Жанр: Любовные романы
Серебряная богиня
... Вы все еще не сказали мне, доктор, в каком специальном уходе
нуждается Даниэль?
— Только в том, какой вы предоставляете Дэзи, я читал в газете, что
именно так ее теперь называют, нашу крошку Маргариту. До того времени, пока
Дэзи не начнет ходить, различия между ними будут не столь явными, как
впоследствии. Конечно, Даниэль будет во всем отставать от своей сестры и
будет намного менее активна, но, уверяю вас, внешне она будет выглядеть
совершенно нормальной. Однако первые проблемы возникнут скоро, очень скоро,
когда девочкам придет время заговорить. Потом, через несколько лет, Даниэль
должна будет пройти новое обследование. Если повезет, малютку удастся
обучить многому, чтобы она могла обслуживать себя сама, но все это — дело
будущего. Пока же любовь и внимание — вот все, в чем она нуждается.
— Доктор Аллар, в безумном своем состоянии я выбросила ее колыбельку и
все, что могло бы мне напоминать... мне требуется еще один день, чтобы быть
готовой забрать ее.
— Ну, конечно, день, два, какое это теперь имеет значение?
Доктор ласково взглянул на Франческу и подумал:
Возможно, единственное, что
ей действительно нужно сейчас, так это время, чтобы привыкнуть к мысли о
том, что трудное решение наконец принято
.
Когда Франческа вышла из кабинета, Маша поджидала ее, пылая яростью, готовая
выступить свидетельницей против сестры Анни, но Франческа жестом остановила
ее, прежде чем та успела вымолвить хоть слово.
— Маша, все выяснилось. Пошли скорее, у нас еще масса дел.
Она схватила пожилую женщину под руку, увлекла к дверям, протащила по
коридору и вывела из клиники на улицу.
— Княгиня, вы добились, чтобы эту женщину выбросили вон? Почему вы не
позволили мне рассказать ему все? Вы пробыли там так долго, что я уже начала
беспокоиться.
— Маша, — заговорила было Франческа, но замолчала. В течение часа
рухнуло все, во что она верила, на чем строилась вся ее жизнь. Все оказалось
обманом, ложью, непереносимой болью. Ее окружали сплошные развалины. —
Маша, она не солгала вам. Даниэль жива!
Несмотря на свою крепкую крестьянскую натуру, женщина покачнулась, и, чтобы
поддержать ее, Франческе потребовалась вся ее сила.
— Пошли, Маша, мы посидим в парке, и я все вам объясню.
После того как Франческа закончила свою длинную исповедь, прерываемую иногда
недоверчивыми расспросами Маши, они еше долго сидели молча на скамейке под
любопытными взглядами шофера их машины, по-прежнему стоявшей у ворот
клиники. Потом Маша медленно обернулась к Франческе:
— Понимаете, княгиня, с раннего детства он испытывает непреодолимый
ужас перед болезнями, перед больными, это единственная его слабость. Я знаю
его уже много лет. О, мне известно, что он не обращал на меня все это время
никакого внимания, но я следила за ним, наблюдала, изучила его. Он привык
все делать по-своему, он хочет всегда быть победителем, всегда и во всем.
Нет никакой надежды, княгиня. Он никогда не впустит бедную малютку к себе в
душу.
— От него этого и не требуется, — почти простонала Франческа,
переполненная рвущимся наружу гневом. — Он уже потерял все.
Реакция Маши на поступок Стаха только придала ей решимости. Эта пожилая
женщина попыталась объяснить действия Стаха, оправдать их, будто им можно
было найти оправдание.
— Я ухожу, Маша, и забираю детей с собой. Никто меня не остановит,
предупреждаю вас. Он лгал мне, заставил меня поверить, что моя дочь умерла.
Он украл у меня моего ребенка. Если я не защищу ее, кто знает, какие ужасные
веши он еще вытворит. Подумайте, что он сделал, Маша, подумайте, кто он
такой после этого. Я больше не желаю его видеть и уеду до его возвращения из
Лондона. Единственное, о чем я вас прошу, — не говорите никому ничего,
пока я не уеду.
Глаза Маши наполнились слезами.
— За кого вы меня принимаете? У меня когда-то тоже был ребенок, он
умер, но во мне бьется материнское сердце, княгиня. В любом случае вы не
справитесь без меня. Подумайте сами, как вы одна сумеете ухаживать за двумя
детьми? Я еду с вами.
