничто не мешает — ни локоть, ни
нога. Ни рука не затекает, ни коленка не н
...Закладка в соц.сетях