— О, Маша, — вскричала Франческа, — я надеялась, что вы это
скажете, но сама никогда не решилась бы попросить вас оставить его.
— Я ему не нужна, а вам необходима, — с твердой уверенностью
произнесла Маша.
Франческа потратила целый день, чтобы с помощью скучного и безразличного
клерка оформить паспорта в американском посольстве в Женеве, приобрести
билеты на самолет в Женевском туристическом агентстве, вернуться в Лозанну и
получить в банке большую сумму денег по чеку, после чего поспешила назад на
виллу собрать вещи. Она почти ничего не взяла для себя, кроме дорожного
наряда, но зато набила два больших чемодана вещами Дэзи и разными припасами
для нее на первое время. Она достала все свои драгоценности и оценивающе
взглянула на них. Нет, она больше не жена человеку, который подарил ей все
это. А ее сад из цветов Фаберже в хрустальных вазочках? Да, это пришло из
иной жизни, жизни без лжи, и они, несомненно, поедут с нею. А это яйцо из
ляпис-лазури с бриллиантовой короной Екатерины Великой и рубином внутри? Да!
Его подарили ей, когда она носила близнецов, и оно, несомненно, тоже
принадлежит ей. Франческа убрала вазочки и яйцо в футляры и сунула сверток в
баул.
Все ее действия в тот день отличались необыкновенной легкостью, точностью и
неутомимостью. Тлевший в душе неукротимый гнев, словно вечный двигатель,
придавал ей силы. Ее энергия не знала предела, мозг работал в десятки раз
быстрее обычного, она вся была как огонь, рвавшийся наружу, всей душой
стремившаяся приблизить тот момент, когда ее дети окажутся вместе с ней в
полной безопасности. Может быть, ей стоит дать телеграмму Мэтти Файерстоуну,
чтобы тот встретил ее в Лос-Анджелесе? Нет! Никто не должен ничего знать о
ее побеге до тех пор, пока она не окажется в пути.
Она сумела ответить еще на один вечерний звонок Стаха, сохранив совершенно
те же интонации, что и накануне, чему немало удивилась сама. Но потом всю
ночь проходила взад и вперед по спальне, бросая мужу горькие упреки и
проклятия. Человек, совершивший подобное, заслуживает смерти. Как чудовищно
мало, оказывается, она знала его, как доверчива была, как легко позволила
ему обмануть себя, играть собой, словно пешкой на шахматной доске. Как она
ненавидела его!
Следующим утром Франческа позвонила доктору Аллару и предупредила, что через
два часа посылает няню к мадам Гудрон забрать ребенка. Не будет ли доктор
столь любезен, чтобы позвонить этой даме и попросить ее собрать и потеплее
одеть Даниэль к определенному часу? Да-да, это такой особенный день для нее,
она очень счастлива и взволнованна. Да, доктор совершенно прав, это чудесный
день. Да, она передаст князю наилучшие пожелания. Как это любезно с его
стороны!
Точно через два часа Франческа с Дэзи на руках сидела в глубине такси и
поджидала Машу, отправившуюся в маленький домик, у которого они
остановились. Никто не смог бы признать в этой женщине в темных очках,
одетой в мешковатое дорожное пальто и низко надвинутую шляпу, без всяких
следов косметики на лице и с собранными в узел на затылке волосами, ту
ослепительно красивую особу с распущенными, развевавшимися на ветру
локонами, которая всего полтора года назад по прибытии в Шербур весело и
беззаботно отвечала на приветствия поклонников.
Пять минут спустя появилась Маша, помахав на прощание женщине, стоявшей в
дверях с приветливо поднятой рукой. Как только такси тронулось в направлении
аэропорта, Франческа и Маша поменялись детьми. Франческа отогнула край
одеяла, в которое была завернута Даниэль, и открыла личико ребенка. Какая же
она крошечная! И какая невероятно хорошенькая. Серебристые светлые волосы в
очаровательных завитушках, серьезное, немного грустное, но удивительно
родное личико. А эти глаза, бархатисто-черные, напоминающие лепестки
анютиных глазок, глаза Дэзи! И все же это была кукла, просто маленькая кукла
по сравнению с Дэзи. Стоп, сравнивать их — это как раз то, чего ей больше
никогда, ни при каких обстоятельствах не следует делать!
Франческе оказалось достаточно одного взгляда, чтобы навсегда полюбить и
отныне защищать своего ребенка, хорошо зная при этом, что, какое бы счастье
ни сулило ей будущее общение с Даниэль, оно всегда будет овеяно запрятанной
в глубине души безмерной грустью.
6
Никто из слуг не осмелился сказать ни единого слова своему хозяину. Лицо
Стаха Валенского все время, пока он занимался продажей громадной виллы в
Лозанне и перебирался вместе с прислугой в Лондон, было постоянно искажено
гримасой боли, делавшей его почти неузнаваемым. Даже в разговорах между
собой они лишь шепотом решались обменяться короткими неудоменными репликами.
Необъяснимое исчезновение княгини с Машей и Дэзи настолько поколебало их
чувство уверенности в завтрашнем дне, что слуги старались многого не
замечать и не думать об этой загадке. Обычная семейная ссора, убеждали они
себя, которая разрешится так же внезапно, как и вспыхнула.
Стах ничего не мог поделать. Любые действия, предпринятые им, чтобы отыскать
Дэзи, неизбежно стали бы достоянием гласности, и тогда вся история выплыла
бы наружу. Он был абсолютно убежден в своей правоте, но, даже будучи
закованным в броню презрения к общественному мнению, не мог не признать, что
большинство этих людишек, позволявших слепому случаю управлять их ничтожными
жизнями, никогда не поймут его и осудят за то, что он проделал с Даниэль. Им
не понять, насколько он был прав тогда, насколько он остается правым и
теперь. Эта ситуация не может длиться долго, убеждал он себя. Франческа
действовала под влиянием эмоций, минутного порыва чувств, но скоро она
опомнится, придет в себя и поймет, что он всего лишь управлял событиями ради
нее самой, ради Дэзи, что он выбран единственно разумное, верное решение,
которое гарантировало счастливую жизнь для всех троих.
Стах все еще не имел представления о том, где находится Франческа. Когда он
вернулся из Лондона и обнаружил ее исчезновение, ему удалось проследить ее
путь только до Лос-Анджелеса. Он позвонил Мэтти Файерстоуну. Если у кого и
можно было получить какую-то дополнительную информацию, так это у ее бывшего
агента.
Мэтти с плохо скрываемым презрением к Стаху сообщил ему, что обе — это он
подчеркнул — его дочери прекрасно себя чувствуют. Даниэль уже может пару
секунд отлично держать головку. Дэзи? Ах да, Дэзи, она уже научилась сидеть
и говорить
мама
, но вот Даниэль, та просто изумительная девочка. Мэтти
готов поклясться, что она стала узнавать его и улыбаться ему после третьей
их встречи.
Стах говорил с Мэтти крайне холодно, стараясь не давать собеседнику проводов
для новых насмешек. Не желает ли Франческа встретиться с ним? Может ли он
написать ей? Между ними произошло недоразумение, которое необходимо
выяснить.
— Ну, так вот, — сказал Мэтти, наслаждаясь представившейся ему
возможностью проявить характер, — ничто в мире не заставит меня
сообщить вам, где они находятся. Они в полной безопасности, здоровы и не
голодают — вот все, что я уполномочен вам сообщить, и это больше того, чего
вы заслуживаете.
Прошло несколько месяцев. Стах приехал в Калифорнию, но Мэтти по-прежнему
упорствовал: он, мол, выполняет указание своей клиентки, и мистер Валенский
ничего от него не добьется. Конечно, если он пожелает, то может подать в суд
на развод и осчастливить тем самым газеты. Им давненько не приходилось
лакомиться подобными скандальчиками.
Новый, 1953 год Стах встретил один в своем огромном лондонском особняке. Его
жена и ребенок отсутствовали уже четыре месяца, а он оказался узником в
собственном доме. Он понимал, что его появление на публике без Франчески
даст повод для сплетен. Он уже неоднократно получал по телефону заявки
британской прессы на интервью с Франческой. Его уверяли, что всем интересно
узнать, нравится ли бывшей кинозвезде, ставшей княгиней, жизнь в Лондоне.
Они все настаивали на том, чтобы снова сфотографировать ее вместе с Дэзи. Их
семейный портрет на обложке журнала
Лайф
уже несколько месяцев пользуется
успехом. Стах с трудом отделался от них, приведя какие-то заслуживающие
доверия доводы. Однако он понимал, что очень скоро все его отговорки
потеряют всякий смысл и газетчики начнут каждый день следить за его домом в
надежде засечь няню с ребенком в коляске.
Стах улетел в Индию, где сезон поло был в самом разгаре, но сам он на сей
раз не играл. Там в его распоряжении были дворцы, в которые газетчики даже
не мечтали быть допущенными, а их хозяева, местные магараджи, были рады
принять старого друга. Калькутта дала ему безопасное пристанище на весь
январь, а февраль и март он смог бы провести в Дели, Бомбее и Джайпуре. Но
куда ему податься весной?
К апрелю Стах понял, что с него довольно, и объявил, что они с Франческой
разошлись и она вернулась обратно в Соединенные Штаты. Нет, он не планирует
развода, заявил он, и ему больше нечего добавить. Через неделю вся эта
история, не подпитываемая дополнительной информацией, сошла со страниц
газет, и вскоре о ней забыли.
Летом 1953 года Стах начал играть в поло. Чтобы занять себя, он с головой
ушел в закупки новых пони и организацию конюшни в графстве Кент, чтобы
лошадки были у него под рукой, когда он жил в Лондоне. Он продал свои старые
британские истребители
Глостер-Метеор
и
Де Хэвиленд-Вампир
,
приобретенные после войны, и купил аргентинский реактивный истребитель
Пульки
последней модели, оснащенный двигателем
Дервент
фирмы
Роллс-
Ройс
. Позже ему удалось раздобыть самый современный из имевшихся на рынке
реактивных истребителей
Локхид-ХР80
. Стах придумывал для себя разные
объяснения, почему продолжает летать на этих самолетах — ради пилотской
лицензии, для развлечения, отдыха, но ни за что не признался бы даже самому
себе, что все эти годы, после того как Франческа ушла от него, он в глубине
души жаждал, чтобы началась новая война. Только в воздушной дуэли с
настоящим противником, в бою, грозящем неотвратимой гибелью, он мог обрести
то освобождение, которого жаждала его душа. А пока всюду, куда ни падал его
взгляд, были девушки, соблазнительные девушки в самом расцвете юности. Но
завоевание их сердец требовало так мало усилий, а их капитуляция приносила
столь ничтожное удовлетворение, что он сам порой с недоумением спрашивал
себя, зачем ему эти хлопоты.
Анабель де Фурман относилась к той редкой породе женщин, которых
современники называют великими куртизанками. Немногие обыкновенные женщины
решались соперничать с ее шармом, разящим наповал мужчин. Ее нельзя было
назвать красавицей, у нее отсутствовало то, что принято называть
шиком
, и
она была уже немолода, приближаясь к своему сорокалетию. И тем не менее в
течение всей сознательной жизни, начиная с ее девятнадцати лет, немало
богатых и знатных мужчин жертвовали состоянием ради удовлетворения ее
прихотей. Короткое замужество в ранней юности убедило ее, что роль любовницы
намного привлекательнее роли жены. Обольстительные молодые женщины часто и с
недоумением спрашивали друг друга, в чем секрет обаяния Анабель, но лишь
мужчина, поживший с ней, мог дать правильный ответ.
Анабель умела окружить мужчину, которому принадлежала, необыкновенным, самым
изысканным комфортом. Обладая ею — а она могла принадлежать только очень
богатому мужчине, — он вступал в ранее не изведанную страну гармо-нии,
легчайшую, приправленную добрым юмором атмосферу безмятежности времен
правления Эдуарда VII.
Анабель считала необходимым находить лучших поваров в Лондоне. Она содержала
свой дом с таким непревзойденным искусством, что ни один мужчина не был даже
в состоянии понять, почему обстановка ее дома действует на него столь
расслабляюще. Просто любой из них ощущал, что все его проблемы и
неприятности остаются за порогом жилища Анабель. Она не знала, что такое
нервы, у нее полностью отсутствовали какие-либо комплексы, фобии или мании,
она никогда не бывала не в духе, не испытывала депрессий, не бывала
раздраженной или вспыльчивой. Она обладала железным здоровьем, и никому не
приходилось слышать от нее жалоб более серьезных, чем сетования по поводу
сломанного ногтя. Никто никогда не слышал, чтобы она говорила раздраженным
тоном, хотя в ее доме царила абсолютная диктатура. Прислуга знала, что ее
приказы не подлежат обсуждению.
С ней никогда не бывало скучно. Вряд ли ее можно было счесть остроумной, но
она всегда бывала весела. Она никогда не могла запомнить сути анекдота и
хохотала, когда мужчина в десятый раз рассказывал одну и ту же забавную
историю, будто слышала ее впервые. Ее смех, щедрый, откровенный,
обворожительный, согревал собеседника, подобно приветливому теплу камина. Ее
нельзя было назвать хитрой и расчетливой, но она всегда инстинктивно
угадывала мотивы поступков других людей. Она не была слишком умна или
образованна, но, произнося самые бесхитростные фразы, умела так смотреть на
собеседника, что ее слова приобретали необыкновенную значительность. Она
всегда задавала мужчине именно тот вопрос, на который ему больше всего
хотелось ответить. Неизвестно, чем можно объяснить то чувство абсолютного
согласия с ее мыслями, возникавшее у мужчин при беседе с нею, — то ли
неповторимым, сугубо индивидуальным тембром ее голоса, то ли внутренним
ритмом произносимых ею фраз, — но мужчины всегда стремились к интимным
разговорам с Анабель с тем нетерпением, которого никогда не испытывали,
ожидая беседы с глазу на глаз с намного более блестящими и остроумными
собеседницами, чем она.
Анабель де Фурман обладала тем счастливым сочетанием черт, которое при
вполне средних внешних данных делало ее настоящей красавицей. У нее были
безукоризненные кожа и зубы, а ее прямые, рыжеватые, в тициановском стиле,
волосы всегда сияли невероятной чистотой. Губы раскрывались в широкой
улыбке, носик был довольно длинный, а приятные серо-зеленые глаза
примечательны... разве только своей добротой. Ее мягкое, гибкое тело всегда
было столь ухоженным и благоухавшим, что никто не обращал внимания на ее
несколько излишнюю полноту. У нее была роскошная грудь и полные бедра, но ни
один мужчина не замечал ее довольно-таки короткой талии.
Ее единственное в жизни замужество уже в шестнадцать лет оказалось ошибкой,
и Анабель решила, что никакие деньги не компенсируют ей скуку семейной
жизни. После того как в девятнадцать она развелась с мужем, ее подобрал
первый в ее жизни мужчина, обладавший достаточным состоянием, чтобы
позволить себе безумные тайные траты на ее содержание. Он был членом палаты
лордов и давним приятелем ее деда, видным шестидесятилетним мужчиной,
которому она сохраняла верность последние десять лет его жизни, ставшие для
него самыми лучшими из всех прожитых. Он многому научил ее, открыв
соблазнительные детали, составившие впоследствии ее подлинное призвание.
Именно он терпеливо обучал ее сложному искусству настоящего знатока и
ценителя вин, пищи, хороших сигар, нанял для нее в качестве горничной умную
француженку, водил в магазин
Филлипс
на Бонд-стрит и учил, как выбирать
самое лучшее георгианское серебро, втолковывал, почему тусклый блеск
бриллиантов старинной огранки смотрится лучше, чем самые роскошные
современные ювелирные изделия от Картье. За годы, проведенные с ним, Анабель
поняла, что старые аристократические состояния — именно то, что ей нужно.
Она ненавидела всех нуворишей, и ее окружение всегда составляли люди, несшие
на себе неизгладимый отпечаток старых добрых времен.
Анабель поздно просыпалась, завтракала в одиночестве и большую часть
светлого времени суток проводила, отлаживая и без того безупречно
функционировавший механизм своего дома. Она часто устраивала у себя приемы,
собирая небольшие компании в интересных сочетаниях. Мужчин всегда приглашал
ее покровитель, а женщин — сама Анабель. Это были женщины непременно
хорошего происхождения — или по крайней мере казались таковыми, обычно не
англичанки и не из лондонского высшего общества. Все многоопытные,
изощренные, лишенные предрассудков и обольстительные. Анабель подбирала их с
таким же искусством, с каким подбирают драгоценности
на выход
, чтобы они
составляли единый ансамбль. Ее приемы представляли собой восхитительный клуб
для избранных, очень важных персон, а существование ее сообщества хранилось
в глубокой тайне. Если же Анабель нуждалась в подружке, чтобы обсудить свои
сугубо женские дела, что случалось нечасто, то она всегда могла рассчитывать
на любую из женской половины своего преданного, но несколько необычного
кружка.
Удивительно, но Анабель никогда не выглядела шикарной или даже просто
элегантной в своих дорогих дневных одеяниях. Она знала это, и ни малейшим
образом не беспокоилась на этот счет. Ее лучшее время наступало вечером, при
искусственном освещении в ее собственном доме. Вот тогда она становилась
поистине восхитительной. Анабель не слишком занимал секс сам по себе. Она
была профессиональной куртизанкой, а не распущенной любительницей из числа
тех, что кажутся довольно эффектными, но вечно гонимы неудовлетворенной
страстью, постоянно влюбляются и попадают во всевозможные истории. Самое
худшее, что могло с ней произойти, и она прекрасно это понимала, так это
если бы она влюбилась по-настоящему. Любовь — вовсе не по ее части. Она
смотрела на молодых и пылких мужчин как на школьников, на которых не стоит
тратить бесценное время.
После смерти своего первого покровителя Анабель в свои двадцать девять лет
оказалась владелицей довольно значительного состояния, доставшегося ей в
качестве щедрого дара, но все же не вполне отвечавшего ее потребностям. Тот,
достаточно скромный по ее представлениям, образ жизни, что она вела,
требовал поразительно много денег. Ей принадлежал также на правах аренды на
ближайшие восемьдесят лет довольно обширный дом на Итон-сквер, со стороны
фасада с колоннами представлявшийся ее соседям точно таким же, как
большинство других домов в Белгрейв, но внутри отделанный с таким комфортом,
какой мало кто из них мог себе позволить. Этот дом, отделанный в серо-
зеленых тонах, несмотря на более чем значительное присутствие в нем Анабель,
на все ее букеты цветов и серебро, тем не менее оставался сугубо мужским.
Анабель принялась строить планы на будущее. У нее не было никакого желания
снова выходить замуж, поскольку это представлялось ей невероятно скучным
занятием.
С большим удовольствием, если бы подвернулась такая возможность,
я бы завела ребенка или двоих, — думала Анабель, — но возиться с
детьми, наверное, еще скучнее, чем замужняя жизнь
. Она знала о своих
скромных данных не хуже любой из женщин, которые, перемывая ей косточки за
ленчем, возмущались, будучи не в состоянии понять, почему их мужья и
любовники находят ее столь привлекательной. Но ей также была известна
простая истина, недоступная всем этим дамам: она умела давать простое
человеческое счастье самым умным и сложным мужчинам.
Я — великая куртизанка
в эпоху, когда куртизанки вышли из моды? Вздор, — думала
Анабель. — Я отношусь к тому классическому типу, что годится на все
времена
. У нее не было ни малейшего сомнения в том, что тот день, когда
женщины ее типа перестанут пользоваться спросом, станет последним днем
цивилизации, как она ее понимала. Ну а пока — будь что будет!
Не спеша, наслаждаясь самой возможностью выбора, Анабель ожидала появления
нового покровителя, отклоняя любые предложения, не отвечавшие ее
привередливому вкусу. В последующие десять лет она принадлежала еще троим,
сменявшим друг друга мужчинам, каждый из которых заслуживал не меньшего
уважения, нежели покойный лорд, ее воспитавший. Ее личное состояние за это
время не выросло, поскольку все трое ее покровителей были еще в добром
здравии, а в качестве подарков она принимала только драгоценности или
картины, но годы инфляции и подъема курса валюты она пережила, абсолютно не
нуждаясь в деньгах. Ко времени последнего экономического спада в 1955 году
ей исполнилось тридцать девять лет, и в тот период ни один мужчина не мог
похвастать тем, что она принадлежит ему.
— Анабель?
— Салли, милая Салли, как поживаете?
Анабель сразу узнала типично американскую манеру говорить скороговоркой,
отличавшую Салли Сэндз. Это была она, легкомысленная, забавная Салли,
лондонский редактор американского журнала мод. Она вечно куда-то спешила,
умудряясь по пути расторгнуть свою очередную помолвку. За последние два года
она была помолвлена шесть раз.
—&n
...Закладка в соц.сетях
